За бортом

Эмма открыла глаза, и первое, что она почувствовала, был холод, который рождается не снаружи, а внутри, где-то в самой глубине сознания, и растекается по телу липкой, тягучей волной, сковывая мышцы и не давая пошевелиться. Она лежала неподвижно несколько секунд, прислушиваясь к себе, к тому, как сердце колотится в груди, как кровь пульсирует в висках, как дыхание сбивается и становится поверхностным, почти паническим. Она не могла вспомнить, что ей снилось, но тело помнило. Оно дрожало мелкой, противной дрожью, которая не проходила, и она чувствовала, как по спине стекает холодный пот, пропитывая ткань пижамы. Она села на кровати, и простыня упала с её плеч, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками от ночной прохлады. Она провела рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат, и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, пытаясь прогнать тот липкий, тягучий страх, который всё ещё держал её в своих тисках. Воздух был сухим и прохладным, и он обжёг горло, но она не отстранилась, а наоборот, сделала ещё один вдох, и ещё один, пока дыхание не начало выравниваться. Она не знала, который час. В комнате было темно, только слабый лунный свет пробивался сквозь жалюзи, оставляя на полу бледные, едва заметные полосы. Она помнила только обрывки сна. Её погибшая биологическая мать, Марина, стоящая на краю обрыва и тянущая к ней руки. Её лицо было бледным и испуганным, и она кричала что-то, но Эмма не слышала её голоса, только видела, как шевелятся её губы. И отец стоял позади Марины с холодной улыбкой на лице, и в его глазах была та же пустота, которую Эмма видела каждый раз, когда смотрела на него. Эмма тряхнула головой, пытаясь прогнать это воспоминание, и встала с кровати. Босые ноги коснулись холодного паркета. Она прошла в ванную комнату, не включая свет, подошла к раковине, включила воду и плеснула себе в лицо ледяной водой. Она обожгла кожу, прогоняя остатки сна и страха, и смотрела на своё отражение в зеркале, которое медленно проступало из темноты. На неё смотрела бледная, уставшая женщина с тёмными кругами под глазами. Она выглядела испуганной и потерянной, но в её глазах был тот самый холодный, спокойный огонь, который появлялся всегда, когда она думала о том, что должна сделать. Она вытерла лицо мягким полотенцем и вернулась в спальню. Легла в постель и закрыла глаза. Она заснула, и на этот раз сны были пустыми.

15 лет назад...

Эмме было восемь лет. Это было тёплое воскресное утро, одно из тех, которые запоминаются на всю жизнь, даже если потом кажется, что всё стёрлось из памяти. Солнечный свет проникал сквозь большие окна кухни, заливая всё вокруг тёплым золотистым светом, и в воздухе витал запах свежей выпечки и ванили. Марина стояла у плиты, и её длинные тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались несколько прядей, и она напевала что-то тихое и мелодичное, чего Эмма никогда раньше не слышала. Она поворачивалась то одним плечом, то другим, и её руки двигались легко и плавно, как будто она танцевала, а не просто готовила завтрак. Эмма сидела за столом и болтала ногами, наблюдая за матерью. На столе лежала белая скатерть с вышитыми по краям цветами, которую Марина купила на прошлой неделе на блошином рынке и которую Эмма помогала ей гладить, пока отец был в офисе. Скатерть пахла свежестью и чем-то цветочным, неуловимым и нежным, и Эмма любила водить по ней пальцами, чувствуя, как ткань скользит под подушечками, оставляя лёгкое, приятное ощущение. — Мама, а почему ты всегда поёшь, когда готовишь? — спросила Эмма, болтая ногами под столом. Ей было так хорошо и спокойно, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Марина обернулась и улыбнулась ей той самой тёплой, доброй улыбкой, которую Эмма потом так долго искала в чужих лицах и не находила. Она поставила сковороду с оладьями на стол и села напротив дочери, и её глаза светились мягким, ласковым светом, как будто она смотрела на что-то бесконечно дорогое и хрупкое. — Потому что, когда я пою, я чувствую, что всё будет хорошо, — сказала она, и её голос был таким же тёплым, как и её улыбка. — Даже когда вокруг темно и страшно, песня напоминает мне, что есть свет. Я хочу, чтобы ты запомнила это, Эмма. Чтобы, когда тебе будет трудно, ты тоже пела. Даже если у тебя нет голоса или ты не знаешь слов. Просто напевай что-нибудь. Это помогает. — А тебе бывает страшно, мама? — спросила Эмма, нахмурившись. Она смотрела на мать и видела в её глазах что-то, чего не понимала. Что-то тёмное и тревожное, что пряталось за улыбкой. Марина на мгновение замолчала, и её улыбка стала чуть грустнее. Она протянула руку и коснулась щеки Эммы, и её пальцы были тёплыми и мягкими. Эмма почувствовала, как от этого прикосновения по всему телу разливается тепло, и на мгновение ей показалось, что ничего плохого не может случиться, пока мать рядом. — Иногда бывает, — призналась она тихо. — Но когда я вижу тебя, я вспоминаю, что есть ради чего бороться. Ты — мой свет. Ты всегда была им, и ты всегда будешь им, что бы ни случилось. — А что может случиться? — спросила Эмма, чувствуя, как внутри неё закрадывается тревога. Она не понимала, почему мать говорит такие странные вещи, почему её голос дрожит, когда она говорит о свете и борьбе. Она хотела, чтобы мать улыбнулась по-настоящему, чтобы она перестала говорить о страхе и темноте. Марина улыбнулась, но в её улыбке была та же грусть, что и в голосе. Она погладила Эмму по голове, и её пальцы скользнули по волосам, оставляя за собой тепло. Эмма закрыла глаза на мгновение, наслаждаясь этим прикосновением. — Ничего не случится, малышка, — сказала она мягко. — Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Ты должна запомнить одно, Эмма. Что бы ни говорил тебе отец, что бы ни случилось вокруг, я люблю тебя. И я всегда буду любить тебя. Даже если меня не будет рядом. — А куда ты можешь уйти? — спросила Эмма, и в её глазах послышался испуг. Она вскочила со стула и подбежала к матери, обхватив её за талию и прижавшись к ней так сильно, как только могла. Она чувствовала запах матери — смесь ванили, муки и чего-то тёплого, родного, что она не могла описать словами, но что запомнила навсегда. — Ты же не уйдёшь, правда? Ты же останешься со мной? Марина обняла её в ответ, и её руки были тёплыми и надёжными. Она поцеловала Эмму в макушку, и Эмма почувствовала, как её губы касаются волос, и это было так нежно, что у неё защипало в глазах. — Я всегда буду с тобой, Эмма, — прошептала она, и голос её дрожал от слёз, которые она сдерживала. — Даже если ты меня не видишь, я буду рядом. Я обещаю. — Мам, а что ты поёшь? — спросила Эмма, подняв голову и глядя на мать влажными глазами. — Я хочу знать слова. Чтобы петь вместе с тобой. Марина улыбнулась и начала напевать ту же мелодию, что и раньше. Слова были простыми и немного грустными — о том, как трудно прощаться, но как важно верить в то, что встреча обязательно состоится. В них было столько тепла и любви, что Эмма почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое и приятное. Она не запомнила все слова, но запомнила чувство, которое они вызывали. Чувство безопасности, чувство дома, чувство того, что она нужна и любима. — Запомнила? — спросила Марина, когда закончила. — Если когда-нибудь я не смогу быть рядом, просто вспомни эту песню. Она всегда будет с тобой. Я всегда буду с тобой. Эмма кивнула, хотя не до конца понимала, что мать имеет в виду. Она чувствовала, как её глаза слипаются от сладкой утренней усталости, и хотела, чтобы этот момент длился вечно. Она прижалась к матери ещё крепче и прошептала. — Мам, а ты будешь всегда со мной? Ты не уйдёшь, правда? Марина посмотрела на неё, и в её глазах была такая боль и такая любовь, что Эмма на мгновение испугалась. Она не понимала, почему мать смотрит на неё так, будто прощается с ней, будто знает что-то, чего не знает она. — Я всегда буду с тобой, Эмма, — прошептала она. — Даже если меня не будет рядом. Ты будешь чувствовать меня в своём сердце. Я обещаю. Эмма улыбнулась, чувствуя, как тепло матери разливается по её телу. Она не знала, что этот момент станет якорем, который будет держать её на плаву в самые тёмные времена, что она будет возвращаться к нему снова и снова, когда мир будет рушиться вокруг неё, и что эта память будет давать ей силы идти вперёд, даже когда всё будет казаться безнадёжным. Она не знала, что через три месяца мать погибнет, а песня, которую она напевала, станет единственным, что у неё останется. Она не знала, что будет вспоминать этот момент снова и снова, пытаясь удержать его в памяти, пытаясь не забыть голос матери, её улыбку, её руки, которые так бережно гладили её по голове. Но сейчас, в это тёплое воскресное утро, Эмма просто сидела на коленях у матери, чувствуя, как её руки обнимают её, и слушала, как она напевала свою тихую, грустную песню. И это было самое счастливое мгновение в её жизни.

Утро. Настоящее время.

Эмма проснулась от солнечного света, который пробивался сквозь шторы и падал на её лицо тёплыми золотистыми полосами. Она открыла глаза и улыбнулась, чувствуя, как ночной страх остался где-то в прошлом. Она потянулась, чувствуя, как мышцы разминаются, и встала с кровати. Она пошла в ванную, приняла душ, оделась в свои любимые джинсы и свитер и вышла на кухню, чтобы сварить кофе. Она стояла у плиты, наблюдая, как в турке закипает вода. Мысли крутились вокруг предстоящего дня: сегодня должна была состояться встреча с бывшим бухгалтером компании, который согласился дать показания против Ричарда. Внутри поднималась волна уверенности в своей правоте. Налив кофе в кружку, она села за стол, и в этот момент телефон завибрировал. Экран засветился, и на нём появилось сообщение от мамы. Мама: Эмма, не забудь, завтра мы едем выбирать свадебное платье. Это важный день для всей семьи. Твой отец хочет, чтобы всё было идеально. Пожалуйста, не опаздывай. Ты же не хочешь разочаровать своего отца. Эмма смотрела на экран и чувствовала, как внутри неё всё кипит. Ей хотелось разбить телефон об стену, хотелось закричать, хотелось ответить Аманде, что она знает правду. Но она сдержалась. Она сделала глубокий вдох и написала короткий, холодный ответ. Эмма: Хорошо, мама. Я буду. Она положила телефон на стол и почувствовала, как внутри неё поднимается та самая решимость, которая была сильнее любого страха. Она допила кофе, поставила кружку в раковину и вышла из квартиры. Она села в машину и поехала к Дженне. Дженна уже ждала её на крыльце, одетая в свою старую потёртую кожаную куртку и джинсы. В её глазах была та же решимость, которая была у Эммы. Она села в машину, и они поехали в сторону города. — Эмма, она знает, — сказала Дженна, глядя на дорогу. — Аманда всегда знала, что делает твой отец. Она просто выбрала комфорт вместо правды. И это делает её такой же виновной, как и он. Эмма кивнула, чувствуя, как внутри неё поднимается волна гнева, смешанного с отвращением. — Я знаю. Но она всё равно формально моя мать, и я должна помнить об этом, даже если она предала память о Марине. Сейчас главное уничтожить отца. Они приехали в небольшой офис на окраине города. Здание было старым и обшарпанным, с облупившейся краской на фасаде и покосившейся вывеской. Эмма и Дженна переглянулись, но ничего не сказали. Они вошли внутрь, и их встретил пожилой мужчина с седыми волосами и уставшими глазами. Он нервно теребил край своей рубашки и постоянно оглядывался по сторонам, как будто боялся, что кто-то следит за ними. — Вы Эмма? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Да. А вы мистер Гаррисон? — Да, проходите. Он провел их в маленькую комнату, где на столе лежали стопки документов. Закрыв дверь на замок, мистер Гаррисон подошел к своему рабочему месту и сел. — Я работал на вашего отца пятнадцать лет, — сказал он, и голос его дрожал. — Я закрывал глаза на то, что он делает. Я боялся. Он говорил, что если я хоть слово скажу, он убьёт мою жену и дочь. Я верил ему. Эмма смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается волна сострадания, смешанного с гневом. — Я понимаю, — сказала она мягко. — Я знаю, что такое бояться его. Расскажите мне всё. Мистер Гаррисон кивнул и открыл папку. — Это отчёты о переводах, — сказал он, указывая на цифры, выделенные красным. — Ваш отец создал сеть подставных компаний. Деньги поступали в благотворительные фонды как пожертвования, а потом уходили на офшорные счета. Я сам подписывал эти документы. — Сколько? — Десятки миллионов долларов за эти годы. Но это не всё. Он финансировал незаконные схемы с недвижимостью в Восточной Европе. Покупал землю через подставных лиц, а потом продавал её по завышенным ценам. Я видел документы. Это преступления, за которые сажают на долгие годы. — У вас есть доказательства? Мистер Гаррисон вытащил стопку бумаг. — Здесь всё. Копии всех переводов, контрактов, подписей. — А оригиналы? — спросила Дженна. — У вашего отца. В сейфе. Но я знаю код. 1412. Эмма записала код в телефон. — Я обещаю, что вы будете в безопасности, мистер Гаррисон, — твёрдо сказала она. — Мы доведём это до конца. Они вышли из офиса и направились к парковке. Эмма едва села в машину и потянулась к ремню безопасности, как в её сумочке настойчиво завибрировал телефон. Это было сообщение с незнакомого номера. На экране высветилась фотография её собственного дома, а чуть ниже шла зловещая строчка. Неизвестный номер: Если не прекратишь копать, пострадает кто-то из твоих близких. Ты играешь с огнём. — Он в курсе, — Сказала Эмма, показывая экран подруге. Рука у неё слегка дрожала. — Да плевать, — отрезала Дженна. — Раз он начал угрожать, значит, у него горит задница. Мы не отступим, Эмма. Машина только выехала на оживлённый проспект, как телефон Эммы снова коротко звякнул. На этот раз на экране высветилось имя отца. Папа: Эмма, нам нужно встретиться сегодня вечером в моём кабинете и обсудить пару деталей. Эмма медленно опустила руку с телефоном на колени и повернулась к подруге. — Он хочет проверить меня, — тихо, но твёрдо сказала она. — Он чувствует, что я что-то знаю. Хочет посмотреть мне в глаза и увидеть, дрогну ли я. Дженна на секунду перевела на неё серьёзный взгляд, после чего снова сосредоточилась на дороге. — Ты не дрогнешь, — отрезала она. — Ты сильнее, чем он думает. Покажи ему это. Слова подруги подействовали как отрезвляющий душ. Сначала она завезла Дженну к ней домой, и, оставшись в машине одна, наконец позволила себе глубоко выдохнуть. Дорога до собственной квартиры пролетела как в тумане. Оказавшись дома, Эмма быстро переоделась в строгий деловой костюм, который обычно надевала на самые тяжёлые переговоры, сделала лёгкий, но безупречный макияж и отправилась в офис отца. Всю дорогу за рулем она прокручивала в голове предстоящий разговор. Было ли утреннее сообщение от мамы про платье частью плана? Связана ли анонимная угроза с этим вызовом «на ковёр»? Пытаться угадать, что задумал Ричард, было всё равно что ходить по минному полю. Припарковавшись у высокого стеклянного здания компании, Эмма несколько секунд просто сидела в салоне, глядя на отражение облаков в окнах верхних этажей. Глубоко вздохнув, она решительно вышла наружу, пересекла залитый светом холл и поднялась на лифте на самый верх. Каждый шаг по длинному коридору, ведущему к приёмной, давался с трудом. Но Эмма шла с гордо поднятой головой, а её каблуки отбивали чёткий, уверенный ритм по глянцевому паркету. Она толкнула створку и вошла. Ричард сидел за своим массивным столом и смотрел на неё с холодной улыбкой. Заметив дочь, он молча указал ей на стул напротив. — Садись, Эмма. Нам нужно поговорить. Она села и посмотрела на него. — Мне известно, что ты что-то ищешь, — ровным голосом произнёс он. — И о твоих встречах с людьми, к которым тебе не следовало приближаться, я тоже в курсе. Ты пытаешься раскопать грязь, которая может навредить нашей семье. Остановись. Если продолжишь — сильно пожалеешь. Я не хочу причинять тебе боль, но уничтожить то, что я строил годами, я никому не позволю. Даже собственной дочери. Эмма улыбнулась ему, и её улыбка была такой же холодной. — Я не знаю, о чём ты говоришь, папа. Я просто пытаюсь понять, что происходит в моей жизни. Я хочу знать правду. И я не остановлюсь, пока не узнаю её. Ричард смотрел на неё, и в его глазах промелькнула тень гнева. — Тогда тебе придётся узнать правду, которая может тебя уничтожить. Ты готова к этому? — Я готова. Она встала и вышла из кабинета. Она вышла из здания и поехала к Дженне. Когда она вошла в дом, Дженна встретила её с обеспокоенным лицом. — Эмма, я нашла кое-что. Это может быть важно. Она протянула Эмме старую фотографию. На ней была Марина с маленькой девочкой, которую Эмма не узнавала. — Кто это? — Я не знаю, — сказала Дженна. — Но я проверила дату. Это фото сделано через два года после твоего рождения. У Марины был ещё один ребёнок, Эмма. И если это так, то у тебя есть сестра. Софи. Эмма сжала фотографию в руке. — Почему мама никогда не говорила мне? — Возможно, она хотела защитить её. Так же, как хотела защитить тебя. Эмма смотрела на фотографию и чувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева и боли. — Мы доведём это до конца, Дженна, — тихо, но упрямо пообещала она. — Чего бы нам это ни стоило. Мы найдём зацепки и докопаемся до правды. Дженна кивнула и вытащила ещё один документ. — Я проверила кое-что ещё. Этот адрес, где была сделана фотография, принадлежит дому в Санта-Барбаре. Дом зарегистрирован на подставную компанию, но я нашла связь с твоим отцом. Он покупал этот дом за год до исчезновения Марины. Эмма смотрела на документ и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная решимость. — Мы должны поехать туда. Сегодня. — Это опасно, — сказала Дженна. — А если твой отец узнает об этом... — Он уже знает, что я что-то ищешь, — перебила Эмма. — Я не могу ждать. Если там есть ответы, я должна их получить. Они собрались и выехали в Санта-Барбару. Дорога заняла около двух часов. Эмма смотрела в окно на бесконечные поля и холмы, думая о том, что ждёт её в конце пути. Внутри неё росла тревога, смешанная с надеждой. Они приехали в небольшой городок и нашли нужный адрес. Дом стоял на самой окраине, скрытый за густыми высокими деревьями. Он выглядел заброшенным, но на крыльце лежал свежий коврик, а в окнах едва заметно горел свет. Эмма и Дженна переглянулись. Эмма глубоко вздохнула, вышла из машины и подошла к двери. Постучала. Через минуту дверь открылась. На пороге стояла пожилая женщина с тёплыми глазами и седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Она посмотрела на Эмму так, будто ждала её всю жизнь, и на её лице появилась мягкая улыбка. — Эмма, — тихо сказала она. — Я знала, что ты придёшь. У Эммы перехватило дыхание. — Кто вы? — Меня зовут Маргарет, — ответила женщина. — Я была лучшей подругой твоей матери. Она просила меня сберечь это для тебя, если ты когда-нибудь начнёшь искать правду. Она протянула Эмме старую деревянную шкатулку. Эмма дрожащими руками открыла её. Внутри лежало письмо, написанное знакомым с детства почерком матери. Она развернула лист, и слёзы сами покатились по её щекам. «Моя дорогая Эмма. Если ты читаешь это, значит, ты нашла путь к правде. Я всегда верила, что ты сильная. Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не хотела оставлять тебя. Я боролась за тебя до последнего. И я всё ещё борюсь. Там, где я сейчас, я жду тебя. Я не могу сказать тебе, где я, но верю, что ты найдёшь меня. Ты всегда находила то, что искала. Я люблю тебя. Всегда. Твоя мама». Эмма сжала письмо в руке. Сердце бешено колотилось от смеси боли и внезапного осознания. Она подняла глаза на Маргарет. — Моя мама... она жива? Где она? Маргарет грустно улыбнулась, и в её извилинах тоже блеснули слёзы. — Я не знаю, где она сейчас, Эмма. Ей пришлось исчезнуть, чтобы отвести удар от вас. Но твоя сестра Софи — жива. Она здесь, в Санта-Барбаре, спрятана в надёжном месте. Твоя мать успела спасти её и укрыть у меня, прежде чем Ричард добрался до неё самой. Но ты должна быть очень осторожна. Твой отец ни в коем случае не должен узнать, что вы ищете девочку. Эмма решительно кивнула. Худшее было позади — она наконец нашла нить, ведущую к сестре, и теперь ни за что её не выпустит. Они вернулись в Лос-Анджелес поздно вечером. Эмма сидела на тёмной кухне, до сих пор сжимая в руках мамино письмо, когда в дверь резко и требовательно постучали. Она замерла. Сердце подскочило к самому горлу. Эмма на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял человек в глубоком капюшоне. В руках он держал старую игрушечную лошадку — ту самую, с которой Эмма не расставалась в детстве. Она сглотнула липкий страх и повернула замок. Человек медленно переступил порог и снял капюшон. Это был пожилой мужчина с глубокими морщинами и уставшими глазами, но в них читалась та же теплота, которую она помнила по редким старым фотографиям. — Ну здравствуй, Эмма, — сказал он, и от звука его низкого, уверенного голоса по коже побежали мурашки. — Я Маркус Уайт, который обещал твоей матери защищать тебя. И я всегда держу свои обещания. Эмма смотрела на него, а внутри неё вместо облегчения закипал холодный гнев. Воспоминания о безумной погоне на ночной трассе всё ещё были слишком свежи. — Так вот ты какой, человек в капюшоне. У меня к тебе много вопросов. Нахуя ты преследовал нас?! — спросила она, и голос её прозвучал жёстко и требовательно. — И устроил это шоу на дороге? Ты нас до полусмерти напугал! Если ты хотел поговорить, мог просто позвонить, написать или дождаться у дома. Какой был смысл гнать за нами до самой Санта-Барбары?! Маркус тяжело вздохнул и опустил глаза. Он провёл рукой по лицу, и Эмма заметила, как сильно дрожат его пальцы от усталости и пережитого стресса. — Потому что я не мог рисковать вашей безопасностью, Эмма, — тихо, но твёрдо сказал он. — Никаких звонков и писем — твой отец контролирует и прослушивает всё, до чего может дотянуться. Я караулил твой дом, но когда увидел, что вы с Дженной сорвались и поехали в сторону Санта-Барбары, у меня похолодело внутри. Пятнадцать лет назад Ричард использовал эту же тактику против твоей матери. Он прознал про её тайное убежище в Санта-Барбаре и намеренно позволил ей туда сбежать, чтобы накрыть её там вместе со всеми, кто ей помогал. Тогда я опоздал всего на несколько минут... Я не смог её спасти. И когда я увидел, что вы едите туда же, я испугался, что Ричард снова ведёт вас в ловушку. Я пытался догнать вас на трассе, прижать к обочине и остановить, пока вы не совершили роковую ошибку! Но ты гнала как сумасшедшая и оторвалась от меня. Он сделал шаг ближе, его взгляд стал отчаянным. — Пятнадцать лет назад Ричард использовал эту же тактику против твоей матери. Он прознал про её тайное убежище в Санта-Барбаре и намеренно позволил ей туда сбежать, чтобы накрыть её там вместе со всеми, кто ей помогал. Тогда я опоздал всего на несколько минут... Я не смог её спасти. И когда я увидел, что вы едете туда же, я испугался, что Ричард снова ведёт вас в ловушку. Я пытался догнать вас на трассе, прижать к обочине и остановить, пока вы не совершили роковую ошибку! Но ты гнала как сумасшедшая и оторвалась от меня. Эмма почувствовала, как по спине пробежал мороз. Гнев начал медленно уступать место шоку. — Но... мы были там. Нашли Маргарет и всё было тихо. — В этот раз вам повезло, — отрезал Маркус. — Возможно, люди Ричарда ещё не успели занять позиции, или они ведут крупную игру и ждут, пока вы выведете их прямо на Софи. Я проверил дорогу за вами — хвоста не было, но возвращаться туда сейчас — это чистое самоубийство. Ричард уже знает, что ты что-то ищешь. Эмма сжала кулаки. Накатившая усталость едва не валила с ног, но холодная решимость внутри не угасла. — И что ты предлагаешь? — Дай мне неделю, — попросил Маркус, и в его уставших глазах появилась мольба. — Я подготовлю безопасный коридор, запутаю следы твоего отца и найду способ вывезти Софи из города. А потом я сам отвезу тебя к ней. Пообещай мне, что не сделаешь глупостей. Эмма долго смотрела на старого друга семьи. В его словах наконец появился смысл, а в действиях — логика сломленного, но преданного человека. — Хорошо, — ответила она. — Но если ты не сдержишь слово, я найду её сама. Чего бы мне это ни стоило. Маркус слабо улыбнулся и понимающе кивнул. Он развернулся и молча ушёл в ночную темноту, оставив Эмму на пороге с игрушечной лошадкой в руках, маминым письмом в кармане и призрачной, но теперь уже осязаемой надеждой в сердце.