Хороший муж. Римские будни.

Солнце пробивалось сквозь неплотно задвинутые шторы, рисуя золотые полосы на белом покрывале. Где-то за окном щебетали птицы — наглые, лондонские, которым было плевать, что в доме Поттеров происходило нечто важное. Драко проснулся первым. Это было привычкой — годы бессонницы приучили его открывать глаза с первыми лучами солнца, даже когда он спал всего несколько часов. Он лежал на спине, смотрел в потолок и чувствовал тепло её тела рядом. Гермиона спала, прижавшись к его плечу, её дыхание было ровным и спокойным. Во сне она выглядела моложе — исчезли тени под глазами, разгладились морщинки на лбу, губы сложились в лёгкую улыбку. Драко смотрел на неё и не мог поверить, что это реально. Что он здесь. Что она рядом. Что вчерашняя ночь — не сон, не плод его больного воображения, а явь. Он осторожно повернул голову, чтобы не разбудить её. На подушке разметались её волосы — спутанные, кудрявые, пахнущие чем-то сладким, может быть, её шампунем, может быть, просто ею. На шее — красные следы от его поцелуев. Он провёл пальцем по одному из них — она вздохнула во сне и прижалась ближе. «Я люблю тебя», — прошептал он так тихо, что сам едва услышал. Она не ответила. Спала. Драко поцеловал её в лоб — нежно, едва касаясь губами. Она улыбнулась во сне — и он почувствовал, как сердце сжалось от счастья. Потом он осторожно выбрался из кровати, стараясь не шуметь. Простыни шелестели под его руками — он замер, но Гермиона не проснулась. Спала крепко — как человек, который впервые за долгое время чувствует себя в безопасности. Он нашёл свои вещи разбросанными по комнате — джинсы валялись у кресла, футболка — на полу возле двери, носок — вообще под кроватью. Он оделся молча, не включая свет, ориентируясь на солнечные лучи, которые уже начинали золотить комнату. Натянул джинсы, застегнул ремень, набросил рубашку — кажется это была рубашка Гарри— пуговицы застегнул не все, оставил две верхними открытыми. Он хотел пойти на кухню, сварить кофе — может быть, даже найти что-нибудь на завтрак. Хотел сделать ей сюрприз — принести завтрак в постель, как в старые времена, когда они встречались в её квартире и он заказывал круассаны в маленькой кофейне под домом. Он открыл дверь — и замер. Мила стояла в коридоре. Маленькая девочка в фиолетовой пижаме с вышитыми звёздами. Волосы её — светлые, кудрявые, такие же, как у него — были растрёпаны после сна, торчали в разные стороны. Глаза — карие, огромные, полные утренней сонной дымки — смотрели на него с любопытством и лёгким испугом. Она держала в руках плюшевого медведя — того самого, которого привезла из Рима. — Здравствуйте, — сказала она тихо, чуть хриплым со сна голосом. — Вы дядя Драко. — Здравствуй, Мила, — сказал он. Голос его дрожал — он не мог этого скрыть. — Ты рано встала. — Мне приснился сон, — сказала она. — Про дракона. Он сказал, что сегодня придёт мой папа. Я проснулась и пошла искать маму. Драко смотрел на неё и не мог дышать. Маленькая девочка — его дочь — стояла перед ним в пижаме со звёздами, прижимала к груди плюшевого дракона и говорила о сне, который оказался правдой. — Где мама? — спросила Мила, заглядывая ему за спину, в комнату, из которой он только что вышел. — Мама спит, — сказал Драко. — Она устала. Давай не будем её будить. — А вы что здесь делаете? — спросила Мила. — Вы пришли к маме? — Да, — сказал он. — Я пришёл к маме. И к тебе. Мила посмотрела на него долгим, серьёзным взглядом — тем самым, от которого у Драко всегда перехватывало дыхание. В её глазах читалось что-то древнее, мудрое, не по годам взрослое. — Вы останетесь? — спросила она. — Или вы опять уедете? — Я останусь, — сказал он. — Навсегда. — Обещаете? — Обещаю. Мила подумала секунду, потом протянула ему плюшевого дракона. — Держите, — сказала она. — Он защищает от плохих снов. Драко опустился перед ней на колени — так, чтобы быть на одном уровне. Он взял игрушку — маленькую, тёплую, пахнущую детством. Его сердце колотилось где-то в горле. — Спасибо, — сказал он. — А ты защитишь меня? — Я маленькая, — сказала Мила. — Я не умею защищать больших. — Тогда я буду защищать тебя, — сказал он. — Можно? Мила смотрела на него долгим взглядом. В её глазах было доверие — чистое, детское, безоговорочное. И ещё что-то — то, что она не могла выразить словами, но что чувствовала всем своим маленьким существом. — Можно, — сказала она наконец. Он протянул ей руку — ладонью вверх, раскрытую, как делал когда-то со Скорпиусом. Мила посмотрела на его руку, потом на него, потом снова на руку. Она колебалась секунду — и потом вложила свою маленькую ладошку в его. Её пальцы обхватили его мизинец — нежно, неуверенно, как будто она боялась, что он исчезнет, если она сожмёт сильнее. — Вы очень красивый, — сказала Мила. — Мама говорила, что вы красивый, но я не верила. А вы правда красивый. — Твоя мама всегда говорит правду, — сказал Драко. — Не всегда, — возразила Мила. — Она говорила, что у неё всё хорошо. А у неё было не хорошо. Она плакала по ночам. Я слышала. Драко почувствовал, как боль пронзает его сердце. Пять лет. Пять лет она плакала по ночам, а он ничего не знал. Четыре года его дочь слышала её слёзы и не могла помочь. — Больше она не будет плакать, — сказал он. — Я обещаю. — Вы правда можете это обещать? — Могу. Потому что я буду рядом. И когда ей будет грустно — я буду её обнимать. И когда ей будет страшно — я буду её защищать. И когда она захочет плакать — я дам ей плечо. Мила смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на его руку — на то, как её пальцы обхватывают его мизинец. — Я хочу, чтобы вы были моим папой, — сказала она. — Мама сказала, что мой папа — вы. Но я думала, вы не придёте. Дядя Тео говорил, что вы не придёте. Что вы не хотите меня. Драко почувствовал, как гнев закипает в его груди. Тео. Опять Тео. Этот человек преследовал его семью даже здесь, даже в этом доме, даже в устах его маленькой дочери. — Тео врал, — сказал Драко. — Он всегда врал. Я хочу тебя. Я хотел тебя с того момента, как узнал, что ты существуешь. Я просто… я не знал. Мама не сказала мне. Она боялась. — Чего она боялась? — Плохих людей, — сказал Драко. — Которые хотели ей навредить. И тебе. Но теперь эти люди не страшны. Я здесь. — Вы прогоните их? — Прогоню. Мила кивнула, как будто услышала всё, что хотела. Потом она сделала шаг вперёд — и оказалась в его объятиях. Неожиданно. Доверчиво. По-детски бесхитростно. Она обняла его за шею, прижалась щекой к его плечу и вздохнула — глубоко, облегчённо, как человек, который наконец нашёл то, что искал. — Ты мой папа, — сказала она. — Настоящий. — Настоящий, — сказал он, обнимая её в ответ. — Я твой папа. — Я так и знала, — сказала Мила в его плечо. — Ты пахнешь, как я. И как мама. И у тебя такие же волосы, как у меня. Драко прижал её к себе крепче и закрыл глаза. В его объятиях была его дочь — маленькая, тёплая, пахнущая детским шампунем и счастьем. Часть его самого, которую он не знал пять лет. Часть, которую он никогда больше не отпустит. — Ты хотел бы, чтобы я была твоей дочкой? — спросила Мила. — Ты уже моя дочка, — сказал он. — И я очень хочу быть твоим папой. — Будешь, — сказала Мила. — Я разрешаю. Он засмеялся — тихо, почти беззвучно, но Мила услышала и улыбнулась. — Ты смеёшься как дракон, — сказала она. — Урчишь. — Это я от счастья, — сказал он. — Тогда урчи дальше, — разрешила Мила. — Мне нравится. Они стояли в коридоре дома Поттеров — бывший Пожиратель смерти и маленькая девочка в пижаме со звёздами — и обнимались, и никто не мог их разлучить. Ни Астория, ни Тео, ни все демоны прошлого. За спиной Драко скрипнула дверь. Он обернулся. Гермиона стояла на пороге — в его рубашке, которую она натянула на голое тело, с растрёпанными волосами и счастливыми глазами. Она смотрела на них — на своего мужчину и свою дочь — и по её щекам текли слёзы. Не слёзы боли. Не слёзы страха. Слёзы облегчения. — Мама, — сказала Мила, поворачивая голову. — Смотри, папа пришёл. — Я вижу, — сказала Гермиона. — Я вижу. Она подошла к ним и обняла обоих — обхватила руками, прижала к себе, зарылась лицом в волосы Драко. — Я люблю вас, — сказала она. — Обоих. — И я люблю, — сказала Мила. — И я, — сказал Драко. Они стояли так долго — может быть, минуту, может быть, час. Время перестало существовать. Было только утро. Только они. Только любовь, которая ждала пять лет и наконец дождалась. Гермиона первой отстранилась, вытерла слёзы и улыбнулась. — Я умираю с голода, — сказала она. — И вы оба, наверное, тоже. — Я хочу оладьи, — сказала Мила. — С кленовым сиропом. И ягодами. И ещё взбитые сливки. — Это не завтрак, это десерт, — сказала Гермиона, но в её голосе не было строгости. — А я хочу, — упёрлась Мила. — Папа, скажи маме, что я могу есть оладьи на завтрак. Драко посмотрел на дочь. На её серьёзное лицо. На глаза, которые смотрели на него с доверием и надеждой. — Ты можешь есть оладьи на завтрак, — сказал он. — Видишь, мама! — Мила повернулась к Гермионе. — Папа разрешил! — Папа не авторитет в вопросах питания, — сказала Гермиона, но улыбнулась. — Ладно, оладьи так оладьи. Но сначала чистить зубы и причёсываться. — Не хочу причёсываться, — надулась Мила. — Хочешь, — сказала Гермиона. — Иначе волосы спутаются, и мы не сможем их расчесать. — А пусть будут спутанными, — сказала Мила. — Я буду как дракон. — Драконы не бывают с длинными волосами, — заметил Драко. — А мой дракон будет, — сказала Мила. — У него будут длинные волосы. И косички. И бантики. — Драконы с бантиками — это не драконы, — сказал Драко. — А кто? — Не знаю. Единороги. — Единороги с бантиками — это скучно. А драконы — круто. Спорить с Милой было так же бесполезно, как с Лили. Драко сдался. Дети — они всегда дети. Даже когда мир вокруг рушится, они находят повод для споров о драконах с бантиками. Они спустились на первый этаж. Кухня Поттеров была просторной, светлой, с большим окном, выходящим в сад. На столе уже стояла ваза с живыми цветами — Джинни любила цветы. В холодильнике нашлись и яйца, и молоко, и мука, и ягоды — замороженные, но в сезон сойдут. — Я готовлю, — сказал Драко, закатывая рукава. — Ты умеешь готовить? — спросила Гермиона с подозрением. — Я умею готовить оладьи, — сказал Драко. — Это единственное, что я умею. Не считая кофе. — Этого достаточно, — улыбнулась Гермиона. Она села за стол, посадила Милу к себе на колени. Драко возился у плиты, чувствуя себя неловко и уютно одновременно. Он не готовил для семьи никогда — даже со Скорпиусом они ели то, что готовили эльфы. Но здесь не было эльфов. Здесь был он. Через десять минут оладьи были готовы. Драко поставил тарелку на стол — румяные, пышные, аппетитные. Гермиона подняла бровь. — Не ожидала, — сказала она. — Я полон сюрпризов, — ответил Драко. — Это я уже заметила, — она посмотрела на следы на своей шее и покраснела. Мила не заметила ничего. Она схватила вилку, наколола оладью, макнула в кленовый сироп и отправила в рот. — Вкусно, — сказала она с набитым ртом. — Папа, ты умеешь готовить драконов? — Драконов не готовят, — сказал Драко. — Они сами готовят. — Что? — Они плюются огнём. Это как приготовление, только наоборот. Мила задумалась, потом кивнула и съела ещё одну оладью. Они завтракали втроём — впервые. Драко сидел напротив Гермионы, смотрел на неё и на Милу и не мог поверить, что это происходит. Его семья. Настоящая. Не та, которую он построил из чувства долга. А та, которую он выбрал сам. — Папа, — сказала Мила, облизывая ложку от сиропа. — А ты будешь жить с нами? — Буду, — сказал Драко. — А где? — Здесь. У Поттеров. Пока не найду нам дом. — А какой дом? — Большой. С садом. И с местом для драконов. — А драконы у нас будут? — Если захочешь. — А они будут кусаться? — Если ты их не будешь злить. Мила задумалась. — А Скорпиус будет с нами жить? — спросила она. — Скоро, — сказал Драко. — Он остался в Риме с Поттерами. Но скоро вернётся. — Он мой брат? — Да. Твой старший брат. Мила снова задумалась. — А он тоже будет рисовать драконов? — Он уже рисует. — А он умеет рисовать драконов с тремя глазами? — Умеет. Это он у меня научился. Мила посмотрела на отца долгим взглядом. — Я рада, что ты мой папа, — сказала она. — Ты вкусно готовишь. Драко рассмеялся. Гермиона рассмеялась следом. Мила сияла. После завтрака Гермиона сказала: — Я пойду в душ. А ты пока причеши дочь. Драко замер. — Что? — Причеши дочь, — повторила Гермиона, вставая. — У неё волосы спутались. Расчеши и заплети косички. — Я не умею заплетать косички, — сказал Драко. — Научишься, — сказала Гермиона и вышла из кухни, оставив его одного с Милой. Драко смотрел на дочь. Мила смотрела на него. — Ты не умеешь заплетать? — спросила она. — Нет, — честно признался Драко. — А что ты умеешь? — Я умею убивать драконов. Заклинаниями. — Это не полезно, — сказала Мила. — Драконов нельзя убивать. Они добрые. — Бывают и злые, — сказал Драко. — Злых не бывает, — уверенно сказала Мила. — Просто их никто не любит. Поэтому они злятся. Драко смотрел на дочь и думал о том, откуда четырёхлетний ребёнок знает такие вещи. Потом он вспомнил Гермиону — и всё понял. — Иди сюда, — сказал он, вздыхая. — Будем учиться заплетать. Мила подбежала к нему, села на стул. Драко взял расчёску — обычную маггловскую, с широкими зубьями. Взял прядь волос — мягких, светлых, пахнущих детством. И замер. — Что-то не так? — спросила Мила. — Всё так, — сказал Драко. — Просто я никогда этого не делал. — Мама говорит, что всему можно научиться, — сказала Мила. — Главное — хотеть. — Я хочу, — сказал Драко. — Но я боюсь сделать тебе больно. — Не бойся, — сказала Мила. — Я не буду плакать. Я терпеливая. Он начал расчёсывать. Осторожно, сверху вниз, как делала когда-то его мать с его волосами — хотя он этого почти не помнил. Волосы Милы были кудрявыми — такими же, как у Гермионы, — и они путались в расчёске, сопротивлялись, не хотели становиться ровными. — Ой, — сказала Мила, когда он потянул слишком сильно. — Больно? — Немножко. Но я не плачу. — Молодец, — сказал Драко. Он продолжил. Медленно. Терпеливо. Прядь за прядью. Через десять минут волосы были расчёсаны. Мила сияла. — Теперь косички, — сказала она. — Косички, — эхом повторил Драко. Он разделил волосы на три пряди. Захватил их пальцами. Начал переплетать — как учил его когда-то Гарри? Или Джинни? Или никто не учил, потому что никто не думал, что ему это пригодится. Первая попытка провалилась. Косичка получилась кривой, неровной, с торчащими во все стороны волосками. — Страшно, — сказала Мила, глядя на себя в зеркало. — Я переделаю, — сказал Драко. Он расплёл, начал заново. Вторая попытка была лучше. Третья — ещё лучше. На четвёртой у него получилось нечто похожее на косичку — не идеальную, но хотя бы узнаваемую. — Ты учишься, — сказала Мила ободряюще. — У тебя получается. — Спасибо, — сказал Драко. — Ты очень добрая. — Я в маму, — сказала Мила. — Мама добрая. А папа — красивый. — Папа тоже может быть добрым, — сказал Драко. — Покажи. Он поцеловал её в макушку. — Это доброта? — спросила Мила. — Это любовь, — сказал Драко. — А в чём разница? — Доброта — это когда делаешь хорошие дела. Любовь — когда человек становится частью тебя. Мила задумалась. — Тогда ты часть меня? — спросила она. — Я часть тебя, — сказал Драко. — И ты часть меня. — А мама? — Тоже. — А Скорпиус? — И Скорпиус. — А дракон? — Дракон — просто так. — Нет, — сказала Мила. — Дракон — тоже часть. Я его люблю. — Тогда пусть будет частью, — сдался Драко. Он закончил косичку. Завязал её резинкой — фиолетовой, с бантиком. Посмотрел на результат. Криво. Но сделано с любовью. — Красиво, — сказала Мила, глядя в зеркало. — Я буду ходить так каждый день. — Ты будешь ходить так, пока я не научусь делать лучше, — сказал Драко. — А когда научишься? — Тогда буду делать ещё красивее. — Договорились, — сказала Мила и протянула ему мизинец. Драко обхватил её мизинец своим — тем же жестом, которым она вложила свою ладошку в его руку утром. — Договорились, — повторил он. Гермиона вышла из душа — в халате, с мокрыми волосами. Увидела их — Драко, который сидел на стуле, и Милу, которая вертелась перед зеркалом, разглядывая косичку. Она улыбнулась. — Получилось? — спросила она. — Получилось, — сказал Драко. — Я помогу ему научиться, — сказала Мила. — Он обещал делать красивее. — Он обещал многое, — сказала Гермиона, подходя к Драко и целуя его в щёку. — Но я верю, что он сдержит слово. — Сдержу, — сказал Драко. Он обнял их обеих — свою женщину и свою дочь — и закрыл глаза. Впервые за пять лет он был дома.