Пока смерть не разлучит нас

Февраль пришёл в Ли Юэ с ветрами, которые завывали в трубах, как голодные волки, и с небом, которое, казалось, навсегда забыло, что такое голубизна. Снег, выпавший в начале месяца, был недолгим — через день он растаял, превратив улицы в грязное месиво, а потом снова замёрз, покрыв мостовые коркой льда. Дети ходили в школу, балансируя на обледенелых тротуарах, и то и дело кто-нибудь падал, поднимая тучу брызг. Итто, разумеется, падал чаще всех — и каждый раз вскакивал с криком «Я жив! Я всё ещё жив!», чем немало веселил прохожих. Горо шёл за ним с запасным шарфом и термосом горячего чая — он был, пожалуй, самым предусмотрительным из всего класса. Феофан тоже пару раз поскользнулся, но удержался на ногах — помогли ботинки, которые тётя Линь предусмотрительно подбила войлоком. «В такую погоду нужно быть осторожным, — говорила она каждое утро, завязывая ему шарф. — Лучше опоздать на пять минут, чем сломать ногу». Феофан кивал и обещал быть осторожным, но всё равно иногда спешил — особенно когда знал, что на перекрёстке его ждёт Зандик. Зандик в эти дни был особенно задумчив. Он всё ещё читал свои книги, всё ещё делал записи в блокноте, но что-то в нём изменилось. Какая-то тень появилась в его глазах, какая-то трещинка в его обычной невозмутимости. Феофан заметил это первым — он всегда замечал такие вещи. Зандик реже улыбался, реже вступал в споры, реже анализировал всё подряд. Он словно ушёл в себя, и это беспокоило Феофана больше, чем он готов был признать. Однажды, в середине февраля, после особенно холодного дня, когда они сидели в штабе и пили чай, Феофан решился спросить. — Зандик, что с тобой? Ты какой-то… не такой в последнее время. Зандик долго молчал, глядя в свою кружку. Чай в ней давно остыл, но он не замечал. Скарамучча и Каэдэ переглянулись, но ничего не сказали. — Мой дядя заболел, — сказал наконец Зандик, и его голос был ровным, но в нём слышалось что-то, что Феофан никогда раньше не слышал. Страх. — Он в больнице. Уже неделю. Говорит, что это просто простуда, но я видел его анализы. У него воспаление лёгких. Это серьёзно. В штабе повисла тишина. Феофан почувствовал, как сердце сжалось. Дядя Зандика — тот самый дядя Карим, который забрал его из приюта, который дал ему дом и книги, который разрешал ему помогать в лаборатории. Тот самый дядя, который был единственным родным человеком Зандика. И он был болен. — Почему ты не сказал раньше? — спросил Феофан. — Не хотел вас беспокоить. Это не ваша проблема. — Это наша проблема, — твёрдо сказал Скарамучча. — Ты — часть отряда. Твои проблемы — наши проблемы. Запомни это. — Я запомню, — ответил Зандик. — Но я не знаю, что делать. Я не врач. Я только учусь. Я не могу ему помочь. — Ты можешь быть рядом, — сказал Каэдэ. — Это самое важное. Когда моя мама болела, я был рядом. Она говорила, что это помогает. Даже когда больше ничего нельзя сделать, можно просто быть рядом. Зандик поднял голову и посмотрел на Каэдэ. В его глазах было что-то, чего Феофан никогда раньше не видел. Уязвимость. Страх. И благодарность. — Спасибо, — сказал он. — Я попробую. Феофан взял его за руку. Зандик не отдёрнул руку. Они сидели так вчетвером, прижавшись друг к другу, и холодный февральский ветер завывал за окном, но здесь, на платформе, было тепло. Потому что они были вместе. Следующие дни были трудными. Зандик приходил в школу бледный, с кругами под глазами — он проводил всё свободное время в больнице, помогая дяде. Он мало ел, мало спал, но упорно продолжал учиться — говорил, что это помогает ему не думать. Феофан старался быть рядом, но чувствовал, что этого мало. Ему хотелось сделать что-то большее. Что-то, что действительно помогло бы. И однажды он придумал. — Давайте сделаем подарок, — предложил он друзьям на перемене. — Для дяди Зандика. Что-то, что поднимет ему настроение. Говорят, хорошее настроение помогает выздороветь. — Это научно подтверждено, — кивнул Зандик. — Позитивные эмоции стимулируют иммунную систему. Я читал об этом. — Значит, это работает. Что мы можем сделать? — Я могу нарисовать открытку, — сказал Каэдэ. — С горами. Зандик говорил, что его дядя любит горы. — А я могу написать стихотворение, — добавил Скарамучча. — О выздоровлении. О том, что после зимы всегда приходит весна. — А я… — Феофан задумался. — Я могу испечь печенье. Тётя Линь поможет. Говорят, домашнее печенье — лучшее лекарство. — Это не научный факт, — заметил Зандик. — Но я ценю жест. Они принялись за работу. Каэдэ рисовал открытку — он изобразил горы, те самые, из лагеря, с заснеженными вершинами и озером у подножия. Скарамучча писал стихотворение — долго мучился над каждой строчкой, перечёркивал, переписывал, рвал бумагу, начинал заново. Наконец получилось: «Когда метель за окнами поёт, и ветер рвёт последние листы, есть теплота, что в сердце не умрёт — тепло друзей, что рядом, как и ты. Болезнь уйдёт, растает снег и лёд, и снова солнце выглянет в окно. Тот, кто любим, тот вечно не умрёт — он будет жить, всем бедам вопреки назло». Феофан пёк печенье. Тётя Линь, узнав, для кого оно предназначено, не просто помогла — она взяла процесс в свои руки, и вскоре вся кухня наполнилась ароматом корицы, ванили и имбиря. Печенье получилось неровным — Феофан не был мастером выпечки, — но очень вкусным. Он сложил его в жестяную коробку, которую нашёл в кладовке, и перевязал лентой. В пятницу, после уроков, они все вместе отправились в больницу. Зандик шёл впереди, и его плечи были напряжены. Феофан шёл рядом, иногда касаясь его руки — молча, без слов, просто чтобы напомнить: я здесь. Скарамучча и Каэдэ шли чуть позади, и каждый держал в руках свой подарок. Больница, где работал дядя Карим и где он теперь лежал, была старой, построенной ещё в прошлом веке. В коридорах пахло лекарствами и хлоркой, и стены были выкрашены в унылый зелёный цвет. Но персонал был приветливым — медсёстры улыбались детям, а один пожилой врач даже погладил Каэдэ по голове и сказал: «Хорошо, что у Карима такие заботливые друзья». Дядя Карим лежал в отдельной палате. Он был бледен и худ, но его глаза, такие же тёмные и проницательные, как у Зандика, светились. Когда дети вошли, он приподнялся на подушках и улыбнулся. — Зандик, ты привёл своих друзей, — сказал он, и его голос был слабым, но тёплым. — Я много о вас слышал. — Мы принесли вам подарки, — сказал Феофан, протягивая коробку с печеньем. — Чтобы вы быстрее поправлялись. — И открытку, — добавил Каэдэ. — И стихи, — сказал Скарамучча, чуть краснея. Дядя Карим взял подарки. Он открыл коробку, вдохнул аромат печенья, прочитал стихи, посмотрел на открытку. И его глаза заблестели. — Спасибо, — сказал он. — Вы даже не представляете, как это важно. Знаете, когда лежишь в больнице, самое трудное — не боль и не лекарства. Самое трудное — одиночество. Думаешь, что все забыли о тебе. А вы пришли. Значит, не забыли. — Мы не могли забыть, — сказал Зандик. — Вы — мой дядя. Моя семья. Дядя Карим посмотрел на него, и Феофан увидел, как по его щеке скатилась слеза. Он не пытался её скрыть. — Ты тоже моя семья, Зандик, — сказал он. — Лучшее, что случилось со мной в жизни. Зандик ничего не ответил, но его пальцы сжали край одеяла. Феофан видел: он тронут. Просто не умеет это выразить. Они просидели в палате около часа. Дядя Карим рассказывал о своей работе, о больнице, о смешных случаях из практики. Дети слушали, смеялись, задавали вопросы. Зандик молчал, но его лицо постепенно светлело. Когда они уходили, дядя Карим сказал: — Приходите ещё. С вами мне гораздо лучше. — Обязательно придём, — пообещал Феофан. На улице уже стемнело. Февральский ветер бросал в лицо колючие снежинки, но Феофан не чувствовал холода. Внутри было тепло. — Спасибо, — сказал Зандик, когда они отошли от больницы. — За всё. За подарки. За то, что пришли. — Ты бы сделал то же самое, — ответил Феофан. — Да. Но вы сделали это первыми. Я не умею просить о помощи. — Мы знаем, — сказал Скарамучча. — Поэтому мы помогаем сами. Без просьб. — Это эффективно? — Это по-дружески. А дружба не всегда эффективна. Иногда она просто есть. Зандик задумался, а потом кивнул. — Я запишу это, — сказал он. — «Дружба не всегда эффективна. Иногда она просто есть». Это важное наблюдение. Скарамучча закатил глаза, но Феофан видел: он улыбается. И Каэдэ улыбается. И даже Зандик — уголками губ, почти незаметно, но всё же улыбается.