je te déteste

Никита и Артем по прежнему смотрели друг на друга. Молча. Долго. В этой тишине было что-то особенно тяжелое. Не уютное, не спокойное — наоборот, давящее, как будто воздух в комнате стал гуще и холоднее. Артем чувствовал, как внутри все неприятно сжимается, как по спине медленно ползет холод, а в голове, еще не до конца проснувшейся, начинают всплывать обрывки вчерашнего дня. Рваные, грязные, беспорядочные. Слишком живые, чтобы их можно было просто отмахнуть. Мать. Ее голос. Резкий, злой, почти сорванный крик Артема, от которого у него тогда внутри все оборвалось. Не просто слова — удар. Такой, после которого еще долго не можешь нормально вдохнуть. Дверь. Хлопок. Пустота, оставшаяся после, такая оглушающая, что хотелось зажать уши и все равно не слышать ее. Потом — экзамен. Белый лист. Чужие лица. Сухой свет аудитории, от которого резало глаза и становилось только хуже. Он помнил это плохо, как будто все происходило не с ним, а с кем-то другим, но ощущение провала, липкого и мерзкого, осталось. Оно сидело где-то под ребрами и не отпускало, как будто все это время только и ждало момента, чтобы снова напомнить о себе. А потом — Дафна. Ее волосы. Запах духов. Слова, которые почему-то всплывали в памяти слишком отчетливо, слишком ярко, будто мозг нарочно цеплялся именно за это, за самые ненужные детали. И этот, блядский, поцелуй. Слишком живой. Слишком настоящий, для того чтоб его забыть. От него внутри все неприятно сжалось, будто кто-то резко и грубо сдавил сердце в ладони. Артем смотрел на Никиту и чувствовал, как по спине медленно ползет холод. Он не знал, сколько прошло времени. Секунда. Минута. Вечность. Все смешалось в одно вязкое, тяжелое ожидание, в котором не было ни воздуха, ни спасения. Никита все еще молчал, сонно и непонимающе глядя на него, будто пытался понять, что вообще происходит и почему Артем выглядит так, словно его только что ударили под дых. И в этом взгляде не было ничего обвиняющего — только усталость, растерянность и какая-то почти детская попытка собрать картину мира из того, что перед ним сейчас лежало. Артем же вдруг понял одну вещь так ясно, что стало почти физически больно. «Я ему изменил» Мысль ударила резко, без предупреждения. Он даже не сразу понял, что это именно мысль, а не что-то сказанное вслух внутри собственной головы. Она просто вспыхнула в сознании, как оголенный провод, и от этого по всему телу прошел неприятный, ледяной ток. «Я ему изменил.» И от этого стало еще хуже. Потому что Никита все так же просто смотрел на него. Ничего не знал. Ничего не понимал. И, кажется, даже не догадывался, что в эту самую секунду между ними уже что-то сломалось. Или все таки догадывался. Не громко, не с треском — тихо, почти незаметно, но от этого не менее страшно. Артем сглотнул. Не отвел взгляда. Не смог. Никита чуть нахмурился, все еще не проснувшись до конца, но больше не стал мучать его вопросами. Только молча потянулся к тумбочке, взял бутылку минералки, поставил ее рядом с кроватью, потом, будто по инерции, придвинул тазик — на случай, если Артему станет совсем плохо. Все это он делал медленно, с той же бессмысленной, уставшей сосредоточенностью человека, который уже давно не понимает, что происходит, но все равно продолжает действовать на автомате. После этого Никита, не сказав ни слова, лег рядом. Просто улегся на спину и уставился в потолок, будто все происходящее его больше не касалось. Но даже в этом было что-то странное: он не выглядел равнодушным, скорее окончательно вымотанным, как будто бессонная ночь выжала из него все силы и оставила только тупое, тяжелое ожидание. Он лежал неподвижно, с одной рукой поверх одеяла, и смотрел в потолок так, словно там мог найти хоть какой-то ответ. Артем в это время чувствовал, как к нему медленно подкрадывается час расплаты. Не сразу. И Не резко. А именно медленно, неотвратимо, как что-то, что уже началось, но пока еще не успело окончательно обрушиться. И от этого становилось только страшнее. Потому что хуже всего было не то, что правда вот-вот всплывет. Хуже всего было то, что Никита пока еще ничего не знает. Пока еще. И Артем, лежа в этой тишине рядом с человеком, которому он уже успел все испортить, вдруг понял, что дальше будет только хуже. Что молчание больше не спасает. Что каждое следующее мгновение делает все тяжелее. И что день, который начался с чужого недоумения, очень скоро превратится в нечто куда более страшное. И от этого становилось только страшнее. Лыткин нашел конверт еще утром — пустой, смятый, с грязным уголком, будто его несколько раз роняли и потом торопливо поднимали, узнав его лишь по его же написанной надписи. Сначала просто молча посмотрел на него, потом убрал на тумбочку и до сих пор так и не придумал, как начать этот разговор. Поэтому они оба лежали рядом и молчали, а от этой тишины уже начинало мутить. Артем лежал неподвижно, уставившись в потолок, и выглядел так, будто любое лишнее движение сейчас окончательно все испортит. Он боялся даже открыть рот. Боялся сказать что-нибудь не то. Боялся, что если начнет объясняться, то только сильнее запутается и станет еще хуже. Никита повернул голову и посмотрел на него. Не зло. Не резко. Просто долго, внимательно и с такой отчаянной усталостью, что Артему стало еще тяжелее дышать. — Ты мне объяснишь? — Тихо спросил он наконец. Артем напрягся всем телом, но не ответил. Никита чуть приподнялся на локте. — Я утром нашел это. — Сказал он, кивнув в сторону тумбочки. Артем сглотнул. — Никит… — Подожди. — Так же тихо перебил тот. — Просто скажи мне. Он не повышал голос. Не давил. Но в этом спокойствии было столько напряжения, что от него хотелось спрятаться. Артем медленно повернул голову, посмотрел на него и тут же отвел взгляд. — Это… конверт. Никита молча ждал. Никита прикрыл глаза на секунду, будто собирался с мыслями. — Я понял. — Где деньги? Артем закрыл глаза. Вот теперь уже не получалось сделать вид, что ничего не произошло. — Я… — Он запнулся, потом выдохнул. — Я взял. Никита не ответил сразу. Только смотрел на него, не моргая, и в этом взгляде было не раздражение — только растерянность и какая-то почти болезненная надежда, что сейчас все окажется не так страшно. — Все? — Спросил он после паузы. Артем молчал слишком долго, и этого хватило вместо ответа. Никита медленно сел ровнее, опираясь спиной о стену. — Зачем? Артем сжал пальцы в кулак под одеялом. — Мне надо было. — На что? — Никита.. — На что, Артем? В голосе Никиты дрогнуло что-то совсем тонкое, почти сломанное. Не злость — страх. Страх услышать ответ и не суметь с ним справиться. Артем снова замолчал. Потом, все таки, выдавил. — Я их пропил. Никита чуть нахмурился, но не перебил. Артем говорил плохо, сбивчиво, будто сам не до конца верил в то, что произносит. — Я думал, успею остановиться. Думал, что просто немного возьму, а потом верну все обратно. Потом еще, потом еще. Я не собирался все тратить. Просто, не получилось. Никита смотрел на него долго и молча. В его лице не было злости. Только усталость, растерянность и отчаянное нежелание верить в то, что это правда. — Как это вышло, Тем? — Никита расстроенно выдохнул, по прежнему смотря то на Артема, то на конверт, уже, пустой. Пустой как и кажется, сам Никита. Артем только сжал зубы и кулаки, ну не мог он из себя вытянуть ни слова, помнил все безумно смутно. — Меня мама, вынудила. — Вспомнил Ануфриев, прислушиваясь к каждому слову, лишь бы не сказать лишнего. От этих запинок Никита и понял, что это не просто «взял и пропил» Что было дальше, наверное, Никиту пугало больше. Он вдруг вспомнил, как Ануфриев еще по пьяной лавочке, когда был еще разговорчивый, хотел что то сказать, явно, что то не приятное, но Никита успел его остановить. Теперь стало еще страшнее. — А что с экзаменом, Артем, ты там был? — Никита сам не понимал, зачем вообще спросил. Ответ он, кажется, уже получил еще часов в шесть утра. Но внутри все еще жила какая-то глупая, детская надежда, что это был обычный пьяный бред. Что Артем тогда просто нес какую-то чушь. Что утром они оба были слишком убитыми, чтобы понимать, о чем говорят. Что сейчас он усмехнется и скажет: «Да все нормально. Сдал». — Был. — Артем отвел взгляд. И в ту же секунду память ударила его так резко, что внутри болезненно сжалось. Белый длинный коридор. Запах дешевой краски. Чьи-то голоса. Он сидит возле кабинета, держась рукой за стену. Перед глазами все плывет. Кто-то спросил, в порядке ли он. Он даже не ответил. Пытается подняться. Делает всего пару шагов. Дальше только мерзкий вкус во рту. Холодный кафель под коленями. Чьи-то ботинки прямо перед лицом. Потом еще голоса. Слишком много голосов. Кто-то открывает окно. Кто-то отворачивается. Кто-то смеется. Он помнил только обрывки. Как преподаватель смотрел на него с каким-то усталым разочарованием. И как ему самому хотелось просто исчезнуть. Раствориться. Провалиться сквозь этот чертов пол. Лишь бы перестать чувствовать все это. Артем медленно моргнул, будто только сейчас вернулся обратно в комнату. Ему стало до смешного неловко. Настолько, что он даже не смог поднять глаза на Никиту. — Все совсем плохо, да? — тихо спросил Никита. Артем сглотнул, потом выдохнул и, не глядя на него, почти шепотом сказал. — Не сдал. — Слова вышли короткими, сухими и от этого только ещё более жалкими. Он помолчал и добавил совсем тихо, будто это могло хоть как-то смягчить правду. — Вообще не сдал. — И сразу же стало еще стыднее. Потому что теперь уже не оставалось никакой дурацкой надежды, что все можно списать на недопонимание или пьяный бред. Он правда облажался. По-настоящему. — Меня даже слушать толком не стали.— Глухо продолжил Артем, все так же не поднимая глаз. — Я пришел туда в таком состоянии, что там и без слов все было понятно. — Он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Позорище, да? Никита молчал. И от этого молчания Артему становилось только хуже. — Я знаю. — Выдавил он наконец. — Не надо ничего говорить. Я сам понимаю. Он все-таки заставил себя поднять взгляд, но тут же снова отвел его, не выдержав лица Никиты. — Мне перед тобой стыдно. — Признался он почти шепотом. — Очень. — За что? — За все это. За то, что ты сейчас сидишь и слушаешь, как я вновь облажался. —Он нервно провел ладонью по лицу. — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Никита все еще молчал, только смотрел на него внимательно, без насмешки и без осуждения. И от этого Артему окончательно стало хуже. Потому что оправдаться было уже нечем. А это еще не вся правда. — Артем. — Никита наконец подал голос, и в этом коротком слове не было ни злости, ни привычной насмешки. Только усталость. И еще что-то настороженное, от чего Артему стало только хуже. Он тут же отвел взгляд. Не резко — наоборот, почти виновато, будто сам факт того, что он вообще поднял глаза, уже был лишним. Никита это заметил. И тоже замолчал. Пару секунд он просто смотрел на Артема, потом нахмурился и медленно покачал головой, явно не понимая, что вообще перед ним происходит. — Ты чего? Артем напрягся так, будто сейчас услышит не вопрос, а приговор. Но Никита не торопился. Он продолжал смотреть на него с тем же странным, тяжелым непониманием, будто пытался собрать из обрывков хоть какой-то смысл и не мог. — Ты сейчас не мне должен стыдиться. — Сказал он наконец, но уже без уверенности, словно сам не был до конца уверен, что попал в точку. Артем моргнул и снова отвел глаза. — А кому тогда? Никита помолчал. — Себе, наверное. — Ответил он после паузы, но голос прозвучал сухо и как-то неубедительно. — Хотя я вообще не понимаю, что у тебя сейчас в голове. Артем сжал пальцы так сильно, что побелели костяшки. — Я облажался. — Глухо сказал он, не поднимая головы. — Сильно. Перед тобой. — Это я уже понял. — Никита нахмурился еще сильнее. — Но ты ведешь себя так, будто я должен догадаться о чем-то еще. Артем ничего не ответил. И именно это Никиту окончательно сбило с толку. Он чуть наклонился вперед, уперся локтями в колени и посмотрел на него уже почти в упор. — И на работу, ты тоже не пошел? Ануфриев молча кивнул. Никита выдохнул через нос, явно раздраженный не самим фактом, а тем, что из Артема приходилось вытаскивать каждое слово клещами. — Ну и? — Спросил Никита. — Что случилось-то? Артем замер окончательно. Словно внутри что-то оборвалось и стало пусто. Он открыл рот, но не нашел ни одного слова. Не нашел даже силы соврать. Не нашел в себе смелости сказать правду — что был у Дафны. Что весь вечер и всю ночь провел не там, где должен был. Что вместо работы, вместо экзамена, вместо хоть какой-то нормальной жизни он снова оказался втянут в чужую, слишком знакомую ему тьму. От одной этой мысли во рту стало сухо. Пальцы на коленях сжались еще сильнее. Он опустил глаза, будто если не смотреть на Никиту, то и отвечать не придется. Но молчание уже сказало слишком много. Никита это заметил. Его лицо чуть изменилось — не резко, не с упреком, а с тем самым непониманием, которое только сильнее давило. — Артем? Тот едва заметно покачал головой. Не «нет». Не «не спрашивай». Просто — не могу. И Никита, кажется, понял только одно: что Артем не хочет отвечать. Но не понял почему. Не понял, что именно его так перекосило. Не понял, что он вообще должен из этого вынести. — Ладно. — Сказал он после паузы, но в голосе не было ни облегчения, ни сочувствия. Только растерянность. — Потом. Артем все еще молчал. И именно это начало раздражать Никиту сильнее всего. Не экзамен. Не работа. Не пропущенная смена. А то, что человек, который обычно хотя бы пытался отшутиться, сейчас сидел перед ним совершенно неподвижно, с таким видом, будто его придавило чем-то, о чем он не собирался говорить вообще никогда. — Ты сейчас не обязан мне все выкладывать. — Добавил Никита уже жестче, чем хотел. — Но и сидеть так, будто я должен сам все понять, тоже не надо. Артем медленно поднял на него глаза. И тут же снова отвел. Никита это увидел и только сильнее нахмурился. — Да что, блять, с тобой? Артем сжал челюсть. — Ничего. Ответ вышел слишком тихим, слишком пустым. Никита посмотрел на него так же — долго, тяжело, с тем же непониманием, которое уже начинало злить и его самого. — Ты вообще на человека не похож сейчас. Артем вздрогнул, но ничего не ответил. Он только еще ниже опустил голову, будто хотел исчезнуть прямо на месте. Никита провел ладонью по лицу и устало выдохнул. — Я не понимаю. — Признался он наконец. — Ты экзамен завалил, ок, на работу не пришел, ладно, еще что-то было? Артем молчал. И это молчание было хуже любого ответа. Никита смотрел на него все так же, уже без злости, но и без понимания. Просто как на человека, который вдруг закрылся наглухо и оставил его с этим тупым, вязким ощущением, что он что-то упускает, но не может понять что именно. — Ты можешь нормально сказать, что случилось? Тот едва заметно покачал головой. Не потому что не хотел. Потому что не мог. И Никита это видел. Но не понимал. — Ладно. — Сказал он после долгой паузы, и в этом «ладно» не было ни тепла, ни поддержки. Только усталое бессилие. Артем сжал челюсть. Ему хотелось провалиться сквозь пол. Потому что Никита смотрел на него не как на идиота и не как на лжеца. Хуже. Как на человека, который явно сломан, но упорно делает вид, что это не так. — Я не могу. — Выдавил Артем. Никита поднял на него взгляд. — Не можешь что? Артем сглотнул. В груди все сдавило так, будто там застрял камень. — Ничего не могу. — Сказал он почти шепотом. — Ни вспомнить, ни объяснить. Никита молчал. И в этом молчании было слишком много всего: недоверие, раздражение, тревога, усталость и что-то еще, от чего Артему стало совсем тошно. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — Спросил Никита наконец. Артем не ответил. Потому что понимал. И от этого было только хуже. Он выглядел так, будто его всю ночь били, а потом бросили где-то на обочине. Так, будто он не просто не пришел на работу и завалил экзамен, а исчез из собственной жизни на несколько часов и вернулся уже другим. И самое мерзкое было в том, что он сам не знал, что с ним произошло. Или знал. Но не мог сказать. — Как? Никита замолчал. Потому что сам не знал, как именно. Как будто Артем не просто облажался, а провалился куда-то глубже, чем мог объяснить. Как будто он сидел здесь не перед ним, а где-то очень далеко. Как будто между ними стояла стена, и Никита не понимал, из чего она вообще сделана. — Не знаю. — Честно сказал он. — Вот именно. Не знаю. Артем стиснул зубы. Ему было стыдно до тошноты. Стыдно за экзамен. За работу. За то, что он вообще сидит здесь и не может выдавить из себя ни слова. Стыдно за то, что Никита смотрит на него так же растерянно, как он сам смотрит в пол. И от этого легче не становилось вообще ни на секунду. Никита еще раз посмотрел на него — долго, тяжело, почти так же неловко, как Артем смотрел в сторону. Потом коротко выдохнул и откинулся назад. — Ладно. — Повторит он уже совсем глухо. — Я пытался. Артем не ответил. Он только сильнее сгорбился и уставился в пол, будто надеялся, что если не шевелиться, то все это как-нибудь само закончится. Но не заканчивалось. Никита молчал рядом и смотрел на него с тем же непониманием, с каким Артем избегал его взгляда. И от этого становилось только тяжелее.