je te déteste

К вечеру Артему стало совсем плохо. Не просто хуже — так, что Никита уже перестал ловить себя на мысли о чем-то еще. О деньгах, которые висели над ними, как тупой, злой камень. Об экзамене, который Артем уже проебал. О работе, из-за которой все и так уже трещало по швам. Все это — эти чертовы деньги, этот экзамен, эта работа, вся эта навалившаяся куча дерьма — вдруг отступило куда-то на задний план, стало мелким, почти несущественным, потому что перед глазами было только одно. Артем, который разваливался прямо на глазах. Никита уже даже не пытался мысленно раскладывать проблемы по полкам. Сейчас все это казалось чем-то из другой жизни. Какой-то чужой, далекой, почти нормальной жизнью, в которой еще можно было ругаться из-за бытовухи и строить планы. Сейчас же Никита только тяжело дышал, сидя рядом, и молча молился, чтобы все это оказалось сном. Чтобы он сейчас моргнул — и Артем снова будет обычным, живым, с привычной кривой усмешкой, с этим своим дурацким упрямством, с голосом, в котором еще есть силы на шутки. Но Артем не становился лучше. Он сидел на кровати, сгорбившись так сильно, будто хотел вдавиться в матрас и исчезнуть. Плечи у него были опущены, голова — тяжелая, почти бессильно свисала вперед. Лицо побледнело до какого-то болезненного, почти серого оттенка. Губы пересохли и потрескались. Под глазами залегли темные тени, а взгляд стал мутным, тяжелым, как будто он уже не совсем видел комнату перед собой. Будто смотрел сквозь нее. Сквозь Никиту. Сквозь все. Пальцы у него дрожали. Не заметно, не чуть-чуть — так, что это было видно даже издалека. Когда он тянулся к бутылке воды, рука у него дергалась, будто чужая. Когда он пытался удержать себя в сидячем положении, ладони соскальзывали по коленям. Когда он закрывал глаза, веки у него подрагивали, как у человека, который уже не может нормально держать собственное тело. Никита заметил это не сразу. Сначала просто сидел и смотрел, как Артем снова и снова делает один и тот же жалкий, изматывающий круг: глоток воды — резкий спазм — рывок к тазу, который Никита заранее поставил рядом с кроватью — сухие, рвущие горло позывы — и потом обратно, еще более бледный, еще более разбитый, будто из него по кускам вынимали последние силы. Вода не задерживалась в нем вообще. Стоило Артему сделать хоть пару глотков, как через минуту его снова выворачивало. Иногда почти сразу. Иногда он успевал кое как сесть и опереться локтями об кровать, — и только тогда резко сгибался пополам, зажимая рот ладонью, будто пытался удержать внутри хоть что-то, что уже давно не поддавалось никакому контролю. Никита каждый раз вздрагивал от этого звука. От сухого, болезненного кашля. От того, как Артем судорожно хватался за край таза. От того, как потом долго сидел, не разгибаясь, с опущенной головой, будто даже собственное тело было ему сейчас врагом. Желудок словно отказался от самого Артема. Не принимал ни воду, ни попытки прийти в себя, ни его упрямое молчание, ни жалкие усилия выглядеть хоть сколько-нибудь нормально. Все, что попадало внутрь, тут же выходило обратно, и от этого Артем становился только тише, слабее, пустее. С каждой новой попыткой он будто не восстанавливался, а наоборот — терял еще кусок себя. Как будто его не просто тошнило, а медленно, методично выдавливало из собственного тела. Никита смотрел на это и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, злой, бессильный ком. Ему было плохо. Не просто неприятно — именно плохо, до тошноты, до тяжелого, вязкого ощущения под ребрами. Потому что он не мог помочь так, как хотелось. Не мог взять и вытащить Артема из этого состояния одним словом. Не мог заставить его перестать дрожать. Не мог сделать так, чтобы тот вдруг выпрямился, вдохнул нормально и снова стал похож на себя. Он только и мог, что сидеть рядом. Держаться. Стиснув зубы. Сжав кулаки так, что белели костяшки. И не показывать, насколько ему самому страшно смотреть на это. — Может, хватит уже пить? Хули толку. — Глухо сказал он, когда Артем в очередной раз потянулся к бутылке Голос вышел не резким, а каким-то надломленным, усталым, почти чужим. Артем даже не ответил. Только посмотрел на воду так, будто она была не спасением, а очередной издевкой, и все равно сделал пару маленьких глотков — скорее по инерции, чем по желанию. Как человек, который уже не верит, что это хоть чем-то поможет, но все равно пытается, потому что больше ничего не остается. Через несколько секунд его снова скрутило. Он резко поднялся, пошатнулся, вцепился пальцами в край кровати и почти на ощупь добрался до таза, который стоял рядом. Никита даже не успел толком встать, как Артема уже согнуло пополам. Тело у него дернулось, плечи свело, и в комнате снова раздался этот мерзкий, рвущий тишину звук — сухой, тяжелый, болезненный, от которого у Никиты внутри все холодело. Он остался сидеть на месте, потому что на секунду просто не смог двинуться. Слышал, как Артема выворачивает. Слышал, как тот тяжело, рвано дышит, цепляясь за край таза. Слышал, как потом долго льется вода из крана — то ли он пытался прополоскать рот, то ли просто сидел, уткнувшись лбом в холодный край, не в силах даже поднять голову. Никита закрыл глаза и медленно выдохнул. Ему хотелось подойти, поддержать, сказать хоть что-то нормальное, не злое, не колкое. Но он понимал: сейчас любые слова будут лишними. Сейчас Артем не в состоянии ни слушать, ни отвечать, ни объяснять. Сейчас он вообще был не в состоянии быть кем-то, кроме человека, которого мутит от собственного тела. И от этого Никите становилось еще хуже. Потому что он видел: Артем не просто терпит. Он уже почти не держится. Он не играет в «все нормально», не упрямится из принципа, не делает вид. Ему действительно пиздец как плохо. Настолько, что даже сидеть ровно он не может. Настолько, что каждый новый глоток воды превращается в новую пытку. Настолько, что в его взгляде уже почти не осталось ни злости, ни привычного упрямства — только выжженная, тупая усталость и какая-то тихая, страшная обреченность. Когда Артем вернулся, он выглядел еще хуже. Лицо стало серым, губы сухими, глаза стеклянными. Он сел на край кровати и сразу же согнулся, обхватив себя руками, будто пытался удержать внутри хоть что-то, что еще не вырвало наружу. Плечи у него мелко дрожали. Дыхание было рваным, неровным, будто каждый вдох давался через силу. Никита молча поставил рядом бутылку, но уже без надежды, что та поможет. Артем посмотрел на воду мутным, почти отсутствующим взглядом и едва заметно покачал головой. Не потому что не хотел. Потому что не мог. И это было, пожалуй, самым тяжелым, когда Никита сел рядом, ближе, чем раньше, и осторожно притянул Артема к себе, обняв за плечи. Не крепко — скорее так, чтобы тот просто не завалился вперед и не остался совсем один в этом мерзком, липком состоянии. Ладонь легла ему на спину, теплая, живая, осторожная. И Артема тут же перекосило ещё сильнее. Он не отстранился — сил на это уже не было. Но внутри его словно дернуло так, будто по коже прошлись чужими пальцами. Он не чувствовал руки Никиты. Совсем. Вместо этого в голове, в теле, под ребрами вдруг вспыхнуло другое ощущение — руки Дафны. Те самые. Все те же. Как будто они никуда не делись, как будто все еще держали его, сжимали, вдавливали в себя, и от этого его крутило уже не просто от тошноты, а от самого себя, от собственного тела, которое снова и снова отзывалось на чужое прикосновение так, будто не умеет отличать одно от другого. Его передернуло. Мелко, резко, почти незаметно со стороны — но Никита это почувствовал сразу. Артем напрягся всем телом, будто его ударило током, и на секунду даже перестал дышать нормально. Лицо у него стало еще более серым, а взгляд — совсем пустым, стеклянным, как у человека, которого внезапно выдернули в старую, ненужную, но все еще живую боль. Никита замер. — Тем? — Тихо, почти шепотом сказал он, не убирая руки, но и не усиливая хватку. Артем не ответил. Он только сильнее сгорбился, будто хотел спрятаться не от Никиты — от самого ощущения, от памяти, от того, что тело снова предало его и подкинуло то, чего он не просил. Никита понял не сразу, что именно происходит. Он не знал, что там было с Дафной. Не знал деталей. Не знал, насколько глубоко это сидит. Но сейчас видел: любое прикосновение, даже самое осторожное, могло не успокаивать, а наоборот — резать его изнутри. И от этого становилось только страшнее, потому что Артем не мог даже оттолкнуть его нормально, не мог сказать «не трогай», не мог объяснить, что именно его ломает. Он просто сидел, зажатый между чужой заботой и собственной памятью, и его выворачивало уже не только от рвоты. Когда Артем снова согнулся к тазу, Никита все же убрал руку с его спины, но не отошел. Остался рядом, почти вплотную, чтобы тот хотя бы не чувствовал себя брошенным. И все равно Артема продолжало крутить — как будто от самого факта, что кто-то рядом, что кто-то держит, что кто-то пытается помочь, становилось только хуже. Как будто его тело уже не различало, где сейчас Никита, а где все то, что когда-то оставило в нем этот мерзкий след. Когда он наконец вернулся на кровать, у него дрожали плечи. Он сел и просто замер, уставившись в одну точку. Никита смотрел на него и понимал: разговора не будет. Не сегодня. Не в таком состоянии. Потому что сейчас Артем не мог ни объяснить, что с ним случилось, ни собрать мысли, ни даже нормально ответить на простой вопрос. Все, что он мог, — это пить воду и тут же выблевывать ее обратно, снова и снова, пока от него самого не останется почти ничего. И Никита это понял. Понял с тяжелой, неприятной ясностью. Пока Артем вот такой — никакого разговора не будет. Не потому что он не хочет. А потому что он физически не может. Никита медленно провел ладонью по лицу и устало откинулся на спинку стула. — Артем, может тебе скорую вызвать? — Уже совсем серьезно спросил он. Артем не ответил. Да и не мог. Он только сильнее сгорбился, будто хотел исчезнуть в собственных коленях, и снова закрыл глаза. Никита посмотрел на него еще раз — долго, тяжело, почти болезненно — и понял, что сейчас единственное, что он может сделать, это просто остаться рядом. Артем и сам это понимал. Понимал слишком ясно, слишком трезво для человека, которого выворачивало так, будто из него выдирали внутренности. Никакая помощь ему не поможет. Это просто пришла расплата за то, что он сделал накануне. За вчерашнее. За все, что он сам на себя навлек. И от этой мысли становилось только мерзче, потому что Артему действительно было бы легче умереть прямо сейчас, чем сидеть и думать, что будет дальше. Что будет, когда Никита узнает. Что будет, когда это не закончится само. Что будет, если он вообще доживет до этого. Но и от этого, как ни странно, легче не становилось. Потому что Артем слишком хорошо знал Никиту. Знал, что тот не отойдет. Что тот не бросит его даже сейчас. Что если бы Артем действительно рухнул здесь и перестал дышать, Никита, скорее всего, лег бы рядом с ним — просто потому, что иначе не смог бы. И от этой мысли становилось только хуже, потому что Артем и так уже угробил всю свою жизнь рядом с Никитой. Угробил ее сам, своими руками, своими решениями, своим вчерашним дерьмом. И теперь даже смерть не казалась выходом, потому что она бы все равно оставила Никиту здесь. Одного. С ним. С этим всем. Но Никита все еще не сводил с него глаз. Чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри поднималось тупое, вязкое беспокойство — тяжелое, как мокрая ткань, прилипшая к коже и не дающая вдохнуть. Весь вечер будто медленно густел, превращаясь в липкую, удушающую массу, из которой невозможно было выбраться. Артем уже давно протрезвел, но выглядел так, словно его всю ночь ломало изнутри, а утром просто оставили сидеть с этой болью один на один, без права на слабость и без шанса спрятаться. И все это время Никита был рядом. Он всегда был рядом — в каком бы состоянии Артем ни был, трезвый, пьяный, злой, разбитый, молчаливый или почти невыносимый. Рядом, так естественно, будто иначе и быть не могло. И от этой простой, почти будничной близости у Артема внутри все сжималось еще сильнее. Он постоянно думал об одном и том же: такого, как Никита, он больше никогда не встретит. Никита нахмурился. — Слушай… Артем медленно поднял на него взгляд. — Ты вообще что пил? Тот моргнул, будто не сразу понял вопрос. — Что? — Я серьезно. — Никита поставил бутылку на тумбочку и сел ровнее, уже не пытаясь делать вид, что все это можно списать на обычную пьянку. — Я тебя таким никогда не видел. Артем даже попытался улыбнуться. Получилось жалко. Уголки губ дернулись и тут же бессильно опустились, будто даже лицо отказывалось ему подчиняться. — Все нормально. — Да нихуя нормального я здесь не вижу. — Никита сказал это без злости, только с тяжелым, почти беспомощным беспокойством, от которого становилось еще хуже. Он смотрел на Артема так, словно пытался силой взгляда удержать его в этом мире, не дать окончательно провалиться куда-то внутрь себя. — Ты сидишь как призрак какой-то. — Ну, голова немного болит, просто. — Голова у всех после пьянки болит. — Никита покачал головой. — Но ты сейчас выглядишь так, будто тебе реально скорую вызывать надо. Будто в подтверждение его слов дверь комнаты тихо приоткрылась. — Мальчики… — Мать осторожно заглянула внутрь, и в ее голосе уже слышалась тревога. — Артем, тебе точно лучше? Он сразу поднял голову. — Да, спасибо. — Может, все-таки врача? — Нет, не надо. Она еще несколько секунд внимательно смотрела на него. Слишком внимательно. Так, как смотрят на человека, который пытается убедить всех вокруг, что с ним все в порядке, хотя это вранье видно с первого взгляда. Потом перевела взгляд на Никиту. — Точно? Никита тяжело выдохнул. — Мам. — Мы сами разберемся. — Ему уже лучше. — Правда. Она все еще явно сомневалась, но все-таки кивнула. — Хорошо. Дверь снова закрылась. В комнате опять стало тихо. Никита медленно повернулся к Артему. — Видишь? — Даже мама уже решила, что тебе сейчас совсем плохо. — Все нормально, Никита. — Не ври. — Он сказал это почти автоматически. Слишком тихо. И именно от этой тишины Артему стало еще тяжелее, потому что в ней не было ни раздражения, ни насмешки, ни привычной легкости — только усталое, глухое участие, от которого хотелось отвернуться и одновременно вцепиться в него изо всех сил. Про колледж, деньги и работу Никита знал. Знал — и все равно сейчас сидел рядом так, будто сам не мог прийти в себя от того, что происходит с Артемом, от этой вязкой, мутной ночи, от собственного бессилия. Он не шутил, не отвлекал, не пытался сделать вид, что все под контролем. Просто был рядом. И этого почему-то хватало, чтобы становилось еще больнее. Время тянулось медленно. Минуты липли одна к другой, как густой сироп. За окном темнело. А Никита все сидел рядом — совсем — близко, плечом к плечу, будто боялся, что если отодвинется хоть на сантиметр, Артем развалится прямо у него на глазах. Он молчал, иногда только осторожно касался его спины, проверяя, держится ли тот вообще, и в этих коротких прикосновениях было больше тревоги, чем в любых словах. Потом Артема снова скрутило, от своих же мыслей. Он резко согнулся, и Никита успел только подхватить его за плечи и наклонить к ведру. Его вырвало тяжело, надрывно, так, что у Никиты внутри все сжалось в один холодный ком. Он тут же убрал со лба прилипшие волосы, придержал затылок, чтобы Артем не ударился, и молча держал его, пока тот не перестал дышать так рвано. — Дыши, Тем. — Сказал шепотом Лыткин. — Я рядом. Артема еще раз вырвало через несколько минут. Потом еще. И каждый раз Никита только сидел рядом — терпеливо, бережно, с какой-то почти отчаянной заботой придерживал его волосы и самого Артема, не позволяя ему завалиться, не позволяя остаться с этим одному. Он не задавал вопросов. Не торопил. Не отстранялся. Просто держал, пока у того дрожали плечи, пока его выворачивало так, будто изнутри вместе с болью выходило все, что он слишком долго носил в себе. И Артем, даже в этом состоянии, даже сквозь мутную, рвущуюся изнутри боль, снова и снова думал об одном: Никита всегда был рядом. Всегда. В любом его состоянии, в любом его виде, в любой его слабости. И, наверное, именно поэтому было так страшно — потому что такого, как Никита, он больше никогда не встретит. Когда все стихало, в комнате становилось еще тише. Тише, чем должно быть. Тише, чем можно выдержать. Никита смотрел на него так, будто пытался удержать одним взглядом. Будто еще можно было что-то исправить. Будто впереди по-прежнему был Петербург, крыши, работа, пиво по вечерам и целая жизнь, которую они еще не успели прожить. От этого Артему становилось физически больно. Каждое осторожное прикосновение Никиты, каждое его молчание, каждая секунда этой вязкой, тяжелой ночи только глубже вгоняли что-то острое под ребра. Ему хотелось остановить время. Хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Потому что стоило Никите узнать правду. И этого вечера больше не станет. Никогда. Сухой, рвущий горло кашель продолжал выворачивать Ануфриева изнутри, будто тело упрямо пыталось выдавить из себя последние остатки этой ночи, последние капли тошноты, последние крохи сил. Артем кашлял до слез, до темноты в глазах, до дрожи в руках, и каждый новый спазм был тяжелее предыдущего, потому что в нем уже не оставалось даже облегчения. Только пустота, только унизительное, беспомощное усилие, от которого хотелось не просто исчезнуть — провалиться куда-то глубже пола, глубже комнаты, глубже самого себя. Он смахивал слезы с глаз тыльной стороной ладони, зло, неловко, как будто даже плакать было стыдно. Но слезы все равно выступали снова — от кашля, от слабости, от того, что внутри все давно надломилось и теперь держалось на одном упрямстве, которое уже трещало по швам. И Никите окончательно стало жаль Артема. Не просто жаль — до тяжелой, почти мучительной жалости, от которой сжимало грудь и становилось трудно дышать. Он смотрел на него и понимал, что все. Возможно, Артем сломался. Не красиво, не громко, не в один миг — а тихо, страшно, по частям, как ломается что-то живое, когда слишком долго держится только на боли и упрямстве, пока еще пытался держаться, пока еще шептал, что все нормально, пока еще делал вид, что может пережить это сам. Артем поднял на него взгляд. И в этот момент Никита словно растворился у него на глазах — расплывался, терял очертания, становился чем-то далеким и почти недосягаемым, как будто Артем уже не мог удержать его в себе, не мог даже толком рассмотреть сквозь слезы и мутную, давящую усталость. — Прости. — Снова и снова шептал Артем, и голос у него ломался на каждом слове. Он говорил это так, будто извинялся не за рвоту, не за слабость, не за эту ночь. За все сразу. За себя. За то, что не справился. За то, что Никита видит его таким. За то, что вообще существует в этом состоянии, в этой жалкой, раздавленной версии самого себя. Никита ничего не отвечал. Только смотрел. И от этого молчания Артему стало еще хуже. Потому что в нем не было ни осуждения, ни раздражения, ни попытки отмахнуться. Только тихая, страшная жалость — та самая, от которой хочется провалиться сквозь пол, потому что она слишком честная, слишком настоящая, слишком невыносимая. А потом Артем просто не выдержал. Не от боли — от всего сразу. От кашля, от тошноты, от стыда, от этой липкой, безысходной пустоты внутри, от того, что Никита рядом, а он все равно не может удержаться, не может собраться, не может стать хоть немного нормальным. Он медленно сполз с кровати, и, не находя в себе сил даже стоять, опустился на пол у его ног. На секунду замер, будто еще пытался удержать остатки достоинства, а потом окончательно сломался и уткнулся лицом Никите в колени. И заплакал. Сначала тихо, почти беззвучно — только плечи дрожали, а дыхание рвалось на короткие, судорожные вдохи. Потом сильнее. Потом уже совсем не сдерживаясь, с тем страшным, надломленным всхлипом, который бывает не от истерики, а от полной внутренней пустоты, когда в человеке больше не остается ничего, кроме боли. Он плакал так, будто из него вымывало все живое. Будто вместе со слезами выходило все, что он слишком долго держал внутри: страх, усталость, бессилие, тихое отчаяние, которое давно уже сидело в нем тяжелым камнем и теперь наконец прорвалась наружу. Не красиво, скорее безнадежно — как будто Артем не просто плакал, а тонул в самом себе. Никита замер. Потом осторожно опустил ладонь ему на голову, провел по спутанным волосам, как будто боялся сделать больнее, чем уже было. — Артем.. Но тот только сильнее вцепился пальцами в ткань его штанов и заплакал еще отчаяннее, пряча лицо у него на коленях, будто там, в этом жалком, униженном положении, было хоть немного безопаснее, чем в остальном мире.