je te déteste

Прошло еще полгода. Время шло вперед так упрямо и равнодушно, будто не замечало, что для двоих людей оно однажды оборвалось в один и тот же вечер — в тот самый вечер, когда все рухнуло после измены, после одного неверного шага, после того, как доверие треснуло так глубоко, что уже не склеивалось ни словами, ни слезами, ни поздними попытками все исправить. Для Никиты жизнь остановилась тогда же, когда он понял, что больше не может смотреть на Артема и не вспоминать, как больно было узнавать правду. Не просто больно — физически невыносимо. Его ломало так, будто изнутри выкручивали каждую кость, будто тело не принимало сам факт расставания и отвечало на него настоящей, звериной ломкой. Его трясло по ночам, сводило живот, сжимало грудь так, что он просыпался с ощущением, будто не дышал несколько минут подряд. Пальцы дрожали, зубы стучали, в висках гудело, а внутри все выворачивало от одного только осознания: человека, которого он любил больше жизни, больше себя, больше всего на свете, он больше не мог подпустить к себе близко. Не потому что разлюбил. А потому что любил слишком сильно, чтобы пережить еще одну такую рану. Он научился существовать. Вставать утром. Умываться. Одеваться. Устроился на какую-то работу. Отвечать людям. Иногда даже улыбаться, когда от него этого ждали. Возвращаться домой. Закрывать дверь. И долго стоять в прихожей, не снимая куртку, будто все еще надеялся услышать из кухни знакомый голос, ленивое, чуть хриплое: «ты чего так долго?» Но квартира встречала его только тишиной. Той самой, тяжелой, вязкой, мертвой тишиной, которая не отпускала ни на минуту. И со временем Никита перестал ее замечать как что-то отдельное — она просто стала частью его дыхания, частью стен, частью его самого. В какой-то момент исчезли и песни. Сначала это даже не выглядело как потеря. Просто однажды они перестали появляться — не было новых демок, не было ночных обрывков мелодий, не было привычных голосовых с фразой «слушай, это надо обязательно дослушать до конца.» Музыка умерла так же тихо, как и все остальное между ними. Раньше все рождалось почти без усилий. Артем мог среди ночи прислать несколько аккордов, Никита через полчаса уже писал текст, потом они спорили до хрипоты, вымарывали строчки, снова переписывали, смеялись, злились из-за одного слова, снова возвращались к началу — и в итоге из этого хаоса появлялось что-то живое, настоящее, принадлежащее только им двоим. Теперь никто больше не открывал программу для записи. Гитара все чаще стояла в углу, покрываясь пылью. Блокнот Никиты лежал на столе раскрытым на незаконченной странице, последняя строка обрывалась на полуслове, и он так и не дописал ее — не потому что не мог, а потому что больше не видел в этом смысла. Артем несколько раз брал гитару в руки, садился, пытался сыграть хоть что-то, пальцы сами находили знакомые аккорды — те самые, из их песен, — и каждый раз он почти сразу ставил инструмент обратно. Не мог. Музыка стала болью. В каждом звуке было слишком много памяти, слишком много Никиты. У Никиты было так же: иногда плейлист случайно переключался на старую запись, он успевал услышать первые секунды — собственный голос, смех Артема где-то на фоне, короткое: «подожди, еще раз сыграй» — и сразу выключал. Не потому что разлюбил. Наоборот. Потому что любил слишком сильно. Эти песни больше не принадлежали музыке. Они принадлежали прошлому. Иногда им писали незнакомые люди. Кто-то находил старые записи, кто-то переслушивал их спустя месяцы, кто-то просто скучал. Сообщения были одинаковыми до боли: «когда новый трек?», «вы куда пропали?», «очень ждем новые песни», «не бросайте музыку». Они приходили и Никите, и Артему. Оба читали их молча, подолгу смотрели в экран, иногда даже начинали печатать ответ — и каждый раз стирали все до последней буквы. Что они могли сказать? Что песни закончились вместе с ними? Что музыка больше не звучит, потому что один не может писать без другого, а второй не может слышать собственный голос без того, чтобы не ломаться изнутри? Такого ответа не существовало. Поэтому не было и ответа. Со временем люди перестали спрашивать. Сообщений становилось все меньше, потом они исчезли совсем. Только старые песни продолжали жить где-то в чужих плейлистах — как напоминание о двух людях, которые когда-то умели превращать любовь в музыку, а потом однажды просто замолчали и больше так и не смогли начать сначала. … Ночами было хуже всего. Всегда. Днем он еще мог держаться на привычке, на работе, на людях, на механических действиях, которые не требовали чувств. Но стоило лечь в холодную постель и выключить свет, как все возвращалось разом. Не воспоминания даже — удары. Каждая улица, по которой они ходили вместе. Каждый вечер, когда Артем касался его плеча. Каждый поцелуй, который теперь жег сильнее, чем тогда, когда был живым. Каждый разговор на крыше. Каждая сигарета, разделенная пополам. Каждый дурацкий мем, присланный глубокой ночью. Каждый раз, когда они просто молчали рядом, и этого было достаточно, чтобы мир не разваливался. Он все еще любил Артема. Так же сильно. Может быть, даже сильнее, потому что теперь любовь была не светлой и не легкой, а израненной, выжженной, упрямой, как боль, которая не уходит. И именно это убивало его медленно, день за днем. Потому что любовь никуда не делась, а человека рядом больше не было. И от этого внутри все крутило так, будто организм не понимал, как жить без привычной дозы его голоса, его дыхания, его присутствия. Иногда Никита просыпался среди ночи с почти детским, отчаянным желанием написать всего два слова: «приходи.» Просто чтобы снова услышать хоть что-то в ответ. Просто чтобы убедиться, что Артем еще существует где-то в этом мире. Но телефон так и оставался лежать на тумбочке. Он больше не позволял себе этого. Не потому что стало легче. А потому что однажды уже позволил — и это разрушило все окончательно. Артем не исчез. Он продолжал писать. Не каждый день. Не навязчиво. Иногда раз в неделю, иногда раз в две. Иногда просто короткое: «ты как?» Иногда «живой?» Иногда «поел сегодня?» Эти сообщения были такими тихими, что от них становилось только больнее. Никита отвечал редко и так же коротко: «нормально.» Или «жив.» Никаких лишних слов. Никаких попыток вернуть то, что уже однажды было сломано. Но Артему хватало даже этого. Потому что пока приходил ответ, пока на экране вспыхивало хоть одно слово от Никиты, он знал: тот все еще где-то здесь. В этом городе. В этой жизни. Не рядом — но еще не совсем потерян. Иногда становилось настолько плохо, что Артем больше не мог сидеть дома. Тогда он выходил ночью. Покупал сигареты. Иногда бутылку. Иногда приходил совершенно трезвым, но с таким лицом, будто не спал уже несколько суток. Иногда — пьяным настолько, что едва держался на ногах. Но он никогда не ломился в дверь. Никогда не стучал. Никогда не требовал. Он просто садился на лестничной площадке, на ту самую ступеньку, и ждал. Никита почти всегда понимал, что это он. По шагам. По тому, как тихо закрывалась подъездная дверь. По кашлю. По запаху сигарет, который просачивался даже через щель. Иногда он не выходил. Иногда сидел за дверью, прислонившись к ней спиной, и молча плакал, пока внутри все снова выворачивало от бессилия и от того, что любовь не умирала, даже когда должна была бы. Но иногда он все-таки открывал. Без слов. Просто выходил в подъезд, садился рядом, и они молчали. Курили. Смотрели вниз, на темные пролеты лестницы. Не обсуждали прошлое. Не просили прощения. Не говорили о будущем. Потому что оба знали: ни одно слово уже ничего не исправит. Слишком много было сказано тогда, в тот вечер. Слишком много было сломано. И теперь между ними лежали не просто обиды — почти годы. Тяжелые, вязкие, пустые годы расставания, в которых каждый проживал свою боль отдельно, но одинаково мучительно. Иногда проходило десять минут. Иногда двадцать. Иногда почти полчаса. Потом Артем осторожно, почти неуверенно, будто боялся спугнуть, раскрывал руки. И Никита после долгой паузы делал один маленький шаг вперед. Позволял себя обнять. Всего на несколько секунд. Без поцелуев. Без признаний. Без обещаний. Просто стоял, закрыв глаза, и слушал чужое сердце, которое когда-то было для него домом. Артем держал его так осторожно, будто боялся, что стоит сжать чуть сильнее — и Никита рассыплется, исчезнет, уйдет навсегда. Эти несколько секунд становились для него всем. Он жил от одной такой встречи до другой, потому что только так мог убедиться, Никита жив. Он рядом. Он все еще существует. И этого хватало, чтобы дожить до следующей ночи. Потом Никита тихо отходил. Так же молча возвращался в квартиру. Дверь закрывалась. Артем еще долго сидел на ступеньке один, пока не понимал, что ждать больше нечего, и уходил. Но стоило каждому из них остаться одному, начиналась настоящая пытка. Никита ложился в холодную постель и снова чувствовал ту самую ломку — не физическую даже, а страшнее любой физической боли. Будто тело по привычке продолжало искать человека, которого больше нельзя было коснуться. Его крутило изнутри, выворачивало, ломало, как будто организм не принимал разлуку и требовал вернуть то, что было отнято. Он переворачивался с боку на бок, сжимал простыню, закрывал глаза, открывал снова, и иногда так и лежал до самого рассвета, не в силах ни уснуть, ни встать. И каждый раз думал об одном и том же: как сильно ему не хватает Артема. Не разговора. Не объятий. Не поцелуев. Самого факта, что тот был рядом. Что рядом кто-то дышит. Что в квартире не пусто. Что мир еще не окончательно развалился. Артем переживал эти ночи почти так же. Возвращался домой, падал на кровать и долго смотрел в потолок, не моргая. Перед глазами снова и снова вставали те несколько секунд на лестничной площадке. Как Никита молча вышел, как позволил себя обнять, как снова ушел. И этого было мучительно мало. Но одновременно это были единственные минуты, ради которых Артем продолжал жить. Иногда ему казалось, что он уже привык к этой боли. Что тело и голова научились терпеть. Но потом наступала очередная ночь, и он понимал. «нет. к такому привыкнуть невозможно.» А Никите однажды стало совсем плохо. Настолько, что он начал бредить. Температура поднялась резко, тело ломило, как после тяжелой болезни, но хуже всего было не это — хуже было то, что сознание уже не отличало сон от яви. Ему снова приснилось, что он проснулся из-за тихого голоса из соседней комнаты. Будто Артем, как раньше, зовет его почти шепотом, чтобы не разбудить соседей, и Никита, еще не открыв глаза, уже тянется к двери, уже знает, что сейчас увидит его силуэт в полумраке, услышит знакомое «ты не спишь?» Он даже во сне почувствовал это облегчение — короткое, почти счастливое, до боли живое. А потом проснулся и понял, что в квартире пусто. Что голос ему только приснился. Что он сам, в полубреду, тихо повторяет имя Артема в темноту, как будто это может вернуть хоть что-то. Он лежал с открытыми глазами и не мог понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Сердце колотилось так, будто он только что бежал. В горле стоял сухой ком. И в этот момент боль от расставания стала почти невыносимой — не потому что он вспомнил измену, не потому что снова почувствовал вину, а потому что осознал, даже во сне он все еще ищет Ануфриева. Даже бред не отпускает. Даже тело помнит его лучше, чем разум. Они оба продолжали жить. Но это была не жизнь в привычном смысле. Это было медленное, тяжелое существование, в котором каждый день приходилось заново учиться дышать после того, как тебя однажды разорвало изнутри. И каждую ночь их одинаково ломало — не злостью, не ненавистью, а тем страшным, неумирающим чувством, которое пережило измену, расставание, годы молчания и все равно осталось живым. Любовью. Той самой, которая не спасла их, но и не умерла. И невозможностью быть рядом так, как раньше.

***

Дверь ванной тихо закрылась. Щелчок замка прозвучал в тишине слишком резко, почти болезненно. Никита несколько секунд просто стоял, упираясь ладонями в холодную раковину. Плечи тяжело поднимались и опускались, будто даже обычное дыхание стало непосильной работой. В квартире было тихо. Слишком тихо. Еще несколько минут назад Артем обнимал его на лестничной площадке — осторожно, привычно, так, как умел только он. И именно это оказалось последней каплей. Не грубость, не крик, не ссора. А эта тихая, почти нежная близость, от которой стало только больнее. Никита медленно открыл кран. Горячая вода с шумом ударила о дно раковины. Пар начал подниматься вверх, медленно затягивая зеркало мутной пеленой. Он смотрел, как вода уходит в слив, не отрывая взгляда, будто в этом движении было что-то, что могло бы удержать его от распада. Минуту. Другую. Не думая ни о чем. И одновременно думая обо всем сразу. Перед глазами снова и снова вставал Артем — его взгляд, его руки, то короткое объятие, которое теперь казалось не спасением, а напоминанием о том, чего у него больше не будет. От этого становилось только хуже. — Почему.. — Едва слышно выдохнул Никита. Вопрос растворился в шуме воды. Ответа все равно не существовало. Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к ванне. Горячая вода продолжала течь, наполняя ванную влажным, тяжелым воздухом. Становилось душно, тесно, будто стены медленно сдвигались ближе. А внутри, наоборот, холодело. Так, словно кто-то выжигал из него все живое, оставляя только усталость, пустоту и это страшное, вязкое ощущение, что дальше уже некуда. Он закрыл лицо ладонями. Не плакал. Слез почти не осталось. Только глухая, тяжелая пустота, от которой хотелось не кричать даже — исчезнуть. Ему казалось, что последние месяцы он не жил, а просто пережидал каждый следующий день. Утро. Работа. Дом. Ночь. И снова мысли об одном человеке. Одни и те же. Без конца. Без передышки. Без надежды. Никита сидел так долго, что перестал чувствовать время. Пока вода не начала обжигать пальцы. Только тогда он вздрогнул, словно впервые за весь вечер вспомнил, где находится. Медленно поднял голову, посмотрел на свое размытое отражение в запотевшем зеркале и увидел там не себя — только уставшего, сломанного человека, который больше не понимал, как дожить до утра. Потом его взгляд скользнул к приоткрытому ящику тумбы. Там, среди случайных вещей, блеснул тот самый нож, который Ануфриев подарил Лыткину на восемнадцатилетие. Кажется, Никита его еще откинул давно, именно в ванную, не в комнату, что-бы больше не напоминало так сильно. И вдруг его пронзила странная, почти пугающая мысль. Даже сама жизнь, даже судьба будто шепчет ему, что страдать осталось недолго. Что все это вот-вот закончится. Что дальше уже не будет этой боли, этой пустоты, этого бесконечного ожидания. Но Никита смотрел на него долго, не двигаясь, будто этот тонкий металлический блеск был страшнее любого крика. Он не тянулся к нему сразу. Просто смотрел — долго, неподвижно, с каким-то пустым, выжженным выражением, в котором уже не осталось ни сил, ни страха, ни надежды. Только тишина и усталость. Он по прежнему лежал там, а Никита все смотрел на него, словно пытался понять, как вообще дошел до этой точки. И впервые за долгое время тихо, почти беззвучно произнес. — Я больше так не могу.