Зайцы опаснее волков

      Старый двор Ордо Фавониус расположен так, что о нём забывают даже те, кто должен помнить. Дальняя часть казарменного комплекса, куда редко заглядывает солнце, где брусчатка выщерблена годами тренировок, а мишени на стенах сменили цвет с соломенного на тёмно-бурый. Сейчас здесь почти не занимаются — все перебрались в новые залы, светлые, с хорошими стойками для оружия и ровным полом.       Но Великий Магистр Варка приходит сюда, когда хочет побыть один.       И Лоэн знает это. Знает уже давно, с тех пор, как случайно наткнулся на него в первый раз и успел уйти до того, как Варка обернулся. Тогда он не придал этому значения. Просто отметил, что у Великого Магистра есть такая вот привычка, и забыл.       Но сейчас он идёт сюда с каким-то бессмысленным отчётом, который мог бы отдать и завтра утром, или не отдавать вовсе. Естественно, это лишь предлог, на крайний случай.       Лоэн слышит ритмичные тяжёлые удары ещё до того, как сворачивает за угол. Удары не мечом, а голыми руками, судя по звуку, ладони бьют по груше или по деревянному манекену. Лоэн замирает у входа, прислушиваясь. Есть ли здесь ещё кто-то? Шаги, дыхание, скрип кожи? К счастью, никого. Варка один.       Лоэн заходит через боковой проход, не главные ворота, которые скрипят, а узкую щель между стеной и старой бочкой, оставленной здесь чёрт знает когда. Он протискивается привычно бесшумно, его тело знает, как двигаться без звука. И сейчас это умение особенно полезно.       Он прячется за штабелем досок, прикрытых рваным тентом. Отсюда видно почти всё, а его самого не видно совсем, если только не знать, куда конкретно смотреть.       Варка стоит в центре двора. И он обнажён по пояс.       Лоэн перестаёт дышать.       Это ведь не то чтобы неожиданно — июль в Мондштадте стоит душный даже поздним вечером и по ночам, тренироваться в полном облачении было бы безумием. Но видеть и знать совсем разные вещи.       И Лоэн знал, конечно, что Варка крупный. Он видел его столько раз в доспехах, в плаще, в походной форме... Но любая одежда скрывает, скрывает всё самое интересное, даже если хорошо сидит по фигуре. Лоэн до деталей помнит обнажённую спину Варки, но сейчас...       Сейчас не скрыто ничего. По крайней мере, наполовину.       Широкие плечи Варки, покрытые сеткой старых шрамов, книзу сужаются плавно, грудная клетка мощная, но при этом так остро очерчена, и мышцы, чёрт, эти мышцы перекатываются под кожей при каждом движении, как живые. Торс его покрыт испариной, блестя в тусклом свете масляных ламп, развешанных по стенам. И пот собирается в ямке над ключицами, стекает по груди, пересекает живот, теряясь где-то ниже пупка, за поясом.       Лоэн сжимает зубы так сильно, что челюсть начинает болеть. Теперь он может видеть его тело почти со всех сторон, с различных ракурсов, в разных позах, когда Варка меняет стойку. И это совсем не умаляет жадного любопытства.       Прикоснуться, сжать пальцами. Оставить следы, синяки, царапины, что угодно, лишь бы знать, что ты мой. Чтобы тебе больше не было плевать, кто смотрит, и как смотрит на тебя.       Варка бьёт по манекену серией ударов — левой, правой, блок, уход в сторону, снова левой... Лоэн дышит громче. Он видит, как мышцы спины работают синхронно, как капли пота разлетаются в стороны, блестя в свете ламп, видит острые подвижные лопатки, обтянутые кожей и мышцами. Смотрит на позвоночник, ту самую срединную линию, которую запомнил в Нод-Крае до последней косточки.       Лоэн, уже сам в дыхании сбиваясь, смотрит на то, как расширяются и сжимаются при дыхании рёбра Варки. Как вздрагивают мышцы пресса после особенно сильного удара, как влажно и притягательно блестит кожа в ложбинке между грудью и плечом.       Ну почему ты не смотришь в мою сторону? Почему же ты никогда не смотришь туда, где стою я? Тебе плевать. Тебе всегда было плевать.       Холодная мысль о ненависти бьёт неожиданно остро, лезвием, вставленным меж рёбер. Лоэн не отмахивается от неё. Наоборот, он сжимает её крепче, удерживает и пробует, позволяет ей разрастись в груди, смешиваясь с желанием, пока они не становятся неразличимы.       Я ненавижу тебя. Я ненавижу твоё тело, которое так сильно хочу. Я ненавижу твоё дыхание, которое я слышу. Я ненавижу, что ты заставляешь меня это чувствовать. И ненавижу, что ты этого не знаешь, не видишь, и не захочешь узнать.       Варка отходит от манекена, тряхнув кистями, и запрокидывает голову. Его горло обнажается, широкое и сильное, с кадыком, который двигается, когда он сглатывает, вызывающее жажду впиться губами, зубами, и одновременно полоснуть по нему лезвием. Капли пота медленно стекают по шее, собираются в яремной ямке, бегут дальше, к груди, вызывающей не меньшие желания впиться пальцами, сначала касаясь, потом царапая, чтобы добраться до самого сердца.       Лоэн чувствует, как его собственное тело начинает жить своей жизнью. Эрекция наступает быстро, слишком быстро, даже для него. Член упирается в ширинку штанов, становится неудобно, больно почти.       Если ты обернёшься сейчас? Что тогда? Рассмеёшься, как всегда? Прогонишь меня? Или...       Он не додумывает, не позволяет себе, потому что адреналин уже вспыхивает по венам, и потому что знает — Варка всё равно не обернётся. Варка никогда не оборачивается, ему не интересно, кто прячется в тенях. Ему интересно только то, что прямо перед ним: манекен, груша, карты, оружие, вино... Или достойные противники. Но не Лоэн, никогда не Лоэн.       Ненавижу тебя. Ненавижу за то, что заставляешь меня прятаться, за то, что я согласен прятаться.       Он дёргает ширинку, движение выходит резким и злым. Он совсем не хочет делать этого, ну не здесь, не сейчас. Но совсем, совсем не может иначе. Тело требует разрядки с такой силой, что Лоэн чувствует себя марионеткой, у которой кто-то дёргает за нитки. Собственная похоть в лице Варки руководит им лучше всякого здравого рассудка, и с каждым разом он готов зайти дальше. Рука ложится на член, и Лоэн вздрагивает от собственного прикосновения к сухой и горячей, чувствительной до боли плоти.       Он смотрит неотрывно, ловя каждое движение, каждый вдох и выдох, каждый отблеск капель пота.       Варка снова бьёт по манекену, Лоэн движет рукой в такт ударам, резко, отрывисто. Он ненавидит себя за это в той же степени, что возбуждён сейчас. Ненавидит себя за то, что стоит сейчас в тени и пыли, за досками, сжимая свой член и глядя, как по спине Великого Магистра течёт пот. Это мерзко, это низко. Где-то за подобное и вовсе расстреливают или выгоняют с волчьим билетом.       И Лоэн не может остановиться.       Ты не видишь меня, ты не знаешь, что я здесь, не знаешь, что я делаю. Не знаешь, что я хочу сделать с тобой. Ты слепой, тупой, занятый собой идиот. Ты невыносимо красив.       Он сжимает член сильнее, ускоряет темп, дыхание сбивается с концами, но он давит этот звук в горле, едва слышно выдыхая носом.       Варка вновь отходит в сторону, поднимая с земли флягу, и пьёт. И как же, уже к чёрту всех архонтов, он неаккуратно это делает. Вода стекает по его подбородку, по шее, капая на грудь и живот, а там вновь собирается в дорожки, стекая к поясу штанов. Лоэн слишком пристально следит за одной из таких капель, что движется по косой линии мышц, минуя пупок, теряясь ниже, и сжимает зубы ещё крепче.       Если бы ты только знал, что я здесь, если бы ты только обернулся. Подойди же, схвати меня за горло, спроси, какого чёрта я делаю. Толкни меня в стену, сожми сильнее. Презирай, но замечай меня.       Лоэн кончает внезапно и резко, с той же болезненностью, сперма бьёт в собственную ладонь, грязно и стыдливо. Он замирает, зажмурившись, пока тело мелко содрогается от сокращений, и член остаточно пульсирует в пальцах, а по животу расползается тепло. Недостаточное, но удовлетворительное. Это многим приятнее, чем дрочить по памяти на единственное воспоминание.       Он медленно открывает глаза, переводя сбитое дыхание.       Варка стоит к нему спиной, не обернувшись, и, кажется, размышляя над новой тактикой боя с манекеном. Ничего не заметил.       Конечно. Конечно не заметил.       Лоэн, поджав губы, вытирает руку о штанину и застёгивается. Движения его автоматические, не требующие участия сознания. Потому что сознание занято другим — оно переваривает только что случившееся, записывает всё детально, отмечает знаком «повторить».       И он знает, что повторит. Не завтра и не через неделю, но, может быть, через месяц, когда память начнёт тускнеть. И тогда повторит, потому что одних воспоминаний теперь мало. Он будет искать возможность увидеть это вживую снова, потому что сейчас, в этот самый момент, он чувствует не стыд и не отвращение к себе. Он чувствует самый настоящий голод, слабо притуплённый оргазмом от собственных рук. Он чувствует ненависть, обжигающую и удушающую. И они переплетены так тесно, что Лоэн уже никак не может разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. Но в этом он и не нуждается. Это заводит только сильнее.

❦ ❦ ❦

      Этой ночью Лоэн вновь не спит. Но сегодня его планы чуть глобальнее обычного.       Он возвращается в свою лабораторию, которую таковой назвать объективно сложно, но ему так нравится. На деле это лишь крохотное, богами забытое укрытие на окраине мондштадтского леса. Здесь спокойно можно смешивать яды и не беспокоиться о лишних взглядах.       Он не включает свет, луны за окном достаточно, чтобы видеть собственное отражение в старом, мутноватом зеркале, которое висит над столом с химикатами. Лоэн разглядывает себя — растрёпанного и бледного, с горячечным, нездоровым блеском в глазах — и чувствует отвращение. Не к телу. Но к тому, что это тело не может получить то, чего жаждет.       Ты нужен мне. Твои руки. Твои губы. Твоё дыхание. Ты нужен мне так, что я готов сдохнуть за один твой взгляд, на меня, не сквозь меня. Но ты... ты не смотришь.       Он медленно расстёгивает рубашку, спуская её с плеч, и смотрит на собственное отражение ключиц, обнажённой груди, живота, бёдер, крепко обтянутых тканью штанов. Задумчиво скользит пальцами по шее, спускаясь ниже, и его рука вздрагивает.       Ты никогда не захочешь коснуться меня. Никогда не оставишь следов. Никогда не узнаешь, как я хочу, как жду, чтобы ты прижал меня к стене, вжал лицом в холодный камень, вошёл грубо и больно, чтобы я кричал и царапал стены, а ты сжимал мои бёдра лишь сильнее, до крови и синяков.       Его пальцы скользят по коже так же задумчиво медленно, пока вдруг не делают резкий рывок. Короткие ногти впиваются в кожу под ключицей, оставляют глубокие красные полосы. Лоэн шипит от боли, и это так приятно. Это почти то, что нужно, это заполняет голодную пустоту, пускай и на миг, прежде чем она возвращается с новой силой.       И тогда он делает это снова. В стремлении заполнить каждый миг этой отвратительной пустоты он проводит ногтями по бёдрам, по рёбрам, по груди, без разбора, хаотично, оставляя параллельные линии, которые проступают капельками крови. Он смотрит в зеркало на эти алеющие ярче следы, и улыбается, представляя, что это Варка провёл по нему грубыми пальцами, что это Варка оставил эти царапины, сжав его тело слишком сильно, потому что иначе, наверняка, не умеет.       Ты мог бы, мог бы делать мне больно. Мог бы сделать так, чтобы я кричал, чтобы задыхался, молил прекратить, молил не останавливаться. Но тебе не нужно, не нужно, не нужно. Я тебе не нужен. Я так тебя хочу.       Рука Лоэна скользит ниже, к паху, и член снова твёрдый, опять слишком быстро и до неприятного чувствительно. Он больше не ждёт. Руки лихорадочно дрожат, и он вставляет два пальца в рот, щедро смачивая их слюной, а затем опускает руку ниже. Дрожащими руками управлять трудно, но он нащупывает сжатое колечко мышц, и с силой, без промедления, вводит в себя два пальца сразу. Слюны мало, движение почти сухое, с непривычки болезненное и странное. Но Лоэн только закусывает губу и запрокидывает голову, горячо выдыхая.       Это должен быть ты, твои пальцы, твой член. Как же я хочу чувствовать тебя внутри себя каждую ночь, пока ты там, спишь в своей комнате, не подозревая, что я здесь, что я думаю о тебе, что я мечтаю о том, как ты трахаешь меня до боли.       Лоэн с нажимом, сквозь сопротивление, вводит внутрь третий палец, и жалобно, тихо стонет, уткнувшись лбом в холодное зеркало. Он движет рукой в том ритме, который представляет себе каждую ночь, жёстко и глубоко, насколько получается, без намёка на нежность. Закусывает губу уже до крови, чтобы не кричать громко, словно и здесь, на самой окраине леса, вынужден прятаться от того, кому нет никакого дела до него. Словно вынужден прятаться от своих желаний, что в противовес набирают обороты и лишаются стыда.       Блять, Варка, ну почему же ты не здесь? Почему ты не делаешь это со мной? Почему же я сам, как последний жалкий неудачник, трахаю себя пальцами, представляя, что это ты?       Лоэн кончает на выдохе сквозь стиснутые зубы, на этот раз дольше, судорожнее, и стон вырывается из горла сдавленным всхлипом. Собственные фантазии множат оргазм, но наслаждение быстро разбивается о реальность. Удовлетворение не длится долго, поглощаемое невыносимой пустотой, к которой примешиваются стыд и отвращение. Будто бы сейчас ему более мерзко, когда он остаётся наедине с собой. Лоэн смотрит на своё отражение сквозь мутные пятна и не узнаёт себя. Даёт себе несколько секунд, пока эмоции улягутся, пока сердце восстановит ритм и дыхание замедлится, а затем плавно вытаскивает из себя дрожащие влажные пальцы.       Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня это делать. Я ненавижу себя за то, что я это делаю. И я всё равно буду делать это снова.       Он отстранённо вытирает краем рубашки подсыхающую сперму и тянется к ящику.       Обычно он хранит там иглы, чаще из тех, что используют для шитья седельным швом. Они толще швейных игл, с тупым концом, и всегда ощущаются в разы больнее обычных. Потому что их остриё не прокалывает, а разрывает кожные покровы. Он использует их для самых разнообразных целей, но сегодня...       Лицо Лоэна не выражает эмоций, когда он достаёт иглу, и смотрит на матовое остриё, поблёскивающее в лунном свете.       Если ты не хочешь оставлять на мне следы, я сделаю это сам.       Он прижимает кончик иглы к коже под ключицей и надавливает. Кожа поддаётся не сразу, она проминается вглубь, натягивается, пока Лоэн сквозь пальцы не чувствует глухой, едва различимый хруст разрываемого эпидермиса. Игла уходит под кожу, оставляя рваный, развороченный прокол. Острая, жгучая боль вспыхивает моментально, ослепляя своей интенсивностью, и если закрыть глаза и поддаться фантазии, то можно представить, что это укус. Но Лоэн смотрит на крупную тёмную каплю крови, медленно набухающую на коже, и чувствует облегчение. Это маленькое, контролируемое страдание, которое он может остановить в любой момент. Не то, что большое, неконтролируемое, которое он носит в груди каждый день.       Ещё. Второй раз он вводит иглу выше, ближе к плечу, вслепую продвигая толстый металл под кожей. Он шипит сквозь стиснутые зубы, пальцы крупно дрожат от судороги, но Лоэн не останавливается. Он почти сразу делает третий укол, на рёбрах, там, где кожа тоньше всего и почти сразу под ней податливо угадывается кость. На этот раз тупое остриё болезненно скребёт по надкостнице, заставляя Лоэна судорожно выгнуть спину. Боль становится невыносимо тупой и глубокой, до тошноты в желудке.       Лоэн замирает, шумно дыша, и разглядывает следы — рваные красные точки и тонкие, горячие ручейки свежей крови, стекающие по груди, — и думает, что этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно, пока он делает это собственными руками.       Но это помогает вернуться холодному рассудку на место, ну или почти помогает. Он со спокойным видом убирает иглы на место, застёгивает рубашку, прислушиваясь к болезненному жжению свежих травм, и здесь же ложится на узкую койку возле стены. Удобно, если приходится задерживаться тут допоздна.       Глаза его закрываются, но в голове привычно возникает всё та же картинка: спина, лопатки, срединная линия позвоночника... теперь и грудь, руки, пальцы. И глухая ненависть, пульсирующая где-то под рёбрами даже больнее свежих ран.       Я хочу умереть сейчас от того, что ты не рядом. Ненавижу тебя, ненавижу тебя за это. Но я всё равно увижу тебя завтра, и послезавтра, и вновь. И буду смотреть на твою улыбку, ждать, когда ты назовёшь моё имя, и молиться, чтобы ты коснулся меня.       Потому что ты — единственное, что у меня есть. Даже если у тебя меня нет.