Хороший муж. Римские будни.

Лондон встретил Драко холодом и дождём. Самолёт приземлился в четверть двенадцатого ночи. Драко сидел у иллюминатора, сжимая в руке мятый посадочный талон, и смотрел на огни города, которые расплывались за мокрым стеклом. Рядом храпел какой-то толстый мужик в клетчатой рубашке. Впереди плакал ребёнок. Где-то сзади кто-то громко разговаривал по телефону, обсуждая цены на недвижимость. Обычный маггловский самолёт. Обычный маггловский перелёт. Драко ненавидел летать по-маггловски — слишком медленно, слишком шумно, слишком много людей, которые не умеют себя вести в замкнутом пространстве. Но сегодня он был благодарен за эти часы в небе. Они дали ему время подумать. Привести мысли в порядок. Перестать трястись. Он не перестал. Всю дорогу его руки дрожали, а в голове билась одна мысль: «Она там. Она ждёт. Или нет. Или уже спит. Или не хочет меня видеть. Или хочет, но боится. Или…» Он заставил себя заткнуться. Мысли — это не то, что ему сейчас нужно. Ему нужны действия. Самолёт приземлился. Люди зашевелились, зашуршали пакетами, защёлкали замками чемоданов. Драко встал, достал с полки рюкзак — единственную вещь, которую взял с собой в Лондон. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о прошлой жизни. Только паспорт, кошелёк, палочка и записка Гермионы, которую он перечитал раз двадцать, пока летел. В аэропорту он не задержался. Прошёл паспортный контроль, забрал багаж — рюкзак — и вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, дождь сразу промочил волосы. Драко отошёл в сторону, где никого не было, сосредоточился на точке аппариции — дом Поттеров, Годрикова впадина, чёрный ход, через который он обычно заходил, когда дети уже спали — и шагнул в темноту. Пространство сжалось, перевернулось, вывернулось наизнанку. Драко зажмурился, как делал всегда, когда аппарировал, и через секунду уже стоял на мокрой траве за домом Поттеров. Тишина. Только дождь шуршал по листьям и крышам. Где-то вдалеке лаяла собака. Свет в окнах не горел. Дом спал. Драко подошёл к двери. Замер на секунду, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Он сделал глубокий вдох, повернул ручку и толкнул дверь. Она открылась. Доверительное заклинание всё ещё работало — Джинни не убрала его после его отъезда в Рим. Драко почувствовал благодарность — острую, почти болезненную. Она верила, что он вернётся. Или просто не успела убрать. Он не знал. Ему было всё равно. Он вошёл в дом. Внутри было темно и тихо. Пахло деревом, воском и чем-то ещё — едой, наверное, или цветами. Драко прикрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и просто постоял несколько секунд, привыкая к темноте и тишине. Он был здесь. В доме Поттеров. Там, где жила Гермиона. Где спала Мила. Где всё должно было решиться. Он прошёл по коридору, мимо гостиной, где они когда-то сидели с Гарри и Джинни, пили чай и спорили о мангалах. Мимо кухни, где Джинни кормила детей овсянкой и ругалась на Гарри за то, что он не умеет готовить. Мимо лестницы, которая вела на второй этаж. Всё было по-прежнему. Те же стены, те же картины, те же детские рисунки в рамках. Только людей не было — они спали. А потом он услышал звук. Лёгкий. Почти неслышный. Вода. Льющаяся вода. Душ. Драко замер. Сердце пропустило удар — и забилось с удвоенной силой. Вода текла где-то наверху. В одной из спален. В той, которая когда-то была гостевой, но теперь, наверное, стала комнатой Гермионы. Он поднялся по лестнице. Ступеньки скрипели под его ногами — он не старался ступать тихо. Зачем? Она уже знала, что он здесь. Или не знала. Но скоро узнает. На втором этаже горел свет. Одна дверь была приоткрыта — из неё пробивалась тёплая жёлтая полоса. Драко подошёл, толкнул дверь и замер. Гермиона стояла перед ним. Она была мокрой. Волосы — те самые кудри, которые он помнил, которые он искал в лицах прохожих, в фотографиях, во снах — влажными прядями падали на плечи. Вода стекала по её шее, по ключицам, по рукам. На ней не было ничего, кроме полотенца. Белого. Большого. Махрового. Которое она прижимала к груди, прикрываясь от него, как щитом. Она стояла и смотрела на него. Её глаза — карие, огромные, полные страха и надежды — были расширены. Губы приоткрыты. Щёки раскраснелись после душа. Она не двигалась. Не дышала. Не говорила. Драко тоже не двигался. Он смотрел на неё — на мокрые волосы, на полотенце, которое держалось на честном слове, на её босые ноги — и не мог вымолвить ни слова. — Драко, — прошептала она наконец. — Ты… как ты… — Дверь была открыта, — сказал он. Голос его был хриплым — от усталости, от волнения, от того, что он сжимал челюсть всю дорогу, чтобы не закричать. — Доверительное заклинание сработало. — Ты должен был предупредить, — сказала она. — Я бы… я бы оделась. — Не надо, — сказал он. Она покраснела. Ещё сильнее. Красные щёки, красные губы, красные кончики ушей. Драко смотрел на неё и чувствовал, как внутри него закипает желание — не только физическое. Желание обладать. Желание защищать. Желание быть рядом. Желание никогда больше не отпускать. Он вошёл в комнату. Закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Гермиона вздрогнула, но не отступила. Она стояла на месте, сжимая край полотенца, и смотрела на него. В её глазах был страх — и ещё что-то. То, что она не могла скрыть. То, что она не хотела скрывать. — Ты пришёл, — сказала она, и голос её дрожал. — Я пришёл, — ответил он. — Я думала… я думала, ты не придёшь. Что ты выберешь её. Что ты выберешь Скорпиуса. Что ты… — Заткнись, — сказал он. Он подошёл к ней. Сделал два шага — быстрых, резких, не оставляющих пространства для сомнений. Она не отступила. Не отодвинулась. Не закрылась. Она стояла и смотрела на него снизу вверх, и её губы дрожали, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с каплями воды. — Ты пришёл, — повторила она, уже не спрашивая, а утверждая. — Я пришёл, — повторил он. Она хотела сказать что-то ещё — он не дал. Он схватил её за плечи — мокрые, тёплые, живые — и притянул к себе. Резко. Жадно. Как будто боялся, что она исчезнет, как будто она могла выскользнуть из его рук, как будто это был последний шанс в его жизни. И поцеловал. С жадностью. Со страстью. Со всем желанием, которое он копил пять лет. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли мятой и чем-то ещё — может быть, просто ею. Драко целовал её так, как не целовал никогда в жизни. Грубо. Нежно. Отчаянно. Он впивался в её губы, как умирающий от жажды, как узник, который увидел свет после десяти лет в темноте. Гермиона не сопротивлялась. Она не отталкивала его. Она не говорила «нет» и «подожди» и «что ты делаешь». Она просто разжала пальцы, которыми держала полотенце, и обвила его шею руками, притягивая ближе. Полотенце упало на пол. Драко чувствовал её кожу — горячую, влажную, живую под своими ладонями. Её спину. Её бока. Её талию. Он вжимал её в себя, как будто хотел, чтобы она стала частью него, растворилась в нём, исчезла навсегда. Она отвечала на его поцелуй — с той же жадностью, с той же страстью, с тем же отчаянием. Её пальцы вцепились в его волосы, рванули, и он застонал — от боли, от удовольствия, от того, что она рядом, что она настоящая, что она не спит, он не спит, и это происходит наяву. — Я скучал, — выдохнул он в её губы. — Блять, как я скучал. — Я тоже, — прошептала она. — Каждый день. Каждую ночь. Я не спала. Думала о тебе. — Я ненавидел себя, — сказал он. — За то, что не пришёл раньше. За то, что позволил ей тебя прогнать. — Ты здесь, — сказала она. — Ты пришёл. Это главное. Он отстранился на секунду — просто чтобы посмотреть на неё. На её мокрые волосы, которые прилипли к щекам. На её глаза, полные слёз и света. На её губы — припухшие после поцелуя, красные, влажные. — Ты такая красивая, — сказал он. — Я знаю, — ответила она, и уголок её губ дрогнул в улыбке. — И скромная, — усмехнулся он. — Никогда не была скромной, — сказала она. Он снова поцеловал её — медленнее, нежнее, изучая каждую складочку, каждый миллиметр её губ. Она гладила его по спине, по плечам, по груди, и от каждого её прикосновения у него перехватывало дыхание. Потом она отстранилась. — Мила спит, — сказала она. — В соседней комнате. — Я знаю, — сказал он. — Нам нужно быть тише. — Я умею быть тихим. — Ты — Малфой. Малфои никогда не умели быть тихими. — А ты? — спросил он. — Грейнджер умеют? — Я — Эклз, — сказала она. — А Эклз умеют всё. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без подготовки. Без страха. — Я люблю тебя, Гермиона. Я любил тебя всё это время. Каждый день. Каждую ночь. Даже когда ненавидел — я любил. Она смотрела на него долгим взглядом. В её глазах блестели слёзы — не слёзы боли, не слёзы страха. Слёзы облегчения. — Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. — А ты? — спросил он. — Ты любишь меня? Она не ответила. Она взяла его за руку, поднесла к своим губам и поцеловала — медленно, нежно, закрыв глаза. — Я жила ради этого момента, — сказала она. — Пять лет. Я жила ради того, чтобы ты пришёл. Чтобы ты сказал эти слова. — И что теперь? — спросил он. — Теперь ты останешься, — сказала она. — Навсегда. — Навсегда, — повторил он. Она улыбнулась — той улыбкой, которую он помнил, той улыбкой, которую искал в лицах прохожих, в фотографиях, во снах. — Тогда иди сюда, — сказала она и потянула его за руку. Он пошёл за ней. Комната была залита лунным светом. Луна стояла высоко, полная, жёлтая, и её холодные лучи проникали сквозь неплотно задвинутые шторы, рисуя на полу серебристые полосы. Кровать была большой, с белым покрывалом и множеством подушек — Джинни явно постаралась, чтобы Гермионе было уютно. Драко не смотрел на кровать. Он смотрел на неё. Гермиона стояла перед ним, всё ещё мокрая после душа, с влажными волосами, которые завивались на концах. Полотенце валялось на полу — она не подняла его. Её кожа блестела в лунном свете, и на ней были капли воды, которые ещё не высохли. — Ты дрожишь, — сказал Драко, проводя пальцами по её плечу. — Это от холода, — сказала она, но её голос дрожал. — Врёшь. — Да, — выдохнула она. — Это не от холода. Он наклонился и поцеловал её плечо — там, где капелька воды задержалась в ложбинке. Она вздохнула. Он поцеловал снова — чуть выше, ближе к шее. Она выгнулась, подставляясь под его губы. — Драко, — прошептала она. — Мм? — Он не отрывался от её кожи. — Мы будем… мы будем это делать? — Что — это? — спросил он, и в его голосе была усмешка. — Не притворяйся, что не понимаешь, — сказала она, и в её голосе появились знакомые нотки — те самые, которые он помнил по их спорам в маггловских кофейнях. — Я никогда не притворяюсь, — сказал он, поднимая голову. — Это слишком сложно. — Ты — лжец, — сказала она. — Я — Малфой, — поправил он. — Малфои не лгут. Они преувеличивают. Она засмеялась — тихо, почти беззвучно, но Драко услышал. И его сердце сжалось от счастья. — Раздевайся, — сказала она. — Приказываешь? — Прошу, — поправила она, и в её глазах загорелся огонь. Он не заставил себя просить дважды. Он снял пиджак — тот упал на пол, даже не задев стула. Футболка полетела следом. Его торс — бледный, с едва заметной меткой на левом предплечье, которую он так и не свёл — открылся лунному свету. Гермиона смотрела на него — на его плечи, на его руки, на его грудь — и её дыхание участилось. — Ты изменился, — сказала она. — Постарел? — Повзрослел, — сказала она. — И возмужал. — Это одно и то же? — Нет, — она провела пальцем по его ключице. — Постареть можно, не повзрослев. А ты повзрослел. Он взял её за руку, поднёс к губам, поцеловал каждый палец. — Ты тоже, — сказал он. — Ты стала сильнее. — Или просто научилась притворяться, — сказала она. — Нет, — сказал он. — Силу не притворишь. Она либо есть, либо нет. Она посмотрела на него — долгим, тёмным взглядом. Потом притянула его к себе и поцеловала сама — жёстко, требовательно, как будто боялась, что он исчезнет. Он ответил на поцелуй, и его руки начали путешествие по её телу. Он гладил её спину — там, где позвоночник уходил вниз, где кожа была особенно нежной. Она выгибалась под его руками, как кошка, и издавала тихие, гортанные звуки. — Ты слишком шумная, — прошептал он ей в губы. — А ты слишком разговорчивый, — ответила она. Она нащупала палочку на прикроватной тумбочке — Драко даже не заметил, когда она её туда положила. Быстрое движение, тихий шёпот — и комната наполнилась странной, давящей тишиной. Звуки приглушились, как будто их накрыли ватным одеялом. — Заглушающее, — сказала она. — Мила не проснётся. — Умная девочка, — сказал он, целуя её шею. — Я не девочка, — выдохнула она. — Ты права, — сказал он. — Ты — женщина. Он провёл губами по её шее, спускаясь к плечу, к ключице, к груди. Она выгнулась, запрокинула голову и застонала — громко, не сдерживаясь, позволяя себе всё, что копила пять лет. — Драко, — простонала она. — Ещё. Он оставлял на её теле следы. Поцелуи, укусы, засосы — там, на шее, на плечах, на груди. Красные пятна, которые будут напоминать ей о нём завтра, и послезавтра, и через неделю. Она не сопротивлялась. Она хотела, чтобы он оставлял свои метки. Хотела принадлежать ему. Всегда принадлежала — просто теперь это стало очевидным для обоих. — Ты меня пометил, — сказала она, когда он на секунду оторвался. — Ты моя, — сказал он. — Всегда была моей. — Докажи, — прошептала она. Он зарычал — тихо, зверино, не контролируя себя — и прижал её к кровати. Она упала на спину, раскинув руки, и смотрела на него снизу вверх. В её глазах был вызов. И желание. Он навис над ней, упёршись руками в матрас по обе стороны от её головы, и смотрел на неё — на растрёпанные волосы, на раскрасневшиеся щёки, на припухшие губы. — Ты прекрасна, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — И скромна, как всегда. — Это ты у нас скромный, — она провела рукой по его груди, спустилась к животу, замерла на поясе джинсов. — А я — честная. Она потянула его за ремень — пальцы тряслись, но она справилась. Ремень со звоном упал на пол. Пуговица. Молния. Джинсы скользнули вниз, и Драко помог ей скинуть их — рывком, не глядя, куда они полетели. Он снова накрыл её тело поцелуями — грудь, живот, бёдра. Она стонала, выгибалась, вжималась в него, и её пальцы вцепились в простыни, скомкали их, порвали бы, если бы могли. — Драко, — простонала она. — Пожалуйста. — Что — пожалуйста? — спросил он, поднимая голову. — Ты знаешь что. — Хочу услышать. — Я хочу тебя, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Пять лет. Я хочу тебя пять лет. — У меня ушло пять лет, чтобы доехать, — сказал он. — Зато я здесь. — Тогда не останавливайся. Он не стал. Они слились в одно целое под лунным светом, и время перестало существовать. Была только она — её кожа, её дыхание, её стоны. Была только его любовь, которую он сдерживал слишком долго. Было только сейчас. — Я люблю тебя, — шептал он, целуя её губы, её глаза, её солёные от слёз щёки. — Я люблю тебя, — отвечала она, прижимая его к себе, вжимаясь в него, как будто хотела стать частью его навсегда. Звуки заглушающего заклинания приглушали их голоса, но Драко слышал каждое слово. Каждый вздох. Каждый стон. Где-то в соседней комнате спала его дочь. Маленькая девочка со светлыми кудрями, которая боялась Тео, которая рисовала драконов с тремя глазами, которая ждала его. Завтра он скажет ей: «Я твой папа. Я здесь. Я никуда не уйду». Завтра начнётся новая жизнь. А сегодня — сегодня он держал в объятиях женщину, которую любил, и чувствовал, как мир наконец становится на место. После — когда они лежали рядом, переплетённые, уставшие, счастливые — Драко провёл пальцем по её ключице, где остался красный след от его губ. — Я оставил тебя, — сказал он. — Больше никогда. — Знаю, — ответила она, закрывая глаза. — Ты мне веришь? — Верю. — Почему? — Потому что я тоже больше никогда тебя не отпущу, — сказала она. Она уткнулась носом в его плечо и вздохнула — ровно, спокойно, как человек, который наконец-то может спать без страха. Драко закрыл глаза и уснул — впервые за пять лет без кошмаров.