Пока смерть не разлучит нас

Первый день каникул начался с тишины. Не той напряжённой, звенящей тишины, которая предшествует важным событиям, а другой — мягкой, уютной, обволакивающей, какая бывает только зимой, когда мир за окном укрыт снегом, а в доме тепло и спокойно. Феофан проснулся поздно — солнце уже поднялось над горизонтом и заливало комнату бледным зимним светом, который отражался от снега за окном и наполнял всё вокруг ощущением чистоты. Он лежал в постели, закутавшись в одеяло до самого подбородка, и наслаждался этим редким чувством — чувством свободы. Не нужно было никуда спешить. Не нужно было проверять, всё ли собрано в портфель. Не нужно было волноваться о контрольных. Впереди были две недели, которые можно было провести так, как хочется. Искорка, почувствовав, что хозяин проснулся, завозилась в клетке. Феофан встал, накинул халат, подошёл к ней. Песчанка встретила его радостным писком и начала бегать кругами. Он насыпал ей зерна, сменил воду, погладил по спинке. «Каникулы, — сказал он ей. — Ты понимаешь? Две недели. Мы будем сидеть у камина, читать книги, рисовать. И друзья будут приходить. Каждый день». Искорка, как всегда, не ответила, но её светящиеся глаза, казалось, сияли ярче обычного. За завтраком тётя Линь была особенно весела. Она приготовила тыквенную кашу с мёдом и орехами, заварила чай с имбирём и корицей, и даже испекла маленькие булочки с изюмом. «Сегодня первый день каникул, — сказала она, ставя перед ним тарелку. — Нужно отметить». Феофан ел и думал о том, как ему повезло. Не у всех были такие заботливые люди рядом. У Зандика был дядя, который, несмотря на занятость, находил время для племянника. У Скарамуччи не было никого, кроме друзей — его отец был вечно в отъезде. У Каэдэ была настоятельница приюта, добрая, но чужая женщина. А у него была тётя Линь. И он был благодарен ей за это. После завтрака он оделся потеплее: тёплые брюки, свитер, шарф, шапка, варежки. Сегодня они договорились встретиться в штабе, несмотря на холод. Зандик сказал, что «при низких температурах социальное взаимодействие особенно важно, потому что оно способствует выработке эндорфинов, которые помогают бороться с сезонной апатией». Феофан не совсем понял про эндорфины, но согласился: встречаться зимой было важно. Холод разъединял людей, заставлял их сидеть по домам. А тепло дружбы — объединяло. На перекрёстке его ждал Зандик. Он был в своём тяжёлом пальто и зелёном шарфе, и держал в руках термос. «Я принёс чай, — сказал он вместо приветствия. — Как обещал». Феофан улыбнулся. Зандик всегда выполнял обещания. Это было одной из его главных черт. — Ты специально готовил чай? — спросил он. — Да. Я использовал смесь мяты и мелиссы. Каэдэ сказал, что это помогает от холода. Я проверил — действительно помогает. Температура тела после употребления повышается на ноль целых три десятых градуса. Это статистически значимый результат. — Ты измерил температуру тела до и после чая? — Разумеется. Я всегда измеряю. Это помогает собирать данные. Феофан покачал головой, но без осуждения. Зандик был Зандиком. И он любил его именно таким. У ворот школы, которая сегодня была закрыта и пуста, их ждали Скарамучча и Каэдэ. Они стояли у старой сосны и о чём-то тихо беседовали. Скарамучча держал в руках альбом — он всегда держал его в руках, — но сегодня не рисовал. Просто стоял и смотрел на снег. Каэдэ, без маски, без страха, стоял рядом и тоже смотрел. Два человека, которые когда-то были чужими, теперь были частью одного целого. — Доброе утро, — сказал Феофан. — Доброе, — ответил Скарамучча. — Холодно. У меня замёрзли пальцы. Я не могу рисовать. — Поэтому ты просто смотришь? — Да. Иногда полезно просто смотреть. Не анализировать, не фиксировать, не запоминать. Просто видеть. — Это нетипично для тебя, — заметил Зандик. — Я меняюсь. Вы меняете меня. Каэдэ улыбнулся и протянул Скарамучче свои варежки. «Возьми, — сказал он. — У меня есть запасные. Настоятельница связала». Скарамучча посмотрел на варежки — простые, серые, связанные грубой шерстью, — и взял их. «Спасибо», — сказал он тихо. И это «спасибо» значило больше, чем сотни его обычных надменных фраз. Они отправились в штаб. Подниматься по обледенелой лестнице было скользко, и Феофан чуть не упал, но Зандик вовремя подхватил его за руку. «Вероятность падения была высокой, — сказал он. — Я подготовился». Он всегда готовился. Ко всему. На платформе было холодно, но они расстелили старый клетчатый плед, который Феофан принёс из дома, и сели, прижавшись друг к другу. Зандик разлил чай по кружкам — он предусмотрительно взял четыре кружки, завёрнутые в полотенце, чтобы не разбились. Чай был горячим, с привкусом мяты и мелиссы, и он действительно согревал. Феофан пил его маленькими глотками и чувствовал, как тепло разливается по телу. — Знаете, — сказал он, глядя на заснеженный сад, — я думаю о том, как мы изменились. За эти полтора года. Помните, какими мы были в первом классе? Я боялся всего. Зандик не умел выражать чувства. Скарамучча был надменным и злым. Каэдэ носил маску. А теперь — посмотрите на нас. — Я всё ещё не очень хорошо выражаю чувства, — заметил Зандик. — Но я работаю над этим. Мой прогресс составляет примерно сорок процентов по сравнению с начальной точкой. — Ты измеряешь свой прогресс в процентах? — спросил Скарамучча. — Разумеется. Это единственный способ объективной оценки. — И как ты определяешь эти проценты? — У меня есть шкала. Она включает такие параметры, как частота вербализации эмоций, точность их распознавания, готовность к физическому контакту и количество случаев, когда я смог утешить другого человека. По всем параметрам наблюдается положительная динамика. Скарамучча закатил глаза, но Феофан видел: он был впечатлён. Зандик действительно анализировал свой прогресс в области эмоций. Это было так типично для него — и так трогательно. — А я? — спросил Скарамучча. — Какой у меня прогресс? — Я не измеряю других без их согласия, — ответил Зандик. — Это было бы неэтично. Но если ты дашь согласие, я могу составить примерный профиль. — Даю. Зандик открыл блокнот и пролистал несколько страниц. — По моим наблюдениям, твой прогресс в области социальной адаптации составляет примерно пятьдесят пять процентов. Ты стал меньше язвить, чаще улыбаться и проявлять эмпатию. Особенно заметен прогресс в отношении к Каэдэ. Скарамучча покраснел. — Это не потому, что я стал добрее, — пробормотал он. — Просто Каэдэ… он нормальный. С ним легко. — Это и есть доброта, — сказал Феофан. — Когда тебе легко с кем-то, и ты не пытаешься его обидеть. — Я не пытаюсь! — возмутился Скарамучча, но тут же осёкся. — Ладно, пытался. Раньше. Но теперь — нет. Каэдэ, который всё это время молча рисовал в своём альбоме, поднял голову и улыбнулся. — Я знаю, — сказал он. — Ты изменился. И я ценю это. Снег продолжал падать. Крупные хлопья опускались на ветви дуба, на платформу, на их плечи. Феофан смотрел на друзей и чувствовал, как внутри разливается удивительное, ни с чем не сравнимое тепло. Несмотря на холод, несмотря на зиму, несмотря на всё. Они были вместе. И этого было достаточно. — Я хочу предложить кое-что, — сказал он. — Давайте проведём эти каникулы так, чтобы запомнить их навсегда. Не просто сидеть по домам. А делать что-то вместе. Каждый день. Что-то особенное. — Что именно? — спросил Скарамучча. — Например, сходить на ярмарку. Или покататься на санках с горы. Или построить снежную крепость. Или просто гулять по городу и смотреть, как он украшен к празднику. Всё, что угодно. Главное — вместе. — Я за, — сказал Зандик. — Совместная активность способствует укреплению социальных связей. Я проверил это эмпирически. — Ты проверил? — удивился Каэдэ. — Да. В лагере. Мы проводили много времени вместе, и уровень нашей близости значительно вырос. Это корреляция. — Ты говоришь о дружбе как о научном эксперименте, — заметил Скарамучча. — Дружба — это и есть эксперимент. Самый важный в моей жизни. Скарамучча открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Потому что Зандик, сам того не осознавая, только что сказал, что их дружба — это самое важное, что у него есть. И это значило больше, чем любые слова. — Тогда решено, — сказал Феофан. — Завтра идём на ярмарку. А сегодня… сегодня просто сидим здесь. Смотрим на снег. Пьём чай. И молчим. — Молчание — это тоже коммуникация, — заметил Зандик. — Оно передаёт информацию не хуже слов. Иногда — лучше. — Вот именно, — улыбнулся Феофан. И они замолчали. Снег падал, укрывая город белым покрывалом. Чай остывал в кружках. Ветер тихо шелестел в голых ветвях дуба. А четверо друзей сидели на старой платформе, прижавшись друг к другу, и были счастливы. Потому что счастье — это не событие. Это состояние. И они достигли его. Вместе. Снег продолжал падать, укрывая сад всё более толстым слоем, и ветви старого дуба, на которых держалась платформа, уже начали поскрипывать под его тяжестью. В воздухе стояла та особенная, хрустальная тишина, какая бывает только зимой — ни птиц, ни шума порта, ни голосов прохожих. Весь мир словно замер, закутавшись в белое одеяло, и только редкие снежинки, падавшие с неба, напоминали о том, что жизнь продолжалась. Феофан сидел, прижавшись плечом к Зандику, и чувствовал, как холод постепенно пробирается сквозь все слои одежды — сначала через варежки, которые тётя Линь связала ещё прошлой зимой и которые уже стали немного коротковаты, потом через шарф, намотанный в три оборота, потом через пальто, подбитое овечьей шерстью. Но уходить не хотелось. Здесь, наверху, было их место. Их убежище. Их маленький мир, скрытый от посторонних глаз в ветвях старого дуба, который помнил ещё их родителей, а может быть, и родителей их родителей. — Помните, как мы строили этот штаб? — спросил он, и его голос прозвучал чуть глуше обычного из-за снега, который приглушал все звуки, делая их мягкими и какими-то далёкими. — Это было прошлым летом. Аякс таскал доски — он тогда притащил самую тяжёлую, сказал, что это «доска для настоящих воинов». Зандик рассчитывал нагрузку на ветки — исписал целый блокнот формулами, которые никто, кроме него, не понимал. Скарамучча ворчал, что это «глупая затея», а потом увлёкся больше всех и даже придумал дизайн герба. И Каэдэ ещё не было с нами — он появился позже, уже осенью, когда штаб был готов. — Я помню, — ответил Скарамучча, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Я тогда думал, что вы сумасшедшие. Строить платформу на дереве — это же опасно. Отец бы сказал, что это «неподобающее занятие для наследника Верховного комиссара». Но я всё равно приходил. Каждый день. Потому что здесь было… по-другому. Не как дома. Здесь не нужно было притворяться. Можно было просто быть собой — злым, ворчливым, капризным. И вы принимали меня таким. — Ты был не просто злым и ворчливым, — заметил Феофан. — Ты был одиноким. И мы это видели. Скарамучча не ответил, но его пальцы, сжимавшие край пледа, чуть дрогнули. Он всё ещё не привык к тому, что кто-то мог видеть его настоящего — не маску надменного аристократа, а того, кто прятался за ней. Того, кто боялся одиночества больше всего на свете. Зандик, который сидел с закрытыми глазами — он часто так делал, когда обдумывал сложные концепции, — вдруг заговорил. Его голос звучал ровно, но в нём была какая-то особенная глубина, которая появлялась только тогда, когда он говорил о чём-то действительно важном: — Строительство штаба было поворотным моментом в нашей групповой динамике. До этого мы были просто друзьями — разрозненными, хотя и близкими. Штаб стал символом нашей общности. Он дал нам территорию. Место, которое принадлежит только нам. Это важно для формирования групповой идентичности. Я читал об этом в книге по социальной психологии. — Ты читал о групповой идентичности? — спросил Каэдэ с лёгким удивлением. — Разумеется. Я читаю обо всём, что может помочь понять наши отношения. Социальная психология — это наука о том, как люди взаимодействуют друг с другом. Она объясняет многие вещи, которые иначе кажутся иррациональными. Например, почему мы чувствуем себя лучше, когда мы вместе. Это называется «эффект социальной поддержки». Он снижает уровень кортизола — гормона стресса — и повышает уровень окситоцина — гормона привязанности. — Ты измерял наш кортизол? — спросил Скарамучча с ноткой сарказма. — Нет. Для этого нужен анализ крови. Но я наблюдаю за поведенческими показателями. Когда мы вместе, вы меньше хмуритесь, чаще улыбаетесь, у вас снижается частота агрессивных реакций. Это объективные данные. — Ты ведёшь статистику наших улыбок? — уточнил Феофан. — Разумеется. Я веду статистику всего, что имеет значение. Ваши улыбки имеют значение. В платформе повисла тишина — та особенная, наполненная смыслом тишина, которая бывает после слов, сказанных от сердца. Зандик только что признался, что считает их улыбки. Что он наблюдает за ними — не из праздного любопытства, а потому что они важны для него. Это было, пожалуй, самое романтичное признание, которое мог сделать человек, не умеющий говорить о чувствах. — Ты невозможен, — тихо сказал Скарамучча, но в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Только тепло. — Это комплимент? — спросил Зандик. — Да. — Тогда спасибо. Каэдэ, который всё это время сидел, обхватив колени руками, вдруг сказал: — Я жалею, что не был с вами, когда вы строили штаб. Я появился позже. Осенью. Когда всё уже было готово. — Но ты стал частью отряда, — возразил Феофан. — Не важно, когда ты присоединился. Важно, что ты здесь. — Да. Я здесь. — Каэдэ посмотрел на свои руки — без маски, без перчаток, просто руки, которые когда-то дрожали от страха, а теперь спокойно лежали на коленях. — Знаете, когда я пришёл в класс в первый раз, я думал, что никогда не смогу быть частью чего-то. Я был уверен, что всегда буду один. Что люди никогда не примут меня — такого, какой я есть. Без запаха. Без маски. Без ничего. — Но мы приняли, — сказал Скарамучча. — Хотя ты был странным. Очень странным. — Ты тоже был странным, — напомнил Феофан. — Я знаю. Мы все странные. В этом наша сила. Зандик снова открыл блокнот и что-то записал. — «Странность как источник силы», — прочитал он вслух. — Интересная концепция. Я обдумаю её позже. Снег продолжал падать. Крупные хлопья оседали на ветвях дуба, на платформе, на их плечах, на старом клетчатом пледе, который Феофан принёс из дома. Феофан смотрел на друзей и чувствовал, как внутри разливается удивительное, ни с чем не сравнимое тепло. Несмотря на холод, несмотря на зиму, несмотря на всё. Они были вместе. И этого было достаточно. — Я хочу кое-что предложить, — сказал он. — Давайте сделаем капсулу времени. — Капсулу времени? — переспросил Каэдэ. — Что это? — Это когда люди закапывают в землю коробку с вещами, а через много лет её находят другие. Я читал об этом в книге. В древности так делали цари — они оставляли послания будущим поколениям. Мы можем положить туда наши рисунки, записки, может быть, маленькие вещи. И закопать под дубом. А через много лет — например, через десять — мы вернёмся и откопаем. И посмотрим, какими мы были. — Через десять лет нам будет восемнадцать, — заметил Зандик. — Мы будем заканчивать школу. Это хороший срок. Достаточный, чтобы изменения стали заметны, но не настолько большой, чтобы мы забыли друг друга. — Ты согласен? — Да. Это интересный эксперимент. Мы сможем сравнить наши ожидания с реальностью. Оценить, насколько мы изменились. Я также смогу проверить точность своих долгосрочных прогнозов. — Ты даже капсулу времени превращаешь в эксперимент, — вздохнул Скарамучча. — Но идея хорошая. Я могу положить туда свои стихи. Те, которые написал в этом году. О лагере, о вас, о зиме. — А я — рисунки, — сказал Каэдэ. — Я нарисую нас всех. Такими, какие мы сейчас. Чтобы через десять лет мы могли посмотреть и вспомнить. — А я — может быть, что-то, что напомнит мне о том, каким я был, — сказал Феофан. — Может быть, письмо. Письмо себе будущему. — А я — расчёты, — добавил Зандик. — Расчёты? — удивился Скарамучча. — Какие расчёты? — Расчёты вероятности того, что мы останемся друзьями. Сейчас она составляет девяносто три процента. Через десять лет я хочу проверить, насколько мои прогнозы были точны. Также я положу графики нашего эмоционального развития и несколько диаграмм. — Ты ведёшь графики нашего эмоционального развития? — спросил Каэдэ. — Разумеется. Я веду графики всего, что можно измерить. А эмоции — можно измерить. Не напрямую, но через поведенческие показатели. Скарамучча закатил глаза, но Феофан улыбнулся. Это было так типично для Зандика — даже капсулу времени использовать для проверки своих гипотез. Но в этом был весь он. И они любили его именно таким. Они договорились, что каждый принесёт что-то для капсулы к концу каникул, и они вместе закопают её под дубом. Это будет их обещание — друг другу и будущему. Обещание помнить. Обещание вернуться. Обещание, что бы ни случилось, остаться теми, кем они были в этот снежный декабрьский день. Когда чай закончился и холод стал совсем невыносимым — даже старый плед уже не спасал, а пальцы в варежках онемели, — они начали спускаться с платформы. Первым спустился Зандик — он всегда предпочитал идти первым, чтобы в случае чего подстраховать остальных. За ним — Каэдэ, который теперь лазал по лестнице почти так же ловко, как и все. Потом Скарамучча, который всё ещё держался за верёвку обеими руками, но уже не боялся — его движения стали увереннее, а взгляд — спокойнее. Последним — Феофан. Он задержался на мгновение, оглядывая платформу, герб, плед, который они решили оставить здесь (ничего, он не промокнет под снегом, а если и промокнет — тётя Линь даст другой). Здесь было их место. Их убежище. Их дом. — До завтра, — прошептал он штабу. — Мы вернёмся. И начал спускаться. Вечером, сидя у камина в своей комнате, Феофан достал альбом для рисования. В доме было тихо — отец, как обычно, заперся в своём кабинете с бумагами, брат где-то пропадал с друзьями, с которыми он проводил все каникулы. Только тётя Линь иногда заходила проверить, не нужно ли чего «маленькому господину», и подбрасывала дров в камин. Феофан сидел, скрестив ноги, на старом ковре перед огнём, и думал о том, что бы положить в капсулу времени. Что могло передать то, что он чувствовал? Что могло рассказать будущему Феофану о том, каким он был сейчас? Он думал долго, перебирая в памяти все важные моменты последних двух лет. Первая встреча с Зандиком в детском саду — тот стоял у дверей, взъерошенный, с книгой под мышкой, и смотрел на всех с вызовом. Первый день в школе — как дрожали колени и как Зандик взял его за руку, молча, без слов. Лагерь — горы, озеро, костры, браслеты дружбы. Штаб — как они строили его, ссорились, мирились, вешали герб. Каэдэ, снимающий маску. Скарамучча, читающий стихи. Зандик, рисующий его портрет. И наконец он понял, что нужно нарисовать. Он взял карандаш и начал рисовать четырёх человек, стоящих на платформе старого дуба. Они держались за руки и смотрели в будущее. И над ними сияло солнце — не зимнее, бледное, а яркое, летнее, обещающее, что после любой зимы приходит весна. Он рисовал долго, стараясь передать каждую деталь: выражение лиц, складки одежды, листья дуба, даже крошечного муравья, ползущего по коре. Когда он закончил, за окном уже стемнело. Он подписал рисунок внизу: «Отряд. Декабрь. Мы были счастливы». Искорка, сидевшая в клетке, тихо пискнула. Феофан подошёл к ней, погладил по спинке. — Завтра мы идём на ярмарку, — сказал он ей. — Я расскажу тебе всё, когда вернусь. Обещаю. Искорка, как всегда, не ответила, но её светящиеся глаза смотрели на него с пониманием. В доме было тихо. Только ветер завывал в трубе, да дрова потрескивали в камине. Феофан сидел, завернувшись в плед, и смотрел на огонь. Он думал о завтрашнем дне. О ярмарке. О друзьях. О капсуле времени. О будущем. Он не знал, что ждёт их впереди. Но он знал одно: что бы ни случилось, они встретят это вместе. Потому что они были отрядом. А отряд не сдаётся. Следующий день начался с яркого солнца, которое заливало комнату таким ослепительным светом, что Феофан, едва открыв глаза, тут же зажмурился. Снег за окном искрился тысячами крошечных алмазов, и от этого сияния становилось радостно на душе — так бывает только в детстве, когда каждый новый день обещает приключения. Он быстро встал, покормил Искорку, которая встретила его особенно громким писком, оделся в самое тёплое и выбежал к завтраку. Тётя Линь уже ждала его с тыквенной кашей и булочками, и по её лицу было видно, что она рада не меньше его — её «маленький господин» снова улыбался. К одиннадцати часам все четверо встретились у входа на ярмарку. Площадь перед храмом была украшена так, что захватывало дух: повсюду висели красные фонарики, гирлянды из еловых веток, золотые ленты, а в центре возвышалась огромная ель, украшенная шарами и светящимися кристаллами. Пахло жареными каштанами, корицей, горячим шоколадом и мандаринами — тот самый запах праздника, который Феофан запомнил ещё с тех времён, когда мама водила его сюда за руку. Теперь мамы не было, но были друзья, и это делало праздник не менее тёплым. Зандик, как всегда, пришёл с блокнотом — он записывал всё, что видел: «Ярмарка: площадь около 400 квадратных метров. Количество торговых точек: 47. Преобладающие запахи: корица, карамель, хвоя». Скарамучча, увидев это, только покачал головой, но ничего не сказал — он уже привык. Каэдэ держал в руках новую кисть, купленную накануне, и мечтательно смотрел на художников, которые рисовали портреты прохожих за несколько монет. — Хочешь попробовать? — спросил Феофан, проследив за его взглядом. — Нет, — ответил Каэдэ. — Я ещё не готов. Но когда-нибудь — да. Когда-нибудь я тоже смогу рисовать людей. Не просто так, а чтобы передать их суть. Как ты говорил. — Ты уже можешь, — сказал Феофан. — Твой рисунок отряда — лучшее, что я видел. Каэдэ улыбнулся — тихо, сдержанно, но искренне. Они двинулись по ярмарке, переходя от одного прилавка к другому. Скарамучча купил себе новую тетрадь для стихов — в толстом кожаном переплёте, с золотым обрезом страниц. «Буду записывать сюда только самое важное», — сказал он, и Феофан знал, что это значит: стихи о друзьях, о лагере, о том, что он чувствует, но не всегда может сказать вслух. Зандик приобрёл набор для выращивания кристаллов — «медный купорос, квасцы, поваренная соль, три разных метода кристаллизации, отличный набор». Каэдэ выбрал маленький альбом для набросков, который можно было носить в кармане. А Феофан — стеклянный шар со снегом, внутри которого стоял крошечный домик с горящим окошком. — Зачем тебе это? — спросил Скарамучча. — Бесполезная вещь. — Она красивая, — ответил Феофан. — Иногда красота — это достаточная причина. Скарамучча хотел возразить, но передумал. За последние месяцы он научился принимать то, что не всё в мире подчиняется логике. Что некоторые вещи просто есть — и этого достаточно. Потом они катались на санках с горки — той самой, что построили в ледяном городке. Горка была высокой, метров десять, не меньше, и спуск с неё захватывал дух. Скарамучча, который раньше боялся высоты, теперь сам вызвался скатиться первым. Он сел на санки, оттолкнулся и с криком «Я ещё пожалею об этом!» улетел вниз, поднимая тучу снежной пыли. За ним — Каэдэ, который смеялся так, как никогда раньше, — звонко, открыто, по-настоящему. Потом — Зандик, который предварительно рассчитал оптимальную траекторию спуска и угол наклона тела (и, надо сказать, скатился дальше всех). Последним — Феофан. Ветер свистел в ушах, снег летел в лицо, и на несколько секунд он забыл обо всём — об отце, о брате, о тоске по маме. Осталось только это чувство полёта. Чувство свободы. После горки они, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, отправились пить горячий шоколад. Лавка была маленькой, уютной, с деревянными столами и свечами на каждом. Пахло какао и ванилью, и Феофан, держа кружку в озябших пальцах, чувствовал себя абсолютно счастливым. Они сидели вчетвером за крошечным столиком, касаясь друг друга плечами, и молчали. Но это было хорошее молчание. Молчание людей, которым не нужно заполнять тишину словами. — Знаете, — сказал вдруг Каэдэ, глядя в свою кружку, — я никогда не думал, что у меня будут такие каникулы. В приюте всё по-другому. Там тоже праздник, но он… общий. Для всех сразу. А здесь — только наше. Только мы. Это как будто у меня появилась семья. — У тебя есть семья, — ответил Феофан. — Мы — твоя семья. — Я знаю. Но иногда мне нужно это слышать. Чтобы помнить. — Я напомню тебе в любое время, — сказал Зандик. — У меня хорошая память. Я не забываю важные вещи. — Ты записываешь важные вещи в блокнот, — уточнил Скарамучча. — И это тоже. Но некоторые вещи я храню здесь. — Он коснулся виска. — Они не требуют записей. После шоколада они отправились смотреть на ледяные скульптуры. Их вырезали мастера из Снежной — те самые, которые когда-то учили Аякса первым боевым приёмам. Скульптуры были огромными: дракон с расправленными крыльями, феникс, взлетающий в небо, замок с башнями и бойницами. Лёд был прозрачным, как стекло, и подсвечивался изнутри разноцветными огнями, создавая ощущение волшебства. Феофан застыл перед драконом, не в силах отвести взгляд. Дракон был похож на того, о котором рассказывала мама. На того, у которого были крылья — невидимые, вот здесь, в груди. — Ты думаешь о маме? — тихо спросил Зандик, вставая рядом. — Да. Она говорила, что у каждого есть крылья. Что я родился с очень большими крыльями. А теперь я смотрю на этого дракона и думаю: может быть, она была права. Может быть, у меня действительно есть крылья. Просто я их не вижу. — Я их вижу, — сказал Зандик. — Они не физические. Но они есть. Ты поднимаешь нас всех. Без тебя мы бы не взлетели. Феофан почувствовал, как к глазам подступают слёзы, и быстро заморгал. Зандик редко говорил такие вещи. Но когда говорил — это было по-настоящему. Вечером, когда солнце уже село и на ярмарке зажглись тысячи огней, они сидели на скамейке у выхода. Уставшие, но счастливые. В руках у каждого был маленький сувенир, но главное, что они уносили с собой — это воспоминания. О карусели, на которой Зандик впервые в жизни улыбнулся так открыто. О горке, с которой Скарамучча скатился первым. О ледяном драконе, который напомнил Феофану о маме. О горячем шоколаде и разговорах о семье. — Хороший день, — сказал Феофан. — Очень хороший, — согласился Скарамучча. — Я не ожидал, что будет так… тепло. Несмотря на холод. — Совместная активность повышает субъективное ощущение счастья, — заметил Зандик. — Это подтверждено исследованиями. — Ты даже счастье анализируешь, — улыбнулся Каэдэ. — Да. Но это не мешает мне его испытывать. Они замолчали, глядя на огни ярмарки. Завтра будет новый день. И послезавтра. И все остальные дни долгих зимних каникул. Они проведут их вместе — гуляя, читая, рисуя, разговаривая. А в конце каникул закопают капсулу времени под старым дубом. И пообещают друг другу вернуться через десять лет. Но это будет потом. А сейчас — сейчас они просто сидели на скамейке, четверо друзей, и были счастливы. Домой Феофан вернулся уже затемно. Улицы Ли Юэ, припорошённые свежим снегом, светились в темноте огнями фонарей, и их жёлтый свет отражался от белого покрова, создавая ощущение, что весь город — одна большая рождественская открытка. Он шёл не спеша, вдыхая морозный воздух, и мысли его были далеко — там, на ярмарке, среди каруселей и ледяных скульптур, среди смеха и горячего шоколада. Ему казалось, что этот день вобрал в себя всё лучшее, что было в их дружбе: радость, тепло, понимание без слов. Даже Зандик, вечно погружённый в свои расчёты, сегодня был другим — более открытым, более... живым. Он улыбался. По-настоящему улыбался, не сдерживаясь. И это было, пожалуй, лучшим подарком из всех, что Феофан получил за этот день. Тётя Линь ждала его на кухне. Она, как всегда, сделала вид, что просто пьёт чай, но Феофан знал: она волновалась. Всегда волновалась, когда он задерживался. — Маленький господин, вы совсем замёрзли! — всплеснула она руками, едва он переступил порог. — Щёки красные, пальцы ледяные. Садитесь скорее, я вам чаю налью. И булочки ещё тёплые, только из печи. — Спасибо, тётя Линь, — Феофан сбросил пальто, повесил его на крючок и сел за стол. В доме пахло корицей и ванилью — тётя Линь пекла печенье к празднику. — Вы не представляете, как было весело. Мы катались на санках, пили горячий шоколад, смотрели на ледяные скульптуры. Там был дракон — огромный, с крыльями. Как в маминой сказке. — Я рада, что вы хорошо провели время, — тётя Линь поставила перед ним чашку и присела рядом. — Вы заслужили. Весь семестр учились, старались. Теперь можно и отдохнуть. Феофан сделал глоток чая. Он был горячим, сладким, с привкусом мяты — exactly таким, как он любил. Тётя Линь всегда знала, что ему нужно. — Знаете, — сказал он, глядя в чашку, — я думаю, что это лучшие каникулы в моей жизни. Не потому, что мы делаем что-то особенное. А потому, что мы вместе. Все. Зандик, Скарамучча, Каэдэ. Мы стали как семья. Вы понимаете? — Понимаю, — тихо ответила тётя Линь. — Семья — это не всегда кровь. Иногда это те, кто рядом. Кто поддерживает. Кто любит. — Как вы. Тётя Линь отвела глаза, и Феофан заметил, как блеснули слёзы в уголках её глаз. Она редко плакала — во всяком случае, при нём. Но сейчас, кажется, его слова тронули её до глубины души. — Я не заслуживаю таких слов, маленький господин, — прошептала она. — Я просто делаю свою работу. — Нет, — твёрдо сказал Феофан. — Вы делаете гораздо больше. Вы заменили мне маму. Насколько это возможно. Тётя Линь всхлипнула и прижала платок к глазам. Феофан встал, подошёл к ней и обнял — крепко, как обнимал когда-то маму. Она была ниже его ростом, худенькая, и её плечи дрожали. Но она была здесь. Она была рядом. И это было важно. В ту ночь Феофан долго не мог уснуть. Он лежал в постели, глядя в потолок, и думал о завтрашнем дне. Они договорились собраться в штабе и обсудить, что положить в капсулу времени. Каждый должен был принести что-то особенное. Что-то, что через десять лет расскажет им о том, какими они были. Он думал о своём рисунке — четырёх фигурах на платформе дуба. О том, что этот рисунок — не просто изображение. Это свидетельство. Доказательство того, что они существовали. Что они были вместе. Что они были счастливы. За окном шёл снег. Крупные хлопья бесшумно опускались на подоконник, и в лунном свете они казались серебряными. Феофан смотрел на них и думал о том, что сказал Зандик: «Каждая снежинка уникальна». Как и каждый человек. Как и каждая дружба. С этой мыслью он и уснул. Утро следующего дня выдалось морозным и ясным. Солнце, только поднявшееся над горизонтом, заливало сад розоватым светом, и снег искрился так, что было больно смотреть. Феофан проснулся рано, позавтракал под привычное ворчание тёти Линь («вы опять мало едите!») и отправился в штаб. Он взял с собой рисунок, аккуратно свёрнутый в трубку и перевязанный лентой, и маленькую шкатулку, которую нашёл в кладовке — старую, деревянную, с потускневшей позолотой. Она идеально подходила для капсулы времени. В штабе уже собрались остальные. Зандик сидел на платформе и что-то писал в своём блокноте — наверное, последние расчёты для капсулы. Скарамучча перечитывал свои стихи, выбирая те, которые хочет оставить будущему. Каэдэ раскладывал на коленях рисунки — их было много, и он никак не мог выбрать лучший. — Доброе утро, — сказал Феофан, забираясь на платформу. — Доброе, — ответил Зандик, не поднимая головы. — Ты на две минуты позже обычного. Я начал беспокоиться. — Ты опять беспокоился? — Феофан улыбнулся. — Это становится привычкой. — Да. Я решил, что это хорошая привычка. Беспокоиться о друзьях — это полезно. Это поддерживает социальные связи. — Ты даже беспокойство анализируешь. — Я анализирую всё. Но беспокойство о вас — это не просто анализ. Это… чувство. Я пока не научился его точно определять. Но оно есть. Скарамучча оторвался от своих стихов и посмотрел на Зандика. — Ты только что признался, что чувствуешь, — сказал он. — Это прогресс. — Я знаю. Я отслеживаю свой прогресс. Он составляет примерно сорок два процента по сравнению с началом года. — Ты отслеживаешь прогресс в чувствах? — удивился Каэдэ. — Разумеется. У меня есть шкала. Она включает частоту вербализации эмоций, точность их распознавания, готовность к физическому контакту и количество случаев, когда я смог утешить другого человека. По всем параметрам наблюдается положительная динамика. Скарамучча покачал головой, но было видно, что он не злится. Он уже привык к тому, что Зандик мог превратить в науку что угодно — даже дружбу. Даже любовь. — Ладно, — сказал он, откладывая стихи. — Давайте решать, что класть в капсулу. У меня — три стихотворения. Одно — о лагере. Второе — о зиме. Третье — о вас. Я думаю, этого достаточно. — У меня — рисунок, — сказал Феофан, разворачивая лист. — Наш отряд. Я рисовал его вчера вечером. Хочу, чтобы через десять лет мы посмотрели на него и вспомнили, какими мы были. — У меня — расчёты, — сказал Зандик, доставая из блокнота несколько листов. — Здесь графики нашего эмоционального развития, прогноз вероятности сохранения дружбы и несколько формул, которые я вывел для описания нашей групповой динамики. Это может показаться странным, но для меня это важно. Это мой способ выразить то, что я чувствую. — У меня — рисунки, — сказал Каэдэ. — Я выбрал три. Первый — штаб, каким он был прошлым летом. Второй — мы все на ярмарке. Третий… третий — я без маски. Таким, каким я стал благодаря вам. Он показал третий рисунок. На нём был изображён мальчик с открытым лицом и спокойными глазами. Он не улыбался, но в его взгляде было что-то такое, от чего у Феофана перехватило дыхание. Это был взгляд человека, который перестал бояться. Который принял себя. Который знал, что он не один. — Это прекрасно, — тихо сказал Феофан. — Ты нарисовал не просто себя. Ты нарисовал свою душу. — Я старался, — ответил Каэдэ. — Это лучшее, что я умею. Они сложили всё в шкатулку: стихи, рисунки, расчёты. Зандик добавил ещё одну вещь — зелёный браслет дружбы, который был у него на запястье. «Я сделаю новый, — сказал он. — А этот пусть останется здесь. Как символ». Скарамучча, поколебавшись, тоже снял свой фиолетовый браслет и положил его в шкатулку. Феофан — синий. Каэдэ, у которого не было браслета, положил туда свой компас — тот самый, подаренный Зандиком. «Пусть он всегда показывает на север, — сказал он. — На север, где друзья». Шкатулку закрыли. Зандил её скотчем, который предусмотрительно принёс с собой («я знал, что он понадобится»). Потом они спустились с платформы и выбрали место под дубом — там, где корни уходили глубоко в землю, а трава даже зимой оставалась зелёной. Феофан принёс лопату из сарая, и они по очереди начали копать. Земля была мёрзлой, твёрдой, и работа шла медленно. Но они не жаловались. Каждый удар лопаты был как обещание. Обещание помнить. Обещание вернуться. Когда яма была готова, они опустили в неё шкатулку. Засыпали землёй. Утрамбовали. А потом встали вокруг и замолчали. — Через десять лет, — сказал Феофан, — мы вернёмся сюда. Мы откопаем эту шкатулку и посмотрим, какими мы были. И я надеюсь, что мы улыбнёмся. Потому что всё, что мы делали, было не зря. — Я рассчитал вероятность, — добавил Зандик. — Девяносто три процента, что мы вернёмся. Это высокая вероятность. — А оставшиеся семь? — спросил Скарамучча. — Оставлены на непредвиденные обстоятельства. Но я верю, что мы справимся. — Ты веришь? — удивился Каэдэ. — Ты, который всегда говорит «я знаю», а не «я верю»? — Да. Потому что вера — это тоже сила. Я только начинаю это понимать. Снег снова начал падать — мягкий, пушистый, почти невесомый. Он укрывал землю, укрывал место, где они закопали шкатулку, укрывал их следы. Как будто сама природа обещала хранить их тайну. Феофан стоял и смотрел, как снежинки ложатся на свежую землю, и думал о том, что через десять лет они снова будут здесь. Может быть, выше ростом. Может быть, с другими голосами. Может быть, с другими мечтами. Каникулы катились своим чередом, и каждый день приносил что-то новое — не обязательно грандиозное, но обязательно важное. После ярмарки и закапывания капсулы времени наступило затишье: погода испортилась, с моря потянуло сырым ветром, и снег, ещё вчера искрившийся на солнце, превратился в серую кашу под ногами. Гулять в такую погоду не хотелось, и друзья переместились в дом Феофана — благо тётя Линь была только рада гостям. Она пекла пироги, заваривала чай и иногда садилась с ними, слушая их разговоры. «Совсем как в старые времена, — говорила она. — Когда госпожа была жива, в доме всегда были гости». Феофан не помнил тех времён, но ему нравилось думать, что теперь всё возвращается. Они сидели в гостиной у камина — вчетвером, на старом диване, обитом выцветшим бархатом. Зандик читал книгу по органической химии, взятую у Альбедо, и время от времени зачитывал вслух особенно интересные фрагменты — никто, кроме него, не понимал, о чём речь, но слушать его было приятно. Скарамучча писал стихи в новом блокноте — том самом, купленном на ярмарке, — и иногда, смущаясь, читал их вслух. Каэдэ рисовал, устроившись на ковре перед камином, и его карандаш скользил по бумаге с той особенной лёгкостью, которая появляется только тогда, когда рука полностью подчиняется сердцу. А Феофан просто сидел среди них, смотрел на огонь и чувствовал себя счастливым. Однажды вечером, когда за окном завывал ветер, а дождь со снегом хлестал по стёклам, Скарамучча вдруг отложил блокнот и сказал: — Знаете, о чём я думаю? О том, что будет через много лет. Когда мы вырастем. Когда закончим школу, академию, станем кем-то. Мы всё ещё будем вместе? — Я рассчитал вероятность, — немедленно отозвался Зандик. — Сейчас она составляет девяносто три процента. Но с каждым годом, проведённым вместе, она растёт. Через десять лет, если динамика сохранится, она достигнет девяноста семи. — А что с оставшимися тремя? — спросил Каэдэ. — Оставлены на форс-мажор. Например, стихийное бедствие. Или война. Или если один из нас решит улететь на луну. — Я не собираюсь на луну, — улыбнулся Феофан. — Значит, вероятность ещё выше. Скарамучча покачал головой, но без раздражения. Он давно привык к тому, что Зандик мыслит цифрами. Более того — он начал находить в этом утешение. Если дружбу можно измерить, значит, она реальна. Значит, она не исчезнет, как дым. — А кем вы хотите стать? — спросил Каэдэ. — Когда вырастете? — Я хочу быть врачом, — ответил Зандик без колебаний. — Или учёным. Или и тем, и другим. Я хочу понять, как устроен мир. И как его исправить. — Я хочу писать стихи, — сказал Скарамучча. — И, может быть, преподавать. Как господин Лу. Он… он изменил меня. Я хочу так же менять других. — Я хочу рисовать, — сказал Каэдэ. — И помогать таким, как я. Тем, кто боится. Тем, кто носит маски. Все посмотрели на Феофана. Он задумался. Кем он хотел стать? Раньше он об этом не думал. Отец хотел, чтобы он пошёл в торговлю. Брат смеялся и говорил, что из такого «недоделанного омеги» ничего не выйдет. Но теперь, глядя на друзей, Феофан вдруг понял. — Я хочу помогать людям, — сказал он. — Как — не знаю. Может быть, как врач. Может быть, как учитель. Может быть, как-то ещё. Но я хочу, чтобы люди, которые чувствуют себя одинокими, знали: они не одни. Чтобы они нашли свой отряд. Как я нашёл вас. В гостиной стало тихо. Только дрова потрескивали в камине, да ветер завывал за окном. А потом Зандик сказал: — Это хорошая цель. Я поддерживаю. — Я тоже, — сказал Скарамучча. — И я, — добавил Каэдэ. Феофан улыбнулся. Он знал, что они поддержат. Потому что они — отряд. Каникулы подходили к концу. Последние дни перед школой пролетели незаметно — в прогулках, разговорах, совместном чтении и рисовании. Они снова ходили на ярмарку — уже не такую многолюдную, потому что праздники закончились, но всё ещё красивую. Снова пили горячий шоколад в той же маленькой лавке. Снова сидели в штабе, кутаясь в пледы и глядя на звёзды. В последний вечер перед школой они собрались у Феофана. Тётя Линь испекла особенный пирог — с яблоками и корицей, «для храбрости перед новым семестром». Они сидели за столом, пили чай и говорили о будущем. О том, что второй семестр будет трудным. О том, что весной будут новые контрольные. О том, что нужно держаться вместе. — Мы справимся, — сказал Феофан. — Мы всегда справляемся. — Я рассчитал вероятность, — добавил Зандик. — Девяносто пять процентов. — Ты повысил вероятность? — удивился Скарамучча. — Да. Потому что мы стали ближе. А близость повышает шансы. Скарамучча улыбнулся — не своей обычной надменной усмешкой, а по-настоящему. И от этой улыбки в комнате стало светлее. Когда друзья ушли, Феофан ещё долго сидел у камина. Искорка спала в своей клетке. Тётя Линь убирала со стола, напевая какую-то старую песню. За окном снова падал снег. Феофан думал о прошедших каникулах. О ярмарке. О капсуле времени. О разговорах у камина. О том, что они стали ещё ближе. Завтра начинался новый семестр. Впереди были уроки, контрольные, новые испытания. Но он знал: что бы ни случилось, они встретят это вместе.