Пока смерть не разлучит нас

Феофан проснулся от холода. Не от того пронизывающего, заставляющего дрожать всем телом холода, который приходит с зимними ветрами, а от особенного, утреннего, когда одеяло за ночь сползло куда-то в ноги, а воздух в комнате стал колючим и свежим. Он лежал, свернувшись калачиком, и не открывал глаз. Ему снилось что-то хорошее — кажется, они снова были на ярмарке, и Зандик опять катался на карусели, и его лицо было таким... светлым, что ли. Таким, каким Феофан его почти никогда не видел. Во сне Зандик смеялся. По-настоящему смеялся, а не просто обозначал эмоцию. И этот смех всё ещё звучал в ушах, хотя сон уже уходил, таял, как снег на ладони. Он открыл глаза. В комнате было серо. За окном — то ли рассвет, то ли просто пасмурное утро, не разбери. Стекло запотело, и по нему медленно сползали капли — значит, на улице снова потеплело, снег начал таять. Феофан вздохнул. Каникулы закончились. Сегодня в школу. Второй семестр. Новые уроки, новые контрольные, новые испытания. Он должен был бы волноваться, но вместо этого чувствовал странное спокойствие. Как будто всё, что случилось за эти каникулы — ярмарка, капсула времени, разговоры у камина, — дало ему какой-то внутренний запас прочности. Как будто он теперь знал: что бы ни случилось, у него есть отряд. И отряд не подведёт. Искорка уже проснулась. Она сидела в углу клетки и деловито умывалась, проводя лапками по мордочке. Феофан встал, накинул халат — старый, с потёртыми манжетами, — и подошёл к клетке. Насыпал зерна. Сменил воду. Искорка тут же принялась за еду, и её щёки смешно надулись. Феофан смотрел на неё и думал, что вот уже почти два года, как она у него. Два года. Целая жизнь для маленькой песчанки. И все эти два года она была с ним — молчаливая, пушистая, преданная. Он иногда разговаривал с ней, рассказывал о своих тревогах, и ему казалось, что она понимает. По крайней мере, она не перебивала и не осуждала. За завтраком тётя Линь, как всегда, хлопотала. Сегодня она приготовила рисовую кашу с тыквой — густую, сладкую, с кусочками орехов. Феофан ел и думал, что ему повезло. У Зандика был дядя, вечно занятый в больнице. У Скарамуччи — пустой дом и равнодушный отец. У Каэдэ — приют, где хоть и заботятся, но всё равно не так, как в семье. А у него была тётя Линь. Она не была ему родственницей — просто служащей, которая когда-то пришла в этот дом работать и осталась навсегда. Но она была ему ближе, чем отец. Ближе, чем брат. Она была его настоящей семьёй. — Маленький господин, вы опять задумались, — сказала она, ставя перед ним чашку с чаем. — О чём на этот раз? — О вас, тётя Линь. О том, как мне повезло. Она всплеснула руками и отвернулась, но Феофан успел заметить, как она улыбнулась. Смущённо, почти по-девичьи. Хотя ей было уже за пятьдесят, в такие моменты она казалась моложе. Феофан подумал, что, наверное, в молодости она была красивой. Почему она не вышла замуж? Почему у неё не было своих детей? Он никогда не спрашивал. Это было слишком личное. Но, может быть, однажды спросит. Когда станет старше. Когда поймёт, как говорить о таких вещах. После завтрака он оделся. Форма — выглаженная, ботинки — начищенные, портфель — собранный ещё с вечера. Всё как обычно. И в то же время — не как обычно. Потому что сегодня начинался новый семестр. Вторая половина второго класса. Ещё полгода — и они станут третьеклассниками. Как быстро летит время. Он вышел из дома. Улица встретила его сыростью и туманом. Снег почти растаял, только в тени домов ещё лежали серые, ноздреватые кучи. Воздух был влажным и пах морем — ветер дул с порта, принося запах соли, рыбы и водорослей. Феофан шёл, обходя лужи, и думал о том, что зима в Ли Юэ никогда не бывает долгой. Ещё неделя-другая — и на деревьях появятся первые почки. А там и весна. А там и лето. А там — третий класс. На перекрёстке его ждал Зандик. Он стоял, как всегда, у фонарного столба, но сегодня не читал. Просто стоял и смотрел куда-то вдаль, на серое небо. Его пальто было мокрым от тумана, а волосы — ещё более взъерошенными, чем обычно. Он выглядел... не уставшим, нет. Скорее, задумчивым. Как будто решал в уме какую-то сложную задачу. — Доброе утро, — сказал Феофан, подходя. — Доброе, — ответил Зандик. — Ты на минуту раньше обычного. Я ещё не успел подготовиться. — Подготовиться к чему? — К твоему приходу. Я обычно за минуту до тебя закрываю книгу и привожу мысли в порядок. Сегодня ты застал меня врасплох. — О чём ты думал? — О капсуле времени. О том, что мы закопали. О вероятности того, что мы действительно вернёмся через десять лет. — И какова вероятность? — Я её уже называл. Девяносто три процента. Но я думал не о цифрах. Я думал о том, что будет, если что-то пойдёт не так. Если один из нас не сможет вернуться. Если мы потеряем связь. Если... — Зандик, — мягко перебил его Феофан. — Ты слишком много думаешь. — Я всегда так делаю. — Я знаю. Но иногда нужно просто верить. Без расчётов. Без вероятностей. Просто верить, что всё будет хорошо. Зандик посмотрел на него долгим взглядом. Его тёмные глаза были серьёзными, но в них не было обычной отстранённости. В них было что-то другое. Что-то, что Феофан не мог назвать, но что чувствовал всем сердцем. — Вера — это иррационально, — сказал Зандик наконец. — Но я попробую. Ради тебя. — Не ради меня. Ради себя. — Ради себя — не так интересно. Ради тебя — интереснее. Они пошли дальше вместе. Туман постепенно рассеивался, и сквозь серую пелену начали проглядывать первые лучи солнца. Город просыпался. Открывались лавки, торговцы раскладывали товары, где-то звенел колокольчик — наверное, у храма. Жизнь продолжалась. У ворот школы их ждали Скарамучча и Каэдэ. Они стояли под старой сосной — той самой, что росла у входа и которую все использовали как ориентир. Скарамучча что-то рисовал в альбоме, а Каэдэ заглядывал через плечо и давал советы. Они выглядели так, будто не было никаких каникул, будто они продолжали разговор, начатый неделю назад. Феофан улыбнулся. Вот оно, настоящее. Вот ради чего стоило возвращаться в школу. Не ради уроков. Не ради оценок. Ради этого — ради друзей, которые ждут тебя у ворот. — Доброе утро, — сказал он, подходя. — Доброе, — ответил Скарамучча, не отрываясь от рисунка. — Ты сегодня без опозданий. Прогресс. — Я стараюсь. — Я знаю. Ты всегда стараешься. Это твоя отличительная черта. Каэдэ поднял голову и улыбнулся. Его лицо, открытое и спокойное, было так не похоже на того мальчика, который пришёл в класс несколько месяцев назад. Тот мальчик носил маску. Тот мальчик боялся каждого взгляда. Тот мальчик думал, что никогда никому не будет нужен. А теперь — этот мальчик улыбается. И это, пожалуй, самое большое чудо из всех. — Как каникулы? — спросил Феофан. — Хорошо, — ответил Каэдэ. — Я много рисовал. Настоятельница сказала, что у меня талант. Она даже повесила один мой рисунок в общем зале. Представляете? Мой рисунок висит в храме. — Это здорово, — искренне сказал Феофан. — Ты заслужил. — Я не знаю, заслужил ли. Но это приятно. Очень приятно. Прозвенел звонок. Дети начали стекаться к дверям, и скоро весь двор заполнился шумом, смехом, криками. Итто, как всегда, примчался последним — запыхавшийся, с развязанным шарфом, крича на ходу: «Я не опоздал! Я успел!» Горо, который шёл за ним с выражением вечной обречённости, тихо заметил: «Ты опоздал, но никто не заметил». Кокоми и Чжун Ли шли рядом, обсуждая какую-то книгу. Хэйдзо и Синобу о чём-то спорили. Тома, как всегда, раздавал конфеты. Аякс размахивал руками, рассказывая о своей тренировке. Барбара напевала мелодию. Коломбина шла в стороне, загадочно улыбаясь. Всё было как всегда. И в то же время — всё было по-новому. Потому что они вернулись. Потому что они были вместе. Потому что впереди был целый семестр — с уроками, переменами, контрольными, праздниками. И они встретят его вместе. Феофан взял Зандика за руку. Тот не отдёрнул руку. Скарамучча, заметив это, хмыкнул, но ничего не сказал. Каэдэ улыбнулся. Они вошли в школу. Первый урок был литература. Господин Лу ждал их с новой книгой и новой темой. Они вошли в класс, и Феофан сразу почувствовал, что что-то изменилось. Дело было не в партах — они стояли на тех же местах, что и в прошлом семестре. Не в доске — она была всё такой же, исписанной формулами с прошлого урока. И не в запахе — в классе всё так же пахло мелом, старыми книгами и цветами на подоконниках, которые тётя Линь помогала поливать по очереди с другими родителями. Что-то изменилось в самом воздухе. В атмосфере. Как будто за время каникул класс стал другим — более взрослым, что ли. Более серьёзным. Или, может быть, это они сами стали другими. Он сел за свою парту — между Зандиком и Скарамуччей. Каэдэ устроился через проход, рядом с Коломбиной, которая что-то тихо ему говорила. Парта была холодной — за каникулы её никто не трогал, и дерево пропиталось морозным воздухом из открытых форточек. Феофан провёл ладонью по гладкой поверхности. Он помнил каждую царапину на этой парте. Вот здесь он в первом классе написал своё имя, и господин Лу сделал ему замечание — «парта не для того, чтобы на ней писать, Феофан». А вот здесь Зандик однажды пролил чернила, и они вдвоём оттирали пятно тряпкой. А вот здесь Скарамучча, когда злился, вонзил кончик карандаша в дерево — до сих пор осталась маленькая дырочка. Каждая отметина была как память. Как история. Господин Лу вошёл в класс ровно со звонком. Он был в своём обычном тёмно-синем пиджаке, но сегодня к нему добавился новый галстук — бордовый, с тонкой золотой полоской. Наверное, подарок на Новый год. Или просто решил порадовать себя. Он выглядел отдохнувшим — каникулы пошли ему на пользу. Под глазами уже не было тех тёмных кругов, которые появлялись к концу семестра, и его улыбка была шире обычного. — Доброе утро, дети, — сказал он, обводя класс взглядом. — С возвращением. Я скучал по вам. — Мы тоже! — закричал Итто с первой парты. — Я особенно! Я каждую ночь видел вас во сне! — Надеюсь, во сне я не задавал тебе контрольных, — улыбнулся господин Лу. — Нет! Вы там сражались с драконом! Это было круто! — Рад, что в твоих снах я герой. Но в реальности я всего лишь учитель литературы. И сегодня у нас новая тема. Он взял с учительского стола книгу — толстую, в потёртом переплёте, с золотым тиснением на корешке. Феофан узнал её сразу. Это был сборник легенд Ли Юэ — тот самый, из которого они читали в прошлом году. Но сегодня господин Лу открыл её на другой странице. — Мы начнём этот семестр с истории, — сказал он. — Не просто с легенды, а с истории о выборе. О том, как один человек изменил свою судьбу. Он начал читать. Это была легенда о юноше, который родился в бедной семье, но мечтал стать учёным. Все говорили ему, что это невозможно — что такие, как он, не становятся учёными, что его удел — работать в поле, как работали его отец и дед. Но юноша не слушал. Он читал книги при свете луны, потому что днём работал. Он писал палочками на песке, потому что у него не было бумаги. И однажды его заметил старый мудрец, который проходил через деревню, и взял его в ученики. Юноша стал великим учёным и вернулся в родную деревню, чтобы построить там школу. Господин Лу закончил читать и закрыл книгу. В классе было тихо — даже Итто не шевелился. Феофан смотрел на учителя и думал о том, что эта история напоминает ему о ком-то. О Каэдэ, который вырос в приюте, но не сдался. О Зандике, который, несмотря ни на что, продолжал учиться. О Скарамучче, который боролся со своими демонами. О себе самом — о том, кто когда-то считал себя дефектным и ненужным. — Как вы думаете, — спросил господин Лу, — что помогло юноше не сдаться? — Упорство, — сказала Кокоми. — Он продолжал, даже когда было трудно. — Вера в себя, — добавил Чжун Ли. — Он знал, что способен на большее. — Мечта, — тихо сказал Каэдэ. — У него была мечта. И эта мечта вела его вперёд. Господин Лу кивнул. — Всё верно. Но было ещё кое-что. Юноша встретил мудреца. Того, кто поверил в него. Кто дал ему шанс. Иногда одного человека достаточно, чтобы изменить всю жизнь. Феофан почувствовал, как Зандик чуть сжал его пальцы под партой. Он не сказал ни слова, но этого жеста было достаточно. Феофан понял: для Зандика таким человеком был он сам. Так же, как для него — Зандик. И Скарамучча. И Каэдэ. И господин Лу. И все, кто верил в них. После литературы была математика. Сегодня они проходили новую тему — дроби. Господин Лу (он же вёл математику, потому что основной учитель всё ещё болел) писал на доске примеры, и Феофан старательно переписывал их в тетрадь. Дроби давались ему нелегко — они были какими-то... непонятными. Как может число быть меньше единицы? Как можно разделить одно яблоко на троих? Но Зандик, сидевший рядом, тихо объяснял ему каждый шаг. — Представь, что у тебя есть пирог, — шептал он. — И ты хочешь разделить его на четверых. Каждый получит одну четвёртую. Это дробь. — А если пирог один, а нас пятеро? — Тогда каждый получит одну пятую. Это тоже дробь. Только меньше. — Значит, чем больше людей, тем меньше каждому достаётся? — Именно. Это математика. Феофан кивнул. Вроде бы логично. Но всё равно сложно. Он продолжал решать примеры, время от времени ошибаясь, но исправляя ошибки. Зандик терпеливо ждал, не подгоняя, не раздражаясь. Он никогда не раздражался, когда помогал. Это была одна из его лучших черт. На перемене они вышли в коридор. Итто, как всегда, немедленно начал что-то громко обсуждать с Аяксом — кажется, они спорили, кто кого победит в честном бою. Горо стоял рядом и пытался вставить слово, но его никто не слушал. Кокоми и Чжун Ли сидели на подоконнике и читали — каждый свою книгу, но иногда они обменивались короткими фразами, и со стороны это выглядело как танец. Хэйдзо и Синобу снова играли в шахматы — и Хэйдзо, кажется, опять проигрывал. Тома угощал всех конфетами. Барбара напевала мелодию. Коломбина стояла у окна и смотрела на дождь, который начался во время урока. Феофан, Зандик, Скарамучча и Каэдэ стояли в своём обычном месте — у окна в конце коридора. Это место было их убежищем на время перемен. Здесь было тихо, и никто им не мешал. За окном шёл дождь — мелкий, моросящий, совсем не зимний. Он барабанил по стеклу, и этот звук успокаивал. — Знаете, — сказал Скарамучча, глядя на дождь, — я думал о легенде. О юноше, который стал учёным. И о том, что сказал господин Лу. Что иногда достаточно одного человека, чтобы изменить жизнь. — И что? — спросил Феофан. — Вы — мои «мудрецы». Все трое. Вы изменили мою жизнь. Если бы не вы, я бы до сих пор был тем надменным, злым, одиноким мальчишкой, который думал, что весь мир против него. Я бы никогда не узнал, что такое дружба. Никогда бы не написал стихов. Никогда бы... — он замолчал, подбирая слова. — Никогда бы не стал собой, — закончил за него Феофан. — Да. Никогда бы не стал собой. Зандик, который до этого молчал, вдруг заговорил: — Ты сам себя изменил. Мы только помогли. Основную работу проделал ты. — Ты всегда так говоришь, — заметил Скарамучча. — Потому что это правда. Я не умею льстить. Я только констатирую факты. — Ты невозможен. — Это комплимент? — Да. Каэдэ улыбнулся и достал свой альбом. Он начал рисовать — быстро, почти не глядя на бумагу. Феофан заглянул через плечо. Это был набросок: четыре фигуры у окна, а за окном — дождь. Простой, но очень точный. Каэдэ умел схватывать момент. — Ты рисуешь всё, что видишь? — спросил Феофан. — Всё, что важно, — ответил Каэдэ. — Всё, что я хочу запомнить. Дождь продолжал барабанить по стеклу. Где-то вдалеке зазвенел колокол — наверное, в храме. Перемена заканчивалась. Следующим уроком была алхимия. Дети перешли в лабораторию на втором этаже — просторное помещение с высокими потолками и большими окнами, которые сегодня были затянуты изморосью, отчего свет казался рассеянным и мягким. Пахло, как всегда, реактивами — смесью спирта, серы и чего-то неуловимо сладкого, что Феофан про себя называл «запахом тайны». Альбедо уже ждал их, стоя у доски, на которой были написаны формулы — длинные цепочки символов, напоминающие заклинания на древнем языке. Его волосы были собраны в хвост, а на шее, как всегда, висел кулон с алхимическим символом — треугольник, вписанный в круг. — Доброе утро, — сказал он, когда дети расселись по местам. — С возвращением. Надеюсь, каникулы были плодотворными. Сегодня мы начнём новую тему — кислоты и основания. Он взял со стола две колбы — в одной была прозрачная жидкость, в другой такая же прозрачная, но с чуть желтоватым оттенком. На вид они ничем не отличались, но Альбедо сказал, что это совершенно разные вещества. — Кислоты и основания — это два класса химических соединений, — начал он, и его голос зазвучал тем особенным тоном, который появлялся у него только на уроках алхимии: увлечённым, но при этом точным, как хорошо настроенный инструмент. — Они противоположны по своим свойствам, но при этом могут нейтрализовать друг друга. Если смешать кислоту и основание в правильных пропорциях, получится соль и вода. Это называется реакцией нейтрализации. Он капнул несколько капель из первой колбы в пробирку, потом добавил несколько капель из второй. Жидкость в пробирке забурлила, но не сильно — скорее, мягко, как будто там происходило что-то важное, но не опасное. Потом всё затихло. Альбедо окунул в пробирку лакмусовую бумажку — она стала зелёной. — Зелёный цвет означает, что раствор нейтрален, — объяснил он. — Кислота и основание нейтрализовали друг друга. Они перестали быть опасными. Они стали… мирными. Зандик поднял руку. — Это похоже на дружбу, — сказал он. Альбедо поднял бровь. — Поясни. — Кислота и основание — это противоположности. По отдельности они могут быть опасны. Но когда они встречаются в правильных пропорциях, они нейтрализуют друг друга и создают что-то новое. Как люди. Как друзья. Мы все разные. Иногда мы конфликтуем. Но когда мы вместе — мы становимся лучше. В лаборатории стало тихо. Альбедо смотрел на Зандика с тем особенным выражением, которое появлялось у него, когда ученик говорил что-то действительно глубокое. — Это очень точная метафора, — сказал он наконец. — Я бы даже сказал, философская. Ты прав: химия и жизнь имеют много общего. И нейтрализация — это не уничтожение. Это превращение. Превращение вражды в мир. Конфликта — в гармонию. Противоположностей — в единое целое. Скарамучча, сидевший рядом, тихо хмыкнул. — Значит, мы — кислота и основание? — спросил он, поворачиваясь к Зандику. — Кто из нас кто? — Это неважно, — ответил Зандик. — Важно, что вместе мы создаём что-то нейтральное. Стабильное. Прочное. — Как соль и вода, — добавил Феофан. — Именно. Соль и вода — это основа жизни. Без них невозможно существование. Так же, как без друзей невозможно существование человека. Альбедо кивнул и вернулся к уроку. Но Феофан ещё долго думал о его словах. О кислотах и основаниях. О том, как противоположности притягиваются и создают что-то новое. О том, что дружба — это тоже химия. Только вместо молекул — люди. Вместо реакций — поступки. Вместо пробирок — сердца. После алхимии был обед. Столовая встретила их привычным шумом и запахом еды. Сегодня давали рисовый суп с овощами, гречневую кашу с грибами и компот из сухофруктов. Феофан взял поднос и сел за их обычный стол — в углу, у окна. Рядом сели Зандик, Скарамучча и Каэдэ. Потом подтянулись остальные — Итто с Горо, Аякс, Кокоми с Чжун Ли, Хэйдзо с Синобу, Тома, Барбара. Стол трещал по швам, но никто не жаловался. Это было их место. Их территория. И здесь всегда было место для всех. — Я сегодня чуть не опоздал, — признался Итто, уплетая кашу. — Проспал. Мне приснился дракон, и я с ним сражался. А потом он превратился в господина Лу. Это было странно. — Господин Лу в роли дракона — это сильно, — заметил Горо. — Надеюсь, ты его не победил. — Нет! Я проснулся раньше. Но если бы не проснулся — я бы его победил! У меня был меч! — Во сне? — Во сне меч — тоже меч! Аякс, сидевший напротив, поддержал его: — Я тоже сражался во сне! С медведем! В Снежной это обычное дело. Но мой медведь не превращался в учителя. Он просто был медведем. И я его победил. Голыми руками. — Голыми руками медведя? — уточнил Зандик. — Это физически невозможно. Медведь весит до шестисот килограммов. Сила его удара — около тонны. Человек не может победить медведя голыми руками. — Это был маленький медведь! — возмутился Аякс. — Медвежонок? — Ну… может быть. Но он был очень злой! Все рассмеялись. Даже Зандик позволил себе лёгкую улыбку. Феофан смотрел на друзей и чувствовал, как внутри разливается тепло. Вот оно, счастье. Не в победах над медведями. Не в пятёрках за контрольные. А в таких моментах — когда все вместе, когда смеются, когда спорят о пустяках. Когда каждый может быть собой. После обеда был урок физкультуры. Господин Чжан, который, казалось, не замечал ни холода, ни дождя, вывел детей на улицу. Площадка была мокрой, но не скользкой — дождь только прибил пыль, сделав воздух свежим и чистым. Сегодня они играли в футбол — мальчики против мальчиков, девочки против девочек. Феофан не был силён в футболе, но старался изо всех сил. Зандик, который обычно избегал спортивных игр, сегодня тоже вышел на поле — он сказал, что хочет «проверить свои физические возможности». Скарамучча, который терпеть не мог бегать, сидел на скамейке и рисовал, но иногда отрывался от альбома, чтобы крикнуть: «Давай, Феофан! Шевелись!» Каэдэ, который раньше боялся даже выходить на площадку, теперь бегал наравне со всеми, и его лицо раскраснелось от удовольствия. После физкультуры, уставшие и запыхавшиеся, они сидели на скамейке у пруда. Золотые карпы лениво кружили в тёмной воде, и их чешуя вспыхивала в редких лучах солнца, которые пробивались сквозь облака. Ветер шелестел голыми ветвями деревьев. Пахло сырой землёй и приближающейся весной. — Хороший день, — сказал Феофан. — Обычный, — поправил Зандик. — Но да, хороший. — Ты теперь соглашаешься, что обычные дни могут быть хорошими? — Я анализировал это. Данные показывают: большинство обычных дней, проведённых с вами, оцениваются мной как «хорошие» или «очень хорошие». Это статистически значимый результат. — Ты ведёшь дневник настроения? — спросил Скарамучча. — Разумеется. У меня есть график. Он показывает устойчивый рост удовлетворённости с момента нашей первой встречи. — Ты ведёшь график удовлетворённости? С первого класса? — С детского сада. Скарамучча покачал головой, но Феофан видел: он улыбается. Зандик был Зандиком. И они любили его именно таким. После уроков они, как всегда, отправились в штаб. Дождь прекратился, и небо начало проясняться. Закатное солнце окрасило облака в розовые и золотые тона, и мокрые ветви дуба блестели, как будто их покрыли лаком. Платформа была сырой, но они всё равно забрались наверх — здесь было их место. Их убежище. И никакая погода не могла их отсюда выгнать. Они сели на старый клетчатый плед, который Феофан предусмотрительно оставил здесь ещё до каникул. Он немного отсырел, но всё ещё годился. Феофан достал из портфеля термос с чаем — тётя Линь заварила ему с собой. Зандик разлил чай по кружкам. Скарамучча достал альбом. Каэдэ — карандаши. — Знаете, — сказал Феофан, глядя на закат, — я думаю о том, что сказал Альбедо. О кислотах и основаниях. О том, что противоположности создают что-то прочное. Мне кажется, это про нас. Мы все разные. Очень разные. Но именно поэтому мы так хорошо подходим друг другу. Мы дополняем друг друга. — Как кусочки мозаики, — сказал Каэдэ. — Да. Как кусочки мозаики. Каждый по отдельности — просто кусочек. Но вместе мы — картина. Зандик кивнул. — Это хорошая метафора. Я запишу её. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда они наконец начали спускаться с платформы. Первым, как всегда, спустился Зандик — он стоял внизу и страховал остальных. За ним — Каэдэ, который теперь двигался по верёвочной лестнице с лёгкостью, удивительной для того, кто ещё полгода назад боялся даже подойти к дубу. Потом Скарамучча — он всё ещё держался за верёвку обеими руками, но уже не вцеплялся в неё до побелевших костяшек. Последним спустился Феофан. Он задержался на мгновение, оглядывая платформу, герб, плед, забытую кружку. Здесь было их место. Их убежище. Их второй дом. — До завтра, — прошептал он, обращаясь то ли к штабу, то ли к дубу, то ли к самому себе. Они вышли за ворота и остановились на перекрёстке, где их пути обычно расходились. Но сегодня никто не спешил уходить. Вечер был слишком хорош, чтобы торопиться. Небо очистилось от туч, и на нём одна за другой зажигались звёзды — сначала самые яркие, потом те, что послабее. Пахло мокрой землёй и дымом из труб — где-то топили печи. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то смеялись дети. — Завтра увидимся? — спросил Феофан, хотя знал ответ. — Разумеется, — ответил Зандик. — Я проанализировал вероятность. Она составляет девяносто девять процентов. Один процент оставлен на случай природной катастрофы. — В Ли Юэ не бывает природных катастроф, — заметил Скарамучча. — Бывают. Тайфуны. Но зимой — редко. Так что вероятность нашей встречи стремится к ста процентам. — Ты невозможен. — Это комплимент? — Да. Каэдэ улыбнулся. Он всё ещё не привык к их постоянным перепалкам, но они его не раздражали. Наоборот — они казались ему признаком настоящей дружбы. Той, где можно говорить что угодно и знать, что тебя не осудят. Они разошлись по домам. Феофан шёл по тёмным улицам, освещённым редкими фонарями, и думал о прошедшем дне. О том, как господин Лу читал легенду о юноше, который стал учёным. О том, как Альбедо говорил о кислотах и основаниях. О том, как Итто и Аякс спорили о медведях. О том, как они сидели в штабе и пили чай. Обычный день. Но сколько в нём было всего! Как много чувств, мыслей, разговоров. Как много жизни. Дома его ждала тётя Линь. Она, как всегда, сделала вид, что просто пьёт чай, хотя на самом деле ждала его. На столе стоял ужин — рисовый суп с овощами, кусочек рыбы, чашка с тёплым молоком. — Маленький господин, вы сегодня поздно, — сказала она. — Я уже начала волноваться. — Мы были в штабе, тётя Линь. Засиделись. Простите. — Ничего, ничего. Я рада, что у вас есть друзья. — Она помолчала, а потом добавила: — Госпожа всегда говорила, что у вас будет много друзей. Она знала. Феофан почувствовал, как внутри что-то сжалось — то ли боль, то ли благодарность, то ли и то, и другое. Тётя Линь редко говорила о маме. Но когда говорила, каждое её слово было на вес золота. — Она правда так говорила? — спросил он. — Да. Она говорила: «Мой маленький нефрит — он особенный. Он притягивает людей. Они будут к нему тянуться, как цветы к солнцу». Так и вышло. Феофан опустил глаза. Он не чувствовал себя солнцем. Он был обычным мальчиком. Омегой с едва заметным запахом. Сыном холодного отца и умершей матери. Но, может быть, мама была права. Может быть, в нём действительно было что-то такое. Что-то, что притягивало людей. Что-то, что делало их лучше. Он поужинал, поднялся в свою комнату. Искорка уже спала, свернувшись калачиком в углу клетки. Феофан не стал её будить. Он разделся, лёг в постель и уставился в потолок. Спать не хотелось. Мысли кружились в голове, как осенние листья на ветру. Он думал о словах Альбедо. О кислотах и основаниях. О том, что противоположности создают что-то прочное. О том, что они все — такие разные — стали единым целым. Он думал о Зандике. О том, как тот менялся — медленно, но неумолимо. Как он начал улыбаться. Как он начал говорить о чувствах. Как он признал, что дружба — это не просто «социальное взаимодействие», а что-то гораздо большее. Он думал о Скарамучче. О том, как тот снимал с себя броню. Как он перестал язвить по каждому поводу. Как он написал стихи — настоящие, от сердца. Как он впервые в жизни назвал кого-то другом. Он думал о Каэдэ. О том, как тот снял маску. Как он перестал бояться. Как он нашёл в себе силы быть собой. Он думал о себе. О том, кем он был и кем стал. О том, что раньше он боялся всего — взглядов, шёпота, осуждения. А теперь — теперь он мог стоять перед классом и читать стихи. Мог защищать друзей. Мог говорить то, что думает. Мог быть собой. С этой мыслью он и уснул. За окном шёл дождь. Искорка тихо посапывала в своей клетке. В доме было тихо и спокойно. И Феофану снились горы — те самые, из лагеря. И озеро. И костёр. И три фигуры на пирсе, которые смотрели на звёзды. На следующий день погода испортилась окончательно. Небо затянуло серыми тучами, и с утра зарядил мелкий, противный дождь, который то усиливался, то немного стихал, но не прекращался ни на минуту. Феофан шёл в школу, кутаясь в плащ, и думал о том, что зима в Ли Юэ — это не снег и мороз, а вот такая вот сырость, пробирающая до костей. Он вспоминал лагерь, горы, чистый снег — там было холодно, но холод был другим. Сухим, звонким, бодрящим. А здесь — влажность, от которой не спасал никакой плащ. На перекрёстке его ждал Зандик. Он стоял под зонтом, но книга в его руках всё равно намокла — капли стекали с краёв зонта прямо на страницы. Впрочем, Зандика это, кажется, не волновало. Он читал, не замечая дождя. — Доброе утро, — сказал Феофан. — Твоя книга промокнет. — Ничего, — ответил Зандик, закрывая книгу. — Это всего лишь бумага. Её можно высушить. А знание, которое я получу, останется со мной. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. У ворот школы их ждали Скарамучча и Каэдэ. Они стояли под старой сосной — единственным местом, где было относительно сухо. Скарамучча держал в руках альбом, но не рисовал — просто держал, прижимая к груди, чтобы не намок. Каэдэ стоял рядом и смотрел на дождь. — Доброе утро, — сказал Феофан. — Доброе, — ответил Скарамучча. — Погода ужасная. Я промок, пока дошёл. У меня носки мокрые. — У меня тоже, — признался Каэдэ. — Но я привык. В приюте всегда было сыро. — Это не значит, что нужно привыкать к плохому, — сказал Скарамучча. — Ты заслуживаешь лучшего. Каэдэ удивлённо посмотрел на него. Скарамучча редко говорил такие вещи — обычно он ограничивался колкостями и сарказмом. Но сегодня, видимо, был в другом настроении. — Спасибо, — тихо сказал Каэдэ. — Не за что. Это констатация факта. Первый урок сегодня был естествознание — и его снова вёл Альбедо, потому что основной учитель всё ещё болел. Альбедо, казалось, был только рад этому — он любил преподавать, и его глаза горели тем особенным огнём, который появлялся у него, когда он говорил о науке. Сегодня он рассказывал об облаках — о том, как они образуются, почему одни облака белые и пушистые, а другие — тёмные и грозовые, почему из одних идёт дождь, а из других — снег. Дети слушали, затаив дыхание, даже Итто не вертелся — настолько интересно Альбедо рассказывал. — Облака — это вода, — говорил он. — Та же самая вода, которую вы пьёте, в которой купаетесь, которой поливаете цветы. Только в другом состоянии. Это удивительно, правда? Одно и то же вещество может быть жидкостью, твёрдым телом и газом. Всё зависит от температуры и давления. Это как… как человек. Один и тот же человек может быть разным — в зависимости от обстоятельств. Может быть добрым или злым, смелым или трусливым, открытым или замкнутым. Но суть его остаётся той же. Как вода остаётся водой, даже когда становится облаком. Феофан слушал и думал о том, что Альбедо, сам того не зная, говорит о них. О том, как они менялись, оставаясь собой. О том, как Скарамучча перестал быть злым, но остался Скарамуччей. О том, как Зандик научился чувствовать, но остался Зандиком. О том, как Каэдэ снял маску, но остался Каэдэ. О том, как он сам перестал бояться, но остался Феофаном. После естествознания была перемена, и они, как обычно, стояли у окна в конце коридора. Дождь всё ещё шёл, и за стеклом было серо и уныло. Но здесь, внутри, было тепло и светло. — Знаете, — сказал Феофан, — Альбедо сегодня сказал важную вещь. Про облака. Про то, что суть остаётся той же, даже когда всё меняется. Мне кажется, это про нас. Мы меняемся, но остаёмся собой. — Это философия, — заметил Зандик. — Гераклит говорил: «Нельзя войти в одну реку дважды». Потому что и река уже не та, и ты уже не тот. Но при этом ты — всё ещё ты. Парадокс. — Ты читал Гераклита? — удивился Скарамучча. — Разумеется. Я читаю всё, что может быть полезно. — И как тебе Гераклит? — Сложный. Но интересный. Он понимал, что мир — это постоянное изменение. Я с ним согласен. Скарамучча хмыкнул. — Ты согласен с древнегреческим философом. А я согласен с тобой. Значит, я тоже согласен с Гераклитом. Круг замкнулся. — Это логично, — кивнул Зандик. Каэдэ улыбнулся и достал альбом. Он начал рисовать — опять что-то быстрое, лёгкое. Феофан заглянул через плечо. Это было облако. Одно-единственное облако, плывущее по небу. Простое, но очень красивое. — Ты рисуешь облака? — спросил Феофан. — Да. Альбедо сказал, что они — вода. А вода — это жизнь. Я хочу запомнить это. Феофан кивнул. Каэдэ всегда находил красоту в простых вещах. Это был его дар. День продолжался. Уроки сменяли друг друга — математика, литература, физкультура. На физкультуре они играли в волейбол, и Феофан, к своему удивлению, даже смог отбить мяч. Зандик рассчитал траекторию и сделал точную подачу. Скарамучча, который терпеть не мог спорт, сидел на скамейке и болел за них. Каэдэ играл наравне со всеми, и его лицо светилось от удовольствия. После уроков они снова собрались в штабе. Дождь наконец прекратился, и небо начало проясняться. Закатное солнце окрасило облака в розовые и золотые тона. Платформа была мокрой, но они всё равно забрались наверх. Здесь было их место. Их убежище. — Хороший день, — сказал Феофан. — Да, — согласился Скарамучча. — Несмотря на дождь. — Дождь — это не плохо, — заметил Зандик. — Это просто вода. — Ты говоришь как Альбедо. — Я учусь у него. Он хороший учитель. Они замолчали, глядя на закат. Ветер шелестел голыми ветвями дуба. Где-то вдалеке зажглись первые фонари.