Дом, которого не было

Панси разбудил настойчивый стук в дверь. Он повторялся снова и снова, не позволяя вновь провалиться в сон. Первые несколько мгновений она просто лежала, глядя в потолок. По белой штукатурке уже давно тянулась тонкая трещина, с каждым месяцем будто становившаяся длиннее. Взгляд медленно соскользнул с нее на строгий лепной карниз, опоясывающий комнату под самым потолком. Когда-то безупречно белый, теперь он местами потускнел, а в одном из углов откололся небольшой фрагмент узора. Дом старел вместе со своими хозяевами и, кажется, собирался умереть вместе с ними. Стук повторился. Панси вздрогнула и села на кровати. Босые ноги коснулись холодного деревянного пола. Она тихо зашипела и тут же сунула ступни в мягкие тапочки. В доме было холодно. Летом это казалось достоинством, зимой — очередной проблемой. Панси машинально покосилась на камин и устало прижала пальцы к вискам. За ночь огонь успел погаснуть, оставив после себя лишь серую золу. Видимо, Нонни — один из немногих домовых эльфов, оставшихся у Паркинсонов, — либо не успел, либо просто забыл подбросить поленьев. Теперь камин предстояло разжигать заново. По пустому коридору гулял сквозняк. Панси прошла мимо портрета вечно сонной дамы, приходящейся ей какой-то очень дальней родственницей, и спустилась вниз. Сегодня под ее ногами страдальчески скрипнули не только пятнадцатая и восьмая ступеньки. К ним решила присоединиться и четвертая. Усадьба отчаянно нуждалась в ремонте. Как и почти всё в жизни Паркинсонов. Как оказалось, стучались не в парадную дверь усадьбы, а в заднюю, расположенную на кухне. Обычно в это время она стояла открытой, но иногда захлопывалась от сквозняка. Никто так и не удосужился наложить на нее простейшие чары. Домовые эльфы по старинке подпирали дверь деревянным колышком, который вставляли в выбитую в брусчатке выемку. Панси это раздражало до невозможности. Когда-то ей даже в голову не пришло бы подпирать дверь колышком. Мысль неприятно резанула сознание, оставив после себя горький осадок. Теперь другого дома у нее не было. Старый, холодный и скрипучий, окруженный двумя запущенными садами, за которыми тянулись бескрайние вересковые поля и пастбища. Из любого окна открывался один и тот же унылый вид: зелень, вереск, густой туман. Панси ненавидела это место, ставшее последним убежищем ее семьи. Тяжелая дубовая дверь действительно оказалась закрыта. Можно было воспользоваться магией, если бы палочка не осталась в комнате, забытая сонной хозяйкой в держателе на прикроватной тумбочке. Панси толкнула дверь раз, другой, прежде чем сумела приоткрыть… И именно тогда она его увидела. На ступеньках, ведущих во внутренний двор усадьбы, привалившись к влажной стене, стоял отец. В прижатой к груди руке он держал секатор. Опять пытался привести в порядок сад вместо того, чтобы доверить это домовым эльфам. Да, у Паркинсонов их осталось всего несколько, но они вполне могли уделять саду пару часов в неделю. Ругаться с отцом по этому поводу Панси уже устала. Поэтому сейчас ничего не сказала, только осторожно придержала его за локоть, пропуская в дом. — Проклятая дверь не открывалась! — пожаловался Менелай Паркинсон, шаркая ногами по полу. После инсульта изменилась не только его походка, но и вся фигура. Когда-то это был деятельный мужчина в летах, теперь же — уставший от всего старик. — Нет, просто заела, — не моргнув глазом соврала Панси. Говорить, что ему оказалось не под силу открыть дверь, она не стала. Это только еще сильнее разозлило бы его. А потом расстроило. Панси привыкла побаиваться отца, искать его одобрения и бежать к нему за защитой. Теперь ей было странно, страшно и больно видеть его таким. Он понемногу терял себя, становясь человеком, которого теперь хотелось защитить. А точнее — необходимо было защитить. Целители в больнице Святого Мунго говорили, что он еще может оправиться. Но время шло, а улучшений почти не было. Следующим испытанием стала лестница, ведущая на первый этаж. Панси отстала от отца на несколько шагов, молча наблюдая, как он медленно поднимался наверх. То, что теперь он мог преодолеть такую лестницу, ведь было хорошим знаком? Он не растерял ни упрямства, ни воли к жизни. Только этого оказалось недостаточно. Панси еще надеялась, что однажды все станет как прежде. Но с каждым днем верила в это меньше и меньше. Раньше она радовалась уже тому, что отец снова начал ходить. Теперь этого было мало. — Не вставай так рано утром, — попросила Панси, когда они добрались до гостиной, хотя и знала, что отец ее не послушает. — Или хотя бы буди меня. — Старики долго не спят, а ты не встаешь раньше девяти, — хмыкнул Менелай и принялся разминать левую руку, в которой все еще держал секатор. После инсульта правая сторона тела слушалась его значительно хуже, что сказалось и на повседневной жизни, и на магии. Взмахи палочкой, прежде четкие и отточенные годами, теперь выходили неловкими. Чары ложились неправильно, а иногда и вовсе не срабатывали. — Мне требуется сон красоты, — пошутила в ответ Панси, скользнув взглядом по своему отражению в зеркале в истертой золоченой оправе. Оно висело на стене над диваном уже много лет и повидало немало. Скольких представителей рода Паркинсонов оно застало? Те же круглые, немного плоские черты лица Панси видела и на старых семейных портретах. Интересно, сколько девушек с этой фамилией смотрелись в это зеркало, выискивая в себе что-то изящное и приятное глазу? Красавицей Панси никогда не была — иначе в школе ее не сравнивали бы с мопсом. Она знала, что о ней говорят, и раньше это приводило ее в бешенство. У нее на это просто не осталось сил. Перед кем красоваться? Конечно, она по привычке старалась держать лицо, когда оказывалась на людях, но по-настоящему переживать из-за формы носа или разреза глаз уже не могла. Теперь ее больше всего волновали только волосы. С самого детства они были ее единственной гордостью. Густые, чуть вьющиеся, они красиво блестели на свету и одинаково хорошо смотрелись и заплетенными, и распущенными. Панси считала их своим главным украшением и потому пришла в ужас, когда в тот злополучный девяносто девятый год они начали сыпаться. Сначала она не придала этому значения. Ну и что, если на расческе остаются небольшие пучки? Но когда волосы стали оставаться не только на зубчиках, а начали выпадать сами, стоило лишь провести по ним ладонью, Панси по-настоящему испугалась. Настойки, притирки и зелья не помогали. Волосы Панси редели не из-за проклятия, а из-за натянутых до предела нервов. С этим можно было бы справиться иначе, но в тот год ни о какой смене обстановки не могло быть и речи. К власти пришел Темный Лорд, и принес он не долгожданное величие чистокровных магов, а калейдоскоп жестоких ужасов, которые до сих пор являлись Панси в кошмарах. Она была приучена не любить грязнокровок — теперь она говорила «магглорожденные» — но причинять кому-то реальную боль, участвовать в пытках, оказалось ей не по силам. Она до сих пор помнила, как дрожали губы, не способные выговорить и пяти слогов. И наказания, которые за этим следовали. Близнецы Кэрроу не жалели никого. Следов на ней не осталось только потому, что тогда ее отец еще был здоров и страшен. Ей до сих пор было страшно думать, что было бы, если бы он тогда сломался. — Ты куда-то собираешься вечером? — спросил отец за завтраком. Он намазывал тосты вишневым джемом. Ему было неудобно делать это левой рукой, но другого выбора не оставалось. Панси уже не следила за тем, как он справлялся, а Нонни давно приучился не предлагать хозяину помощь лишний раз. Менелай Паркинсон мог быть нездоров. Но его гордость все еще была при нем. — Собираюсь встретиться с Миллисент. Мы с ней давно не виделись. — Вы никогда не дружили. Порой осведомленность отца о ее жизни выводила Панси из себя. В детстве она переживала, что он не интересовался ее делами и был вечно чем-то занят. Кто бы мог подумать, что на самом деле он очень внимательно следил за всем, что происходило с ней, просто не считал нужным показывать свою любовь так, как хотелось его маленькой дочери. По-настоящему Панси поняла это лишь много позже. В тот день, когда Менелай Паркинсон без колебаний прижал кончик своей палочки к шее Рабастана Лестрейнджа, решившего распустить руки. — Многое изменилось, — уклончиво ответила Панси и перевела разговор на арендаторов, занимавших остатки земель Паркинсонов. Лучший участок пришлось продать, чтобы расплатиться с кредиторами и погасить огромные штрафы. Больше всего отец переживал из-за закрывшихся конюшен с племенными гранианами. Панси иногда казалось, что по ним он тосковал сильнее, чем по исчезнувшему состоянию. Они были его страстью, а их потеря стала для него настоящей трагедией. Лучшие линии ушли другим заводчикам, а в некогда полной конюшне теперь жили лишь старый жеребец, две кобылы и жеребенок, родившийся весной. Из них уже не восстановить питомник. Вечером, когда Панси уже почти собралась, в окно постучалась сова. Миллисент, скупо извинившись, попросила перенести встречу на утро и предложила заглянуть не в ресторан или кофейню, а к ней домой. Панси хотелось разразиться гневной тирадой, но она заставила себя проглотить недовольство. Платье и туфли вернулись в шкаф. Гардеробной Панси почти не пользовалась — одежда, которую она носила чаще всего, давно перекочевала в спальню. Помада, только что ровным слоем лежавшая на губах, осталась на салфетке, а сама Панси без сил упала в постель. Прошел еще один бездарно прожитый день. Из приоткрытого окна дул холодный ветер с вересковых полей, неся к стенам дома густой туман. Панси смотрела вверх и почему-то ей казалось, что трещина на потолке за это время стала еще длиннее. У Миллисент никаких трещин не было. Панси бегло оглядела гостиную, в которую вышла из камина. На первый взгляд обстановка казалась простой, но на самом деле каждая вещь здесь стоила немалых денег. Ничего вычурного или безвкусного. Наверняка домом занималась не Миллисент. — Муж вернется к обеду, — после короткого приветствия сообщила хозяйка. — Поняла, не буду задерживаться, — кивнула Панси, поднося к губам чашку безвкусного, но ароматного чая. Булстроуды никогда не умели его заваривать. Первые несколько минут они посвятили ничего не значащей вежливой беседе. Обсудили погоду, новые реформы и троих детей Миллисент, которыми та страшно гордилась. Панси похвалила каждого за какие-то достижения — даже не пытаясь их запомнить, — и только потом позволила себе задать вопрос, ради которого пришла. — Ты не забыла о моей просьбе? — О работе? — Миллисент опустила чашку на блюдце, неприятно звякнув фарфором. — Нет. Я осторожно поспрашивала, но у моего мужа нет подходящих вакансий. Панси едва заметно кивнула: ответ ее ничуть не удивил. Поиски работы давно превратились в череду одинаковых отказов. Дополнительный доход был необходим, чтобы выжить; рента покрывала лишь самые необходимые расходы. — Но наш друг упоминал одну вакансию, — продолжила Миллисент. — Не уверена, что тебе подойдет этот вариант… — Какой? — Панси постаралась, чтобы вопрос прозвучал спокойно. Ей не хотелось выглядеть излишне заинтересованной. Унижений в ее жизни хватало и без этого. — Он говорил про администратора в лавку травника. Панси несколько секунд молча смотрела на нее. — Ты шутишь? — Чем тебя не устраивает лавка? — с нескрываемым раздражением поинтересовалась Миллисент. — Или ты, думала, что тебя сразу возьму в секретари к Министру магии? — Что я буду делать в лавке травника? — Понятия не имею. Принимать заказы, следить за товаром и вести бухгалтерию, наверное. — Это… — Нищие не выбирают, — неожиданно жестко отрезала Миллисент. Панси, на мгновение забывшая о своей ситуации, едва не отвела взгляд, но выдержала ее прищур. — Хочешь работу? Иди туда, тебя возьмут. — Она хотя бы легальная? — Абсолютно. Бери визитку и дальше разбирайся сама, — Миллисент демонстративно взглянула на статуэтку с часами на заставленном колдографиями комоде. Это был намек на то, что гостье пора уходить. Панси молча взяла визитку и спрятала ее в сумочку. На мгновение она почувствовала себя драконом, утащившим в пещеру золотой слиток. Если ей могли дать работу хотя бы в лавке травника, глупо было воротить нос. Времена, когда Панси могла позволить себе подобные капризы, давно прошли. Теперь она была даже хуже, чем никто. Изгой, которому нигде не были рады. — А кто посоветовал? — Друг, говорю же. Мужа. Он от своей девушки узнал. — И кто этот друг? — переспросила Панси, окинув Миллисент скептическим взглядом. Та изменилась со школы: теперь это была ухоженная, приятного вида женщина, ставшая образцовой женой. Все еще полноватая, если не полная, но ее мужа это, судя по всему, ничуть не волновало. Ей повезло — ее семья не была вовлечена в дела Темного Лорда и почти не пострадала после войны. Настоящей удачей оказался брак — пусть даже с черствым, зато надежным кузеном, — и жизнь, почти лишенная тревог. Панси не обманывала себя. Она завидовала. — Эдриан, — уточнила Миллисент. — Ты его знаешь. Учился на два курса старше. — На Слизерине? — Да. Прозвучавшая следом фамилия показалась Панси смутно знакомой, но лицо в памяти так и не всплыло. В школе у нее было слишком много знакомых и ни одного настоящего друга. Драко лишь окончательно подтвердил то, о чем она и сама давно догадывалась: по-настоящему она всегда была одна. Она попрощалась с Миллисент и вышла, прекрасно понимая, что той не хотелось задерживать гостью. Если бы все было как прежде, Миллисент наверняка обрадовалась бы ее визиту. И самой Панси никогда не пришлось бы унижаться, выпрашивая работу. Из-за ошибки отца Паркинсоны потеряли почти все. Из-за ее ошибки они лишились уважения. Многие так и не простили ей предложения отдать Поттера Пожирателям Смерти. Тогда Панси поступила глупо, но, оглядываясь назад, вряд ли многое изменила бы. Она просто хотела жить. Ей было слишком мало лет и слишком страшно. Хотелось, чтобы все закончилось как можно скорее. Она могла сколько угодно оправдываться, могла бесконечно объяснять причины своих поступков, но всем было плевать. Ее историю никто не хотел слушать. Оставалось лишь смириться с тем, что, если когда-то она стояла на самом верху колеса фортуны, теперь оказалась внизу. И было неизвестно, сумеет ли она когда-нибудь подняться вновь. Дома Панси так и не прочитала фамилию на визитке и не рассмотрела ее внимательно. Просто запомнила адрес и отправилась туда на следующий же день