Хороший муж. Римские будни.

Драко проснулся от стука в дверь. Сначала он не понял, где находится. Диван был неудобным — пружины впивались в спину, подушка оказалась слишком плоской, а плед — слишком тонким. Он провёл рукой по лицу, сел и увидел, что на кровати всё ещё спит Гермиона — завернувшись в одеяло с головой, только кончик носа торчал наружу. Дети уже не спали. Скорпиус сидел на полу, листая книгу про драконов, и делал вид, что не слышит стука. Лили — она перебралась к ним ночью? — сидела рядом с ним и что-то рисовала в блокноте, высунув язык от усердия. — Папа, там стучат, — сказал Скорпиус, не поднимая головы. — Я слышу, — ответил Драко, вставая. Он подошёл к двери, соединяющей его номер с номером Поттеров, и открыл. На пороге стояла Джинни — уже одетая, с чашкой кофе в руке, но без макияжа и с растрёпанными волосами. Она выглядела так, будто только что вскочила с кровати и побежала. — Драко, — сказала она. — Разбуди Гермиону. Срочно. — Что случилось? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Звонил Марко. Сказал, что с ней хочет поговорить какая-то Мила. — Мила? — Драко переспросил. — Кто это? — Понятия не имею. — Джинни покачала головой. — Но Марко сказал, это срочно. Что Мила очень хочет слышать Гермиону. Это не терпит отлагательств. Драко повернулся к кровати. Гермиона всё ещё спала, не подозревая о том, что происходит. — Гермиона, — позвал он, подходя ближе. — Гермиона, проснись. Она не пошевелилась. Спала крепко — как человек, который не высыпался годами. — Гермиона, — повторил он громче, коснувшись её плеча. — Тебя ищут. Она зашевелилась, что-то пробормотала, потом резко села, скинув одеяло. Её кудри стояли дыбом, глаза были заспанными, а на щеке отпечатался след от подушки. — Что? — спросила она хрипло. — Кто? Что случилось? — Джинни говорит, звонил Марко, — сказал Драко. — Какая-то Мила хочет с тобой поговорить. Эффект был мгновенным. Гермиона побледнела. Не просто побледнела — стала белой, как бумага, как простыни на кровати, как снег в декабре. Её глаза расширились, зрачки сузились, и она вскочила с кровати так резко, что Драко отшатнулся. — Мила? — переспросила она, и голос её дрожал. — Ты сказала — Мила? — Да, — ответила Джинни с порога. — Марко сказал, она хочет поговорить с тобой. Что-то срочное. — Где телефон? — Гермиона оглядывалась, как загнанный зверь. — Где мой телефон? Я его оставила… — У меня, — сказала Джинни, протягивая ей трубку. — Я захватила, когда шла. Гермиона выхватила телефон, развернулась и побежала в ванную комнату — не в ту, что была в номере Драко, а в ту, что у Поттеров. Драко услышал, как щёлкнул замок, а потом — тишина. Она наложила заглушающее. Драко стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь ванной, и чувствовал, как внутри него закипает тысяча вопросов. — Кто такая Мила? — спросил он у Джинни. Джинни открыла рот, хотела что-то сказать — и закрыла. Покачала головой. — Я не знаю, — сказала она. — Честно. Понятия не имею. — А Гарри? — Гарри тоже не знает. Я спросила. Драко посмотрел на дверь в номер Поттеров. Гарри сидел там, в кресле — он видел его край. Не вставал, не подходил, не спрашивал. Просто сидел и ждал. Странно. Гарри всегда лез в чужие дела. А тут — молчал. — Он знает, — сказал Драко. — Гарри знает. — С чего ты взял? — Он не задаёт вопросов. Если бы он не знал, кто такая Мила, он бы уже давно выбежал и требовал объяснений. А он сидит и молчит. Значит, знает. Джинни нахмурилась, повернулась и посмотрела на мужа. Гарри встретил её взгляд и пожал плечами — невинно, как будто ничего не происходит. — Гарри Поттер, — сказала Джинни, входя в свой номер. — Ты знаешь, кто такая Мила? Гарри помолчал секунду. Потом кивнул. — Знаю, — сказал он тихо. — И кто она? Гарри посмотрел на Драко. В его глазах было что-то — страх, сожаление, сочувствие. — Не могу сказать, — ответил он. — Гарри! — воскликнула Джинни. — Это не моя тайна, — повторил он. — Гермиона должна рассказать сама. Когда будет готова. — Когда она будет готова?! — Джинни всплеснула руками. — Мы уже вторую неделю в Риме! Мы уже столько всего пережили! Она спит в одной комнате с Малфоем! И ты говоришь — подождать?! — Да, — твёрдо сказал Гарри. — Подождать. Джинни закрыла лицо руками. Драко стоял в дверях и смотрел на эту сцену. Дети — Скорпиус и Лили — тоже смотрели, широко раскрыв глаза. — Папа, — сказал Скорпиус, дёргая Драко за рукав. — Кто такая Мила? — Не знаю, — честно ответил Драко. — А почему тётя Гермиона испугалась? — Потому что… — Драко запнулся, подбирая слова. — Потому что иногда взрослые боятся того, что не могут контролировать. — А что нельзя контролировать? — Прошлое, — сказал Драко. — Иногда прошлое приходит и стучится в дверь. Скорпиус задумался, кивнул и вернулся к Лили, которая уже потеряла к ним всякий интерес и снова рисовала единорогов. Прошло десять минут. Десять минут тишины, напряжения и неизвестности. Джинни сидела на диване, сжимая чашку с остывшим кофе. Гарри — в кресле, листая «Пророка», но Драко видел — он не читает. Драко стоял у окна, смотрел на римское утро и ждал. Дверь ванной открылась. Гермиона вышла. Её лицо было бледным, но глаза — глаза горели. Она была напряжена, собрана, как перед боем. На щеках — следы от слёз, которые она быстро вытерла. — Мне нужно отъехать, — сказала она, и голос её был ровным — слишком ровным для человека, у которого тряслись руки. — Куда? — спросила Джинни. — Не важно. — Гермиона… — Не важно, — повторила она. — Я скоро вернусь. Она начала собираться — быстро, лихорадочно. Натянула джинсы, футболку, сунула ноги в сандалии. Руки её тряслись — Драко видел это. Она не могла застегнуть пуговицу на джинсах с первого раза. — Дай помогу, — сказал он, подходя. — Я сама, — отрезала она, но голос дрогнул. Она справилась со второй попытки. Схватила палочку, сунула в карман, повернулась к двери. — Гермиона, — позвал Гарри. Она замерла. — Ты уверена? — спросил он. Она обернулась. Посмотрела на него долгим взглядом — и улыбнулась. Краешком губ, едва заметно, но Драко увидел. — Да, — сказала она. — Спасибо. Гарри кивнул. Больше ничего не сказал. Но в его глазах было что-то — поддержка, может быть, или понимание. — Кто такая Мила, Гермиона? — спросил Драко. — Скажи мне. Она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было столько боли, что у Драко сжалось сердце. — Не сейчас, — сказала она. — Потом. Я обещаю. Она аппарировала прямо из номера — с тихим хлопком, который заставил детей вздрогнуть. На том месте, где она стояла секунду назад, осталась только лёгкая рябь воздуха. — Папа, — сказал Скорпиус. — Она исчезла. — Она вернётся, — сказал Драко. — А вдруг нет? — Вернётся. Она обещала. Джинни сидела на диване, смотрела на мужа и ждала. Гарри молчал. — Ты знаешь, куда она поехала? — спросила Джинни. — Догадываюсь, — ответил Гарри. — И куда? — Не могу сказать. — Гарри… — Джинни, — он подошёл к ней, взял за руку. — Я люблю тебя. Доверяешь мне? — Доверяю, — ответила она после паузы. — Тогда подожди. Ещё немного. Она сама всё расскажет. Джинни вздохнула, но кивнула. Драко стоял у окна, смотрел на улицы Рима и думал о том, что он ничего не знает. Ни о Гермионе, ни о её прошлом, ни о том, кто такая Мила, ни о том, почему Гарри знает больше, чем говорит. Он был в центре тайны, но с краю — как зритель, который видит сцену, но не понимает пьесы. Через три часа Гермиона вернулась. Она влетела в номер Поттеров — уставшая, но спокойная. Она была одна. — Всё в порядке, — сказала она, падая на диван. — Всё хорошо. Мила… Мила в безопасности. — Кто такая Мила? — снова спросил Драко. — Моя… — Гермиона запнулась. — Моя племянница. Дочь моей двоюродной сестры. Джинни подняла бровь, но ничего не сказала. Гарри молчал. Драко смотрел на Гермиону и чувствовал, что она врёт. Он не знал, почему он это чувствует. Но знал — точно. — Она останется у Марко, — продолжила Гермиона. — Он присмотрит за ней. А я… мне нужно было с ней увидеться. Успокоить. — Она приехала из Англии? — спросила Джинни. — Из Франции, — ответила Гермиона. — Она живёт там. С отцом. — А где её мать? — спросил Драко. Гермиона посмотрела на него долгим, странным взглядом. — Её мать умерла, — сказала она тихо. — Два года назад. — Прости, — сказал Драко. — Я не знал. — Ты не мог знать, — ответила она. На этом разговор закончился. Джинни ушла на кухню готовить обед, Гарри занялся детьми, а Гермиона сказала, что хочет принять душ. Она оставила свой телефон на журнальном столике. Драко не хотел смотреть. Он знал, что это неправильно, что это вторжение в личное пространство, что Гермиона доверяет ему, а он… Он взял телефон. Экран загорелся — новое сообщение от Марко: «Мила плакала, когда ты ушла. Спрашивала, когда вернётся мама. Я сказал, что скоро. Ты придёшь завтра?» Драко не успел прочитать остальное — его взгляд упал на обои. На обоях была фотография. Маленькая девочка. Лет четырёх, может быть, пяти. Светлые волосы, собранные в два хвостика, большие карие глаза и кудри. Такие же кудри, как у Гермионы. Она смеялась, обнимая плюшевого дракона, и на её щеках были ямочки. Драко смотрел на эту фотографию и не мог отвести взгляд. Что-то в этой девочке было до боли знакомым. Что-то в её глазах, в их разрезе. В том, как она держалась — прямо, с достоинством, даже немного свысока. В линии скул. В улыбке. В том, как она была похожа на него. Очень похожа. — Драко? — голос Гермионы раздался за его спиной. Он обернулся. Она стояла в дверях, закутанная в полотенце, с мокрыми волосами. Её лицо побледнело, когда она увидела, что он держит её телефон. Она замерла. Не дышала. Ждала. Драко медленно положил телефон на стол. Посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах был страх. Настоящий, животный страх. Он молчал. Она молчала. — Красивая девочка, — сказал он наконец. — У неё твои кудри. — Да, — выдохнула Гермиона. — Мои. Он мог спросить. Мог потребовать ответа. Мог кричать, требовать, угрожать. Но он не спросил. Потому что боялся ответа. Потому что если она скажет правду — его мир рухнет окончательно. Потому что если она скажет, что это не его дочь — его сердце разорвётся от облегчения и боли одновременно. Он не был готов. Не сегодня. — Идём поешь, — сказал он, отводя взгляд. — Дети, наверное, уже приступили к обеду. Поторопись, пока они всё не съели. Он вышел из номера, оставив Гермиону стоять посреди комнаты с мокрыми волосами и дрожащими губами. Она знала, что он видел. Она знала, что он понял. Но он не спросил — и это было хуже любых вопросов.