триремой.

      — Я слышу тебя. Выходи.       Когда Патрокл услышал эти слова, ему почудилось, что они снова играют в прятки. Что если он сейчас обернется, то запутается в высокой траве, растущей у пещеры Хирона.       Конечно, это не было правдой. Наваждение сбежало и прыгнуло за борт, когда корабль боднула новая волна.        Колесница Гелиоса только юркнула за невидимую линию, делившую море и небо, и Патрокл почувствовал некоторую зависть. Даже след, оставляемый светилом, был красочным и броским; его уход заставлял людей вздыхать и разбредаться по домам, оставленными без дела.        Патрокл завидовал не поэтому. Он завидовал потому, что Гелиосу не приходилось быть свидетелем этого разговора, когда как сам Патрокл собирался стать чем-то большим — его участником.       — Как ты понял, что это — я?       Патрокл вздохнул и решил принять эту битву как воин. Он вышел из тени и оказался рядом с Ахиллом — на носу корабля.       Ветер был на их стороне, и они рассекали воду подобно птице, рассекающей небо, но воздух был тяжелый и влажный. Патрокл не мог перестать думать о том, что грянет буря. Упрямое, упрямое небо. И ещё более упрямое море.        « — Вы не умеете ходить под парусом, — Феникс попытался стряхнуть грязь с подола хитона Ахилла. Попытался, ибо Ахилл мягко отступил назад, как отступает от надоедливой руки кошка. Сделай так кто иной, и Патрокл непременно бы закатил глаза. Увы, рядом с Ахиллом его взгляд был слишком занят.        — Чушь, — слова с его уст вылетели мягко и тихо. Патрокл знал эту его манеру разговаривать: Ахиллу в жизни не приходилось кричать, чтобы быть услышанным, — Ни одно дитя не может прочитать карту или связать узла, а порты Эллады, верно, не пустуют… В конце концов, у меня даже будет помощник.        Ахилл улыбнулся и кивнул ему.        Разум Патрокла присвистнул: дешевые трюки. Он сказал бы так про любого, стоявшего здесь, просто чтобы тот не чувствовал себя лишним в разговоре.       Сердце Патрокла, в свою очередь, затихло. А потом свернулось чем-то отвратительно теплым, сладким и липким, хотя Патрокл не давал на это никакого согласия.»        — У всех разная манера ходить.       Патрокл вынырнул из своих воспоминаний. Вернее, все тот же голос, только повзрослевший — повзрослевший, а не огрубевший. Патроклу иногда казалось, что пение (или крик. Второе ему случалось слышать реже, и он не знал, как к этому относиться) Ахилла могло бить посуду — вытащил его за шкирку.        — И какая у меня?       — Шумная.        — Ты сегодня щедр на похвалу.       — Разве шум плох?       — Не назвал бы его хорошим.       — Ты встречал много тихих военачальников? Или немых аэдов?       — Ты говоришь про другой шум.        — Совсем необязательно спорить со мной, если ты ищешь повод поговорить.       Свои последние слова они произнесли почти одновременно, но с разной интонацией. Патрокл замер, а затем выдохнул, почти что раздраженный. Как Ахилл вечно это делал? Вытаскивал из него что-то ценное, о чем принято молчать — желание, чувство — клал себе на ладонь и рассматривал, а затем предлагал посмотреть и Патроклу, но исключительно с его рук.       — Да. Я пришел сюда, чтобы…       Чтобы что? Чтобы сказать Ахиллу что-то — но что? Знакомые ответы завертелось в голове: что он больше, чем клинок в чьих-то руках, и достоин сам решать, что ему вспарывать. Что это просто эгоистично — оставлять целый свет без своего присутствия. Что Патрокл противоречил себе не только сейчас, но и когда снова и снова прокручивал ощущение его кожи на своей щеке, а затем тер эту щеку речной водой до царапин.       Что Патрокл любил его жизнь, сильнее, чем, пожалуй, любил её Ахилл.        Вместо хотя бы одного честного и достойного слова, с его губ сорвалось:       — Ты боишься?       Ахилл перевел на него взгляд и улыбнулся. Корабль качнулся, и Патрокл почувствовал знакомое головокружение, но не шелохнулся.       — О. Я в ужасе.       Ахилл пожал плечами и снова уставился вперед. Слова, сказанные им, ничего не весили. В них не было вложенно ни эмоции, ни стремления.       В общем-то, ничего, кроме правды. Правды, с которой Патрокл был без понятия, что делать.         — Ты вовсе не должен что-то говорить. Вернее, тебе должно молчать. Я сам не знаю, что мне нужно услышать.        «И все равно, все равно ты распоряжаешься», — промелькнула рассеянная мысль.       — Что-то хорошее. Тебе надо услышать что-то хорошее.       — Правда? — Ахилл затарабанил пальцами по мокрой и рыхлой древесине носа корабля. Обычно за этим «Правда?» следовало продолжение: Ахилл переспрашивал, чтобы успеть придумать ответ.               Сейчас был не такой случай.       — Может, пророчество означает не это. Или… или означает, но только образно.       Патрокл старался звучать убедительно, но выходило только уставшее бормотание. Если бы Ахилл верил в его слова, у Патрокла нашелся бы энтузиазм, аргументы и речи, но собственное стремление вытекло из него, подобно крови, а Ахилл его словно никогда и не имел.        — Может, — он согласился, потянул слоги почти нараспев. В сравнении с этим, следующие его слова прозвучали быстро и бесцветно,  — А может я умру в бреду и с выпученными глазами, от какой-нибудь славной раны.       Умру. Патрокл не нашел в себе ясных слов, чтобы описать чувство, которое пробудило в нем это слово, и на секунду ему показалось, что и не было никакого чувства. На мгновение Патроклу даже хотелось, чтобы это было так.       Осознание вылилось на него ливнем — холодным и длинным.       Это чувство было слишком большим и необъятным; таким горем, которое не носят на одних плечах. Если бы его можно было разливать по сосудам, Патрокл собрал бы целый винный склеп кувшинов.        А затем дворец. И большой, большой полис. Целую страну своих слез.        Это было нечестно. Это было глупо — Патрокл был глупым. Он выбрал самого неподходящего человека, чтобы  влюбиться, а когда сделал это, не смог найти в себе силы спрятать, схватить, выгрызть свое счастье — что угодно.       «Что угодно. Скажи ему что угодно», — он просил сам себя, — «Молчи. Молчи, развернись и уходи, не возвращайся. Отпусти.»       — Нет. Ты ошибаешься.       Ахилл усмехнулся и ничего не ответил. Он перекатился с пятки на носок, а затем положил Патроклу голову на плечо.       Мягкие кольца его волос оплели руку Патрокла. Они напоминали солнечные лучи. Или змей.       — Полагаю, теперь моя очередь.       Патрокл положил руку ему на талию, но не обхватил и не прижал. Нет смысла держать тело, если в нем нет души — так на его родине утешали скорбящих на похоронах.       — Очередь?       — Говорить хорошее.        Ахилл вздохнул, и Патрокл замер. Он всегда так делал, когда они оказывались в подобных положениях — это не был страх, о, отнюдь.       Ахилл просто напоминал кошку. Такую вот, стройную, превратно пушистую, привыкшую получать ласку по первому желанию и стряхивающую чужую ладонь.        Вредную, в общем, кошку. С поразительным талантом к охоте.       Кошку было легко спугнуть, тяжело подозвать и невозможно научить манерам. Не то, чтобы Патрокл пытался.       — Ты проживешь долгую жизнь.       На Нюктовом покрове блеснула первая бусина. Да. Долгая жизнь. Созвездие Геракла. Геракл был рад своей долгой жизни? Долгой, трагичной, достойной жизни, проведенной в крови и горе? Ободрись, герой. Кровь сыновей на твоих руках всегда можно перекрыть кровью чудовищ.        — Ты увидишь битвы и после Трои… Острова и полисы. Наверное, услышишь, песню о твоих подвигах…       Ахилл продолжил перечислять, но Патрокл не слышал. Обычно ему нравилось, как Ахилл делился своими соображениями. Он говорил: «послушай, как всё будет», и рисовал словами картинки — может, не всегда счастливые, зато яркие.       Ничего из сказанного им не ощущается ярким. Оно вообще не ощущается.       Это плохо — не мочь представить свою жизнь без другого человека?        — … Может, совершишь дальнее плавание.       — Да. Нет. Нет, я…       Патрокл зарывается пальцами в волосы и только сейчас понимает как он… Как он все.       Как он устал, как не готов, как горюет, горюет, о, как он горюет — оплакивает то, чего у них не было и не будет, оплакивает то, что могло быть. Как он злится.       О, Патрокл злится. Почему кто-то вообще должен отнять у него что-то большее, чем любовника. Спутника, друга, смысл. Упрямое, упрямое небо. Ещё более упрямый человек. Почему, почему Ахилл считает, что может…       — Патрокл. Ты должен…       — Что я ещё тебе должен?       Патрокл отдал ему сердце и душу, завещал руки и ноги, положил честь и совесть на его алтарь, и этого не было достаточно. Патрокл пообещал поддержать всякий его выбор, и наврал, и терпеть это не мог, но Боги.        О, Боги. Они могут его осуждать? Да как они могут его осуждать?       На мгновение Патрокл ждет перепалки. Ахилл не кричал первым — чистый снобизм — за то с радостью перенимал манеру собеседника и отвечал. Как славно они бы сейчас подрались.       В следующий момент от этой мысли его почти скручивает. От мысли терять целые вечности ради скандалов, хотя в сумках у них не было и одной.       — Ты должен это себе.        Патрокл порывается спросить, что это он, все таки, должен, но Ахилл вдруг выворачивается из его рук и целует.       Мир замирает. Бусинка созвездия тускнеет, ничтожная рядом с блеском в глазах напротив. Мир замирает, а затем бьется осколками и режет холодным ветром каждый лоскут кожи там, где их тела соприкасаются.       Везде, то есть.        Выходит жадно и оттого нелепо, но они просто не могут оторваться друг от друга. Они кусаются, мнут губы друг и друга и снова кусаются, только за тем, чтобы мягко погладить по плечам. Это как все их прошлые поцелуи в одном — как с дюжину сортов вина, смешанных в одном кувшине.       Это как ледоход и снегопад. Это три единицы подряд. Момент, когда Патрокл знает, что ни о чем не жалеет. Когда он чувствует себя кем-то — основателем культа самого молодого божества. Первым жрецом. Клинком или стрелой.       Патрокл ощущает себя любимым.        И на секунду, ему кажется, что это и был ответ. Он должен поцеловать Ахилла, потому что это все, что правда остается в его голове, и единственное, что по-настоящему значимо.       Да, он должен поцеловать его. Ещё пару тысяч раз за ближайшую минуту. Ещё пару десятковтысяч раз. Он должен поцеловать его и выпить до дна, опять и опять, потому что если жадность делала Богов — Богами, то зверей она превращала в людей, а влюбленных — в поэтов.        Он должен, потому что не было единой вещи, которая не решалась бы поцелуем. Ни единого дня, который Патрокл смог бы провести без этого ощущения. Ни единой клятвы, не закрепленной этой печатью…       — Ты должен жить, Патрокл. Даже когда я умру. Да что же ты…       Ахилл пытается его оттолкнуть, но не отпрянуть. Он и пытается в лучшем случае в половину силы, поэтому Патрокл чувствует себя рыбаком, держащим ещё живую рыбу.       — Ты не можешь… — Патрокл перебивает сам себя, снова сталкивая их губы, гонясь за этим ощущением. В его руках - сама Фортуна, птица, выпорхнувшая из Элизиума и слетевшая Патроклу на плечо: как он может заставить себя отпрянуть? — Ты не можешь просить меня об этом.       — А вот и могу. Могу и буду. Пообещай мне.        Ахилл на этот раз действительно выскальзывает — Патрокл сам не понимает, как пропускает его под своей рукой.       Его пальцы смыкаются на тонком запястья, не отпуская дальше. Поза, почему-то, напоминает всю эту сложившуюся с ними историю.       «Ни прижать, ни оттолкнуть», — подумал Патрокл, — «Я не могу ни обнять тебя, ни отпустить».       — Тебе не нравится ложь.       — Да. Именно поэтому ты должен дать и, конечно, сдержать свое обещание.       Зачем ему это? Неужели возможность того, что Патрокл не пустит его прах и их любовь по ветру, а действительно станет скорбеть, трогает что-то в его сердце?       Откажись Патрокл — и что он сделает? Корабль развернет?       Нет. Конечно нет. Может, ему просто будет спокойнее во всяком бою. А может он и вовсе потеряет голову, решив, что за ним никого нет, и никто не оглянется на его смерть.        Патроклу почти хочется рассмеяться. Он так хорошо знает эти истины, но ещё лучше знает нечто иное:        Ахилл, отказавшийся от короткой, славной жизни, никогда не был его. Они с этой его другой, гипотетической версией, не поладили бы. Может, и вовсе бы не заговорили.        «Несуразно — учить зверя охотится, а потом ожидать, что он не станет применять знания», — однажды сказал им Феникс. Несуразно — вот какое слово он выбрал, совершенно не заботясь о возможном хозяине или матери зверя.       Патрокл просто обречен, как обречено всё живое, движимое нитями Судеб. Он обречен собой, заперт в клетке с прутьями шире океана.        Упрямое сердце. Упрямое небо.       В море распаляется шторм, и Патрокл хочет утянуть Ахилла под навес, вниз, неважно — неважно хотя бы потому, что Ахилл упирает руки в бока и упрямо стоит. В это мгновение Патрокл ненавидит и обожает его, и клетка смыкается в оковы, что тяжелее ноши Атланты.        «По чью душу и нрав привели тебя к нам Боги? Чье ты наказания и чья ноша; чья ты благодетель и чей дар?» — Патрокл знает два ответа на этот вопрос: тот, который ему нравится, и правдивый.       Ещё Патрокл очень хорошо знает, зачем Ахилл упрямится.       — Обещаю.