Дом, которого не было

Драко мог сколько угодно ворчать на Блейза и считать его полным кретином, но в одном его нельзя было упрекнуть — во вкусе. Подобранное для Астории платье оказалось безупречным. Нежнейший шелк струился по ее плечам, мягко повторяя изгибы фигуры и превращая если не в вейлу, то в какое-то мифическое создание. Драко смотрел на жену и думал, что она прекрасна. Беда была в другом. Ни один наряд не мог сделать Асторию здоровее. Лицо по-прежнему оставалось болезненно бледным, худоба с каждым месяцем становилась все заметнее, несмотря на все старания лучших модельеров Забини. Длинные рукава скрывали тонкие руки, но не запястья, а массивные браслеты казались на них почти чужеродными. Драко подумал, что ситуацию мог бы спасти другой цвет, не этот бледно-голубой. Но сколько бы он ни старался, не мог представить Асторию в чем-то ярком. В желтом, красном, оранжевом или даже темно-зеленом она бы просто утонула, стала бы бледным пятном на фоне дорогой ткани. Это была не Джинни Уизли. Ей как раз не шли бледные, приглушенные оттенки. Драко и сам не понял, почему вдруг вспомнил жену Поттера. В школе она его не особо интересовала, хотя постоянно попадалась на глаза. Скорее всего, дело было в волосах. Сложно не заметить девушку с такими яркими рыжими волосами, какой бы пестрой ни была толпа вокруг. В Хогвартсе вообще было не так уж много людей, способных выделяться одним своим появлением. Семейство Уизли было именно таким. Когда-то это раздражало его до невозможности. Теперь неприязнь давно выветрилась. Не симпатия — нет, упаси Салазар! Остался разве что легкий стыд, который всегда приходил следом за воспоминаниями о Хогвартсе. Школьные годы Драко вспоминать не любил и предпочитал не ворошить прошлое. — Не хочешь собрать волосы? Красивый пучок будет очень хорошо смотреться на тебе. У тебя такая красивая шея, Тори, — протяжно вздохнула Дафна, порхая вокруг сидящей за туалетным столиком сестры. — Почему ты постоянно ее скрываешь? Я бы на твоем месте, наоборот, подчеркнула. Астория улыбнулась и покачала головой. — Мне нравится распускать волосы. Сама знаешь, после шпилек у меня страшно болит голова, — возразила она. — И какая, в сущности, разница? Если волосы будут распущены, лицо кажется мягче. Ты же сама видишь, как теперь выделяются скулы. Она невесело улыбнулась, рассматривая свое отражение. — Смешно, — тихо сказала Астория. — Всегда об этом мечтала, а теперь пытаюсь скрыть. — И зря скрываешь. Мы всегда можем сказать, что это новая диета, — закатила глаза Дафна. — Какая-нибудь французская. Или итальянская. Драко хмыкнул, хотя, насколько он знал, итальянцы предпочитали есть, а не сидеть на диетах. Впрочем, он вполне мог ошибаться. Или Блейз просто любил подтрунивать над соотечественниками, рассуждая о том, что и в каких количествах они способны съесть. Интересно, бывал ли Блейз в Будапеште? Мысль появилась сама собой и так же быстро исчезла. Спрашивать его о поездке для Астории не хотелось. Впрочем, думать о самой поездке тоже. Она могла так и не состояться. — А ты чего молчишь? — вдруг вспомнила о его существовании Дафна и повернулась к нему. — Сидишь в этом кресле, как истукан. Хоть бы что-нибудь сказал. — Что я могу сказать? — Драко пожал плечами. — Вы обе знаете, что я ничего не смыслю в ваших нарядах. — Ничего не смыслишь, а всегда одет в лучшее, — уязвила его Дафна, окинув придирчивым взглядом. — Только почему всегда черное? Ты по кому сейчас траур носишь? По своей разумности, смелости или чувству такта? — Я вообще-то очень тактичный человек. — Ты? Тактичный? В жизни бы не подумала. — Можете, пожалуйста, прекратить? — рассмеялась Астория. — Мне, конечно, очень забавно наблюдать за вами, но от ваших вечных перепалок у меня начинает болеть голова. Понимая, что его присутствие больше не требуется, Драко поднялся с кресла. Ему, в отличие от Астории, было совершенно неинтересно слушать рассуждения Дафны о серьгах, прическе и том, почему серебро совершенно не подходит к платью для благотворительного вечера. Будь его воля, он бы вообще отказался от посещения этого мероприятия, но Астория не желала его даже слушать. Ей хотелось выйти в свет. Хотя бы на один вечер почувствовать себя прежней. Сделать вид, что болезнь еще не успела подчинить себе всю ее жизнь. Он негромко пожелал девушкам не засиживаться и, прикрыв за собой дверь спальни, направился по длинному коридору к кабинету. С каждым шагом напряжение, не отпускавшее его весь вечер, понемногу ослабевало. Приглушенные женские голоса остались позади, уступив место привычной тишине поместья, нарушаемой лишь редкими скрипами старого дома. Только переступив порог кабинета, Драко позволил себе медленно выдохнуть. Здесь все было предсказуемо. На письменном столе ждали бумаги Министерства — куда более понятные и послушные, чем собственные мысли. До того как часы пробили восемь вечера, он успел отправить несколько сов по рабочим вопросам и закончить отчет, начатый еще два дня назад. На сегодня можно было заканчивать, но Драко медлил. Покидать свое убежище и возвращаться в спальню ему не хотелось. Он никогда не стремился стать затворником, но в последние годы все чаще искал одиночества. Когда-то ему постоянно требовалась компания — Крэбба и Гойла, Панси, Блейза. С Теодором Ноттом они почти не общались: слишком разными были их интересы, да и близости между ними так и не возникло. Иногда Драко ловил себя на мысли, что теперь их компания существует только на старых снимках. Взгляд сам собой скользнул к комоду, где стояло несколько колдографий. На одной из них он, совсем еще мальчишка, улыбался рядом с двумя крупными детьми. Шел восьмой год со дня смерти Винсента Крэбба, а его мать так и не оправилась от этой утраты. Каждый год Драко приезжал на кладбище, выслушивал ее благодарности за то, что не забывает сына, молча кивал и уходил. Помочь он ничем не мог. Деньги ей были не нужны, а вернуть Винсента к жизни не сумела бы даже самая сильная магия. Из воспоминаний Драко выдернул треск камина. Здесь он был небольшим и использовался не для перемещений, а для переговоров. Обычно так бесцеремонно его дергал Блейз, но сейчас в ярких языках пламени сложилось совсем другое лицо. Правильные, словно нетронутые временем черты — точеные и безупречные. Драко узнал бы их где угодно: в огне, в клубящемся тумане, даже если бы кто-то небрежно начертил их палкой на песке. — Мама? — удивился он, невольно подавшись вперед. Мать никогда не пользовалась камином. Она писала письма, отправляла домовиков — хотя бы того же Гефти, всегда готового услужить, — но к каминной связи не прибегала. Ей претил этот слишком вульгарный способ общения. Драко никогда не задавался этим вопросом. Просто с детства привык: если сообщение было действительно срочным, его передавал специально назначенный для этого домовой эльф. Испытывать терпение строгой госпожи мэнора никому не хотелось. — Удивительно, — раздался прохладный голос Нарциссы Малфой сквозь потрескивание поленьев. — Удивительно, что ты оказался дома, а не пропал без вести. — Почему это я должен был пропасть? — Драко встал из-за стола и подошел к камину, размышляя над тем, стоит ли наклониться или остаться стоять. Может быть, матери поэтому так не нравилось говорить через камин, потому что она не знала, как это лучше всего сделать? — Ты прекрасно знаешь мое расписание. Я никуда не девался. Драко все-таки остался стоять. Так ему было спокойнее, да и казалось, будто это придает ему больше веса в разговоре с матерью, чем было на самом деле. — Правда? — с деланным удивлением переспросила Нарцисса. Она даже не пыталась скрыть издевку. — Тогда почему ты не отвечаешь на мои письма? Сколько их уже лежит в ящике твоего стола? Пять? Шесть? Или больше? Честно говоря, я уже сбилась со счета. Он тоже. В последнее время Драко слишком часто пренебрегал своим сыновьим долгом. Это не могло остаться незамеченным. Удивительно скорее, что родителям хватило терпения молчать так долго. — Работа и семья отнимают много времени, — после затянувшейся паузы произнес Драко. Он постарался, чтобы это прозвучало как объяснение, а не как оправдание. — Работа, на которой ты засел, словно в болоте. И брак, который… — Нарцисса шумно вздохнула. Договорить она не смогла. Или не захотела. Она сама когда-то настаивала на этом союзе. Гринграссы слишком многое сделали для Малфоев, чтобы теперь можно было делать вид, будто этого не было. Нарцисса выросла в мире, где каждое слово имело цену, и слишком хорошо умела вовремя промолчать. — Что не так с моим браком? — с холодной вежливостью спросил Драко. Мать быстро охладела к Астории, когда стало ясно, что болезнь не отступит. Драко знал, что она уже какое-то время осторожно подыскивала другие варианты. Никто не давал Астории больше пары лет. Драко предпочитал об этом не думать. — Ничего. Кроме того, что у него нет будущего, — тихо ответила Нарцисса. Для нее это была почти немыслимая прямота. — Я хочу, чтобы ты думал о том, что ждет тебя впереди. — Я думаю. — И что же ты будешь делать? Когда овдовеешь и поддержка Гринграссов исчезнет? — В голосе Нарциссы звучало нетерпеливое раздражение. Как бы он ни злился сейчас, одного у матери было не отнять — она любила его и не боялась Темного Лорда. Если бы понадобилось, Нарцисса впилась бы в него своими нежными руками, не державшими ничего тяжелее садового секатора. Ради сына она заключила Непреложный обет со Снейпом, взяв в свидетели собственную безумную сестру; встала на сторону Пожирателей Смерти во время битвы за Хогвартс; солгала Волдеморту, не моргнув глазом; а в конце концов решительно отвернулась от него и увела мужа с сыном прочь с поля битвы. Нарцисса хоть и взяла фамилию мужа, но не прекратила быть Блэк. Безумия, свойственного большинству представителей этого рода, у нее не было, зато была жесткость, граничащая с жестокостью, и верность семье. Настоящие Блэки не предавали своих, что было ясно по той же Беллатрис. Она не выдала Нарциссу, хотя могла и должна была. Он отвел взгляд от камина и уставился в темную глубину окна, на покачивавшиеся на ветру голые ветви дуба. Дафна уже, должно быть, ушла, а Астория легла спать. Или не легла, а устроилась в постели, подложив под спину подушки, и продолжила читать. Она же еще не закончила «Историка». — Подумай о том, что ждет тебя, когда ты перестанешь быть зятем Гринграссов. Мы не повторим судьбу Руквудов или Паркинсонов. Имей это в виду. Пламя в камине дрогнуло и резко устремилось в стороны, лизнув кирпичную кладку. Черты лица Нарциссы расплылись, растворяясь в языках огня, и через мгновение от них не осталось ничего. Разговор закончился. Драко остался в кабинете один. Тишина, всегда казавшаяся ему привычной, вдруг стала невыносимо тяжелой, душной и вязкой. Он подошел к окну и распахнул его настеж, впустив в комнату порыв холодного влажного ветра. Слова матери невольно возвращали его к тем дням, которые он предпочел бы забыть. После поражения и гибели Темного Лорда многие его сторонники пострадали. Малфоям повезло спастись и на этот раз, но цена оказалась куда выше, чем прежде. Драко хорошо запомнил унизительное следствие и бесконечные судебные заседания, во время которых снова и снова повторял одно и то же, оправдываясь за решения, принятые тогда, когда у него самого не было никакого права голоса. Да и сейчас он не был уверен, что оно у него есть. Отец тогда вертелся как уж на сковороде, проявляя чудеса красноречия и изобретательности. Мать держалась холодно и с неизменным достоинством, а Драко тошнило от всего происходившего вокруг. Их спасло заступничество Поттера, а снова встать на ноги помогли Гринграссы, не имевшие к делам Темного Лорда никакого отношения. Во всяком случае, прямого и доказуемого. Увы, повезло далеко не всем. Драко невольно перебирал в уме знакомые фамилии. Одни семьи, вроде Ноттов и Кэрроу, со временем сумели вернуть себе положение. Другие исчезли почти бесследно. Лестрейнджи вымерли. От прежнего влияния Мальсиберов, Гойлов, Крэббов и Роули почти ничего не осталось. Кто-то вовсе покинул Англию, пытаясь начать новую жизнь в Европе или Америке, потому что деньги еще оставались, а древние гербы могли бы висеть над каминами новых домов. Это было лучшее решение, ведь их имена здесь уже почти ничего не значили. Были и те, кто так и не сумел подняться, несмотря на все старания. Паркинсоны стали одним из таких родов: от прежнего благополучия у них почти ничего не осталось. Одно за другим исчезало все, что поколениями приносило богатство: сначала предприятия, затем земли, потом поместья. В конце концов у семьи остался лишь старый дом на севере и фамилия, еще недавно способная открыть любые двери, но теперь вызывшая только настороженность и недоверие. Именно этого Нарцисса боялась больше всего. Не бедности, а медленного и мучительного угасания, брезгливых взглядов за спиной и пустующего поместья, утратившего былое величие. Или вовсе его потери из-за кредиторов. Для Нарциссы Малфой-мэнор давно перестал быть просто мужним домом. Он был символом всего, что представляла семья, которой она отдала больше двадцати лет своей жизни. От Блэков почти ничего не осталось. Дом на площади Гриммо стал собственностью Поттера, как и большая часть состояния ее семьи. Нарцисса никогда этого не комментировала, но Драко подозревал, что ей было неприятно. Ему тоже не нравилось вспоминать об этом, потому что следом мысли неизбежно начинали крутиться вокруг Панси. Она не отвечала на его письма. Избегала встреч и не открыла ему, когда он появился на пороге и постучался в облупившуюся дверь. Давным-давно эта старая усадьба в Нортумберленде стала первым родовым гнездом Паркинсонов. Позже ее заменили куда более роскошные поместья — городское в Мэйфэре, просторное в Суррее и летнее на острове Уайт, — и десятилетиями здесь никто не жил. Только после войны Паркинсоны были вынуждены вернуться сюда. Это был единственный дом, который у них остался. Ее отец молча возился в саду. Драко понятия не имел, что именно он делал, и не рискнул даже заглянуть за высокую зеленую изгородь. Во время следствия главу рода разбил инсульт, что, пожалуй, и стало одной из главных причин проявить к нему хоть какое-то снисхождение. К тому же Менелаю Паркинсону не сумели вменить ни убийств, ни покушений, ни даже применения Непростительных. Он был щедрым спонсором, человеком со связями в Министерстве и сторонником Темного Лорда. Его руки, как и руки Люциуса Малфоя, точно не были чистыми. Просто доказать это так и не удалось. Но какие нужны доказательства, чтобы кого-то ненавидеть? Драко простоял на крыльце почти двадцать минут, с надеждой всматриваясь в высокие узкие окна с мелкой расстекловкой, тянувшиеся ровными рядами вдоль фасада. Ему казалось, что вот-вот где-нибудь дрогнет тяжелая штора, и в окне мелькнет силуэт Панси. Он приехал ради разговора, который давно был ей должен. Но шторы оставались неподвижны. Дом хранил молчание. Никто так и не подошел к двери, даже не выглянул в окно. В конце концов Драко отвернулся и медленно пошел по длинной гравийной аллее мимо древних лип и тисов, посаженных еще прадедами Паркинсонов. Ветер бил ему в спину, словно подгоняя, и он дошел почти до самой вересковой пустоши, когда наконец решил аппарировать, в последний раз оглянувшись на старый дом из серого песчаника. Больше он сюда не возвращался.