Три жертвы доктора Дегтерева

На другой день ехать никуда было не нужно, к Виктору Александровичу прибыл какой-то пациент, он занимался с ним в приемной, и Родион ему там не требовался. Поэтому молодой человек с утра немного послонялся без дела, потом хотел пойти на конюшню, но тут ему встретилась Машенька и стала просить, чтобы он послушал, как она играет на пианино, и он остался слушать. Девочка вчера его ещё стеснялась, но потом вспомнила, что когда была совсем маленькая, то он иногда играл с ней и был милым, и как однажды он поймал ей на пруду лягушку. Лягушка ее тогда страшно развеселила, и хотя мама не разрешила принести ее в дом, это событие плотно врезалось в память и оставила о Роде самое хорошее впечатление. Поэтому, наигравшись этюдов, девочка влезла ему на колени, а она вообще ужасно любила сидеть на коленях, и стала рассказывать, какие у неё есть новые куклы и даже домик для них.  — Вот такой большой! — она развела руки в стороны, — Там и окошки вырезаны со ставнями, и мебель есть, и даже посуда, вот такая малюсенькая.  — Ничего себе, откуда у тебя такой домик?  — Это мне из Москвы дедушка привез, — сказала она гордо.  — К тебе дедушка приезжал?  — Ага… И кукол у меня тоже много, они все нарядные, у одной волосы как у меня, черные, а платье…  — Кукол тоже дедушка привез?  — Нет, это мне папочка купил, когда в город ездил. Он мне там стооолько всего купил, — она вскочила на ноги, — Пойдем я тебе покажу!  — Да я на конюшню хотел…  — Да мы быстренько, только кукол, они здесь, у мамы в комнате, — она потянула за руку, и он всё-таки пошел с ней на второй этаж.  Когда они вошли, Настасья Павловна, жена Виктора Александровича, была в комнате, и вышивала на пяльцах возле открытого окна.  — Что такое? — спросила она, подняв голову от рукоделия.  Молодой человек поздоровался и поклонился, она ответила коротким кивком. Родион не любил Настасью Павловну, она же была к нему скорее равнодушна, и открытой вражды между ними не было. Конечно, ей было неприятно, когда муж придумал эту глупость и зачем-то усыновил дворового мальчишку, и теперь она сама получалась тому как-будто бы матерью. Да и мнения её в этом вопросе не спросили, а лишь поставили в известность об уже принятом решении, и только принесли подписать бумаги. Происхождения Настасья Павловна была самого благородного, и такое навязанное «родство» не могло не задеть ее гордость. Поэтому, когда юноша уехал, она предпочла бы чтобы он  так и остался где-нибудь подальше, да желательно навсегда, чтобы не напоминать ей об этом малоприятном казусе. Но когда тот вернулся, всё же вышла поздороваться и даже один раз поцеловала его в щеку, чтобы угодить мужу.  — Мама, я хочу братику кукол показать. — Братику?.. — Роде! — и девочка потянула его за рукав к действительно очень красивому и большому кукольному домику, что стоял у стены, — Вот, смотри…  И он присел на корточки, посмотреть, что ему показывали.  — Вот такая кукла, ее зовут Charlotte, это моя любимая… вот эта ещё, смотри, только у неё нос чуть-чуть отбился, но мне папочка сказал, что новую купит… а вот эту Маша зовут, как меня, потому что она на меня похожа, волосы такие же, — и она поднесла куклу к своему лицу, чтобы показать, что они похожи.  — И правда, точь-в-точь, — улыбнулся Родя.  Мельком, он бросил взгляд на женщину у окна, что вернулась к рукоделию и не смотрела на них. Дочь была похожа на нее большими голубыми глазами, маленьким, чуть вздернутым носом и нежными губками, но волосы у Настасьи Павловны напоминали пышное белокурое облако, а у Машеньки они струились водопадом черных блестящих кудрей.  «Интересно, если ей так и не скажут, то во сколько лет она сама догадается? — промелькнуло у него в голове, — Не может же она не догадаться… Жалко Машеньку… Ну да что уж, все её тут любят и балуют»  Девочка взяла с собой одну куклу и они стали спускаться обратно.  — Я тогда с нянечкой пойду цветы собирать, — сказала она, — Для тебя тоже букет наберу.  — Договорились, — ответил Родион, — А дедушка надолго к вам приезжал?  — Нет, не надолго, — вздохнула Машенька, — О, я знаешь, что вспомнила? Ему тогда мама сказала, что тебя мой папа усыновил, так у дедушки вооот такие глаза сделались, — она руками изобразила эти большие глаза.  — Правда?.. — Ага… — она задумалась, — Это что получается, тебя знает мой дедушка?  — Знает, я ихний раньше был. У твоей мамы, в девичестве, до свадьбы то бишь, моя матушка служанкой была.  Машенька посмотрела на него, пытаясь сообразить что к чему.  — И вы в Москве жили?  — Жили. Потом Настасья Павловна замуж вышла и мою матушку с собой забрала, и мы Виктора Александровича стали. — Ааа… — протянула девочка, — А где сейчас твоя матушка?  — Она умерла, от дифтерита.  — Ох! — она сложила бровки домиком, — От чего?.. — Болезнь такая. Я тоже тогда болел, вот смотри, — он наклонился к ребенку, оттянул ворот рубахи и показал ей неровный вертикальный шрам внизу шеи.  — Это что, тебя там разрезали?.. — совсем испугалась Машенька.  — Ага. А то бы я задохнулся.  — Ты мне таких вещей больше не показывай. Я всех этих порезов и уколов очень боюсь. — Ой, прости, не буду тогда — он примирительно погладил её по голове, — Ну беги тогда, про букет не забудь.  Девочка убежала искать няню, а юноша направился в конюшню. Там он нашел отца, который щеткой чистил бока у гнедой лошади. Родион покрутился рядом, не зная как подступиться, чтобы тому помочь, но Петрович в конце концов только фыркнул на него, и сказал, чтоб «под ногами не мешался», и тот решил, что делать ему тут нечего.  — До больницы я сам буду теперь возить, — напоследок сказал молодой человек. Возница обратил на него смуглое обветренное лицо, насупил брови и только пожал плечами.  — Так Виктор Александрович распорядились, — соврал Родя.  — Как угодно-с, — бросил в ответ Петрович.  Родиону ничего не оставалось, как удалиться, в несколько потухшем настроении. Он чувствовал, что отец как будто в обиде на него за то, что у него вот так сложилась жизнь, совсем иначе, нежели у него, и что меж ними теперь больше разностей, чем общего, и от того словно они друг другу теперь чужие. Когда стало известно, что мальчика отправят учиться, Петрович кланялся в пояс и благодарил за милость, но на душе у него было тяжко. И Родя знал, что тот не хотел его отпускать, так далеко и на долго. После смерти супруги, он так заново и не женился, сын у него был единственный, и вот теперь он вырос, получил вольную, и Петрович остался считай что совсем один.  Из конюшни Родион побрел обратно к дому. За три года он отвык от жизни в имении, и теперь не знал, куда себя здесь деть. Под окнами был большой куст сирени, пробравшись сквозь который можно было подсмотреть в окна докторской приемной, и он от скуки решил заглянуть, не ушел ли ещё пациент и не освободился ли Виктор Александрович.  Отогнув душистую ветку и приподнявшись на цыпочки, он рассмотрел в кабинете пузатого и грузного господина, с жидкими волосенками и в щегольском сюртуке. То был один помещик, который являлся к доктору обязательно по два раза в месяц и вообще очень любил лечиться «для профилактики».  «Ооо… три года уж минуло, а он сюда все ездит и ездит. От этого ипохондрика Виктор Александрович ещё не скоро отделается. Не раньше, чем…»  — Родька! — вдруг окликнули его сзади и он отпрянул от куста сирени, — А я ищу как раз тебя. Ты чего там?.. Обернувшись, он увидел Григория. Тот быстро шел к нему по садовой тропинке, наряженный в атласную рубаху и узкую расшитую жилетку. По этому костюму, юноша уже с первого взгляда догадался, что тот задумал и куда собрался. Будь такая возможность, Родя бы не побрезговал даже спрятаться в сиреневый куст, лишь бы его не заметили, но для того уже было слишком поздно.  — Родька… — нарядный молодой человек подошел вплотную и накинул руку ему на плечо, наклонившись к самому уху, — Ты что тут делаешь?.. Поехали в деревню, а?  Они были ровесниками, но раньше Гриша всегда был выше ростом, и завел привычку вот так наваливаться сверху. Но в последние годы Родион слегка его перерос, и делать так стало Григорию неудобно, но привычки этой он все равно не изменил, отчего второму юноше приходилось к нему пригибаться, а тот почти висел у него на плече.  — В деревню? Зачем?  Гриша досадливо цокнул языком:  — Тебе что ни скажи, ты всегда: почему, да зачем… — он понизил голос до заговорщического шепота, — Ну, ты подумай. — Откуда я должен знать, что тебе там надо, — прикинулся дурачком Родя. — Тц. Ты из себя святошу не строй, а то я тебя не знаю. За девками поехали, а? Тут скука смертная, покутить охота… — Так только третий день, как вернулись… — Третий день, а на меня уже хандра напала в этой глуши. Лучше б опять на лето в городе остались…  — Ты смотри, чтоб твоя матушка не прознала, как ты шляться ездишь, а то будет тебе.  Мать Григория, Наталья Александровна Осипова, приходилась сестрой Виктору Александровичу. Уже много лет, как она овдовела, и с тех пор не снимала темных одежд и жила с сыном здесь, в имении, за городом. То была женщина строгая, холодная и даже чопорная, так что узнай она о неблагонравных проделках сына, тот не сыскал бы у неё никакой пощады.  — Да как она узнает? Скажем, что на лошадях кататься ездили. Поехали, а?  — В таком виде, как ты вырядился, как раз на лошадях кататься… Но Гриша только махнул рукой: — Так что, едем?  — Да мне Виктор Александрович дела поручил, не смогу я.  — Что ты врешь, ты только что по двору слонялся. Я один не хочу ехать!.. — Не слонялся я… Вот как раз в дом шел, — и он действительно уверенным шагом направился к дому, но Григорий увязался за ним.  «Вот же! Не отстанет теперь…» — Да постой ты, не оставляй меня одного, я ж с тоски завяну! Едем, дела можно и на потом, каникулы у нас или нет?  — У тебя-то может и каникулы, а я уже выпустился. Да говорю же, не могу, ждут меня.  За этим спором они дошли до самых дверей докторской приемной. Понимая, что иначе ему от Гриши не отделаться, Родион постучал и вошел, зная, что туда уж этот юный повеса за ним не последует. Так как Дегтерев в тот момент все ещё принимал того толстого барина, входить внутрь было вроде бы негоже. Но так как молодой человек теперь был не совсем абы кто, а сам уже фельдшер, то решил, что ему это простительно. Всё ж это было лучше, чем с Григорием потащиться в деревню.  Толстый барин сидел на стуле, и теперь развернул на вошедшего свое массивное тело и посмотрел вопросительно.  — Здравствуйте. Я Родион Викторович, фельдшер при вашем докторе.  — О, добрый день, уважаемый, Егор Лукич Хворов, — и, представляясь, помещик даже привстал со своего места и пожал Роде руку. Было видно, что он даже доволен, что к его лечению нынче подключится ещё один доктор.  «Надо ж, теперь такие господа мне руку жмут…», — промелькнуло в голове у фельдшера. Виктор Александрович сидел за столом и что-то писал на листке, а может и делал вид, что пишет.  Хворов решил не упускать подвернувшуюся возможность получить мнение ещё одного врача о своем тяжелом состоянии:  — А посмотрите и вы меня, голубчик. Что-то у меня тут за сыпь такая?.. Родион подошел, а полный господин, не вставая со стула, отвернул сзади край воротника. На шее у него красовались несколько красных прыщиков, подозрительно напоминающих расчесанные комариные укусы.  — Хм… Зудит?  — Так точно, чешется страшно!  — Я говорю вам, то комары покусали, или ещё насекомое какое, — равнодушно сказал Дегтерев.    — Да где ж комары, в одном месте столько! Точно сыпь. Поглядите, прошу вас, Родион Викторович, голубчик, поглядите хоть вы…  — Хм… — фельдшер пересекся взглядом с доктором, и тот покачал головой, возвращаясь к своим записям, — Хм… Сыпь не опасная, — наконец протянул Родя, — Давайте я вам спиртовую настойку пропишу, будете дважды в день прижигать, для профилактики.  — Пропишите? Вот хорошо, спасибо, голубчик, — обрадовался Хворов, — А то доктор меня хотели вовсе без лечения оставить, хо-хо… Фельдшер сконфужено улыбнулся и кивнул. Вроде как вышло неудобно перед Дегтеревым, а с другой стороны, если этот ипохондрический барин успокоится и уедет наконец, то вроде и к лучшему… Он опять посмотрел на доктора, но тот снова не выразил никакого участия к происходящему. И Родя отошел к шкафу, перелить в маленькую склянку обычного спиртового раствора.  — Вот вам, пожалуйте, — он протянул пузырек Хворову, — Дважды в день, запомнили?  — Запомнил наверняка, благодарствую!  — Ну-с… — фельдшер замялся, не зная, как полагается завершить этот внезапный «прием», — Больше ничего вас не беспокоит?  — Ничего более не беспокоит! Но я к вам, Виктор Александрович, как обычно, недельки через две приеду, для профилактики.  — Приезжайте, — сказал тот. — Ну, всего доброго, — Хворов уже привстал со стула, намереваясь откланяться, — А, да вот только… Совсем запамятовал. Зуб у меня ещё немного побаливает.  — Зуб?.. — переспросил Родя.  — Зуб, вот здесь вот, — барин приложил руку к правой щеке, — Не посмотрите заодно?  Эту просьбу он обратил скорее к Родиону, чем к Виктору Александровичу. Видно было, что сердобольный фельдшер, что выписал ему настойку, теперь внушал больше расположения, чем этот черствый доктор, что столь халатно не захотел лечить его «сыпь». Родя бросил растерянный взгляд на Дегтерева.  — Посмотри, — кивнул ему тот.  — С зубом… тогда вот сюда садитесь, к свету поближе, — фельдшер указал Хворову на стул.  Сам он отошел вымыть руки и взять инструмент.  — Открывайте рот, пошире. Так… — и Родя заглянул в глубины раззявленного мясистого рта, — Так тут у вас в зубе уже здоровенное дупло! Неужели не болит?  — Да болит, временами, — ответил барин, когда маленькое врачебное зеркальце покинуло его рот, — Так я его водкой полощу и тертый хрен прикладываю, он поболит, и перестанет… — Вот же!.. Комариные укусы лечить ездите, а сами с зубной болью ходите? Чего вы молчали-то про зуб?  — Вы ж сказали сыпь… Но Родион только в недоумении всплеснул руками.  — Вырвать вам надо этот зуб гнилой. Вы со своими народными средствами доиграетесь, нерв воспалится так, что на стенку полезете.  Хворов снова прижал руку к щеке:  — Так зубы-то больно рвать… — Ну уж если не вырвать, больнее будет, — тут Родя обратился к доктору, — Виктор Александрович, не посмотрите?  — Что я, гнилых зубов не видел? — ответил тот, — Надо вырвать, так вырывай, — и он сложил руки на столе, наблюдая за тем, что будет делать фельдшер.  Молодой человек понял, что Дегтерев не собирается ему помогать, и немного занервничал под пристальным взглядом его серых глаз. Он вытер ладони о штаны и пошел за щипцами.  Хворов, когда увидел в руках сей инструмент, аж позеленел от страха и тяжело засопел:  — Вы только уж рвите резко, чтоб… кхм… одним махом, так сказать.  «Ну это уж как получится», — подумал Родя и кивнул с серьёзным видом.  — Ох… ох…  — Да открывайте уж.  Фельдшер подцепил зуб щипцами, стиснул и попробовал пошатать. Хворов на это жалобно заскулил, а зуб опасно и противно хрустнул. Родион вытащил щипцы и снова неуверенно взглянул на доктора, и на мгновение ему показалось, что тот улыбается. Но Дегтерев тут же сделался серьёзен и ничего не сказал, и Родя ещё раз вытер вспотевшие ладони и провел рукою по лбу. Стараясь не глядеть лишний раз на страдальческое выражение лица пациента, он снова засунул щипцы тому в рот и несколько раз попытался ухватить зуб более надежно. Снова что-то хрустнуло, и маленький кусочек зуба отломился. Стало видно, что внутри он прогнил напрочь. «Ну а как если я так схвачу, что он у меня под инструментом совсем рассыплется? Всё раскрошится, один корень в десне останется. Как тогда я его вообще доставать буду?..» — в отчаянии подумал фельдшер.  По виску у него скатилась нервная струйка пота. Наконец, как ему показалось, он взялся надежно и потянул. Хворов заныл и словно пытался что-то сказать. Родя собрался с силами, сжал крепче, и рванул на себя. Пациент взвыл, из десны хлынула кровь.  Фельдшер чуть не выронил щипцы, но всё же удержал, вынул изо рта и посмотрел. В них был зажат довольно большой, насквозь дырявый зуб с массивным корнем.  «Вырвал! Получилось!»  Родион едва не подпрыгнул от радости, и в возбуждении опять посмотрел на доктора. На этот раз было совершенно точно, что тот улыбался, но тут же сделал вид, что вовсе и не наблюдал за ними, а все это время делал записи.  Хворов тем временем причитал, схватившись за щеку. Фельдшер дал ему прополоскать и после заложил десну ватой.  — Вот и всё… — выдохнул Родя, — Полоскайте рот и вату меняйте…  Когда дверь за измученным Хворовым наконец закрылась, молодой человек так и засветился от гордости.  — Ну, как я, а? Вы видели? Ох, я уж думал этот зуб у меня под рукой развалится!..  — Видел, видел.  — А вы… обиделись, что я ему настойку от сыпи прописал? Поэтому помогать не стали?  — Ерунда какая.  — Почему тогда?..  — Что тебе помогать, ты сам разве не справился?  — Верно! — Родя так и наполнился удовольствием, от того, что доктор доверил ему лечить самому и он не осрамился перед ним и перед пациентом, — А что теперь с этим зубом делать?.. — зачем-то спросил он. — Выбрось. Ну если хочешь, сохрани на память от первого пациента.  — Ничего не первого, я в училище практику проходил!  — Практика не считается.  Родя посмотрел на здоровенный гнилой зуб на металлическом подносике. Мысль о том, чтобы оставлять его себе трофеем показалась ему смешной, и он решил, что доктор шутит над ним. — А сами-то вы тоже чужие зубы храните?  — Может и храню, — ответил тот, не глядя на него.  Юноша рассмеялся:  — Так уж, поверю я вам!  — Ну не верь.  — Правда что ли?  Доктор пожал плечами.  — Или шутите?  Виктор Александрович вдруг внимательно посмотрел на Родю поверх очков, отчего тот тут же немного смутился.  — Шутите надо мной?.. Доктор открыл нижний ящик своего рабочего стола, поискал, достал маленькую картонную коробочку и дал её сконфуженному юноше. Тот открыл и увидел в ней маленький белый зубик. Глаза у него округлились; он совсем не ожидал, что Дегтерев и вправду станет хранить у себя чей-то зуб.  — Чей это?.. — по виду зуб был точно молочный и детский, — Машеньки?  — Нет.  — А чей?  — Не знаю, — ответил доктор, забирая коробок обратно.  — Как так?.. — Не помню уже.  Родя сдвинул брови к переносице и озадачено посмотрел на Виктора Александровича. Он не понял, что тот имел ввиду и почему вдруг начал темнить.  Но доктор уже убрал коробочку обратно в ящик и собрался вернуться к своим делам.  — То на память от первого пациента, — всё-таки бросил он напоследок.  — Ааа… — протянул юноша; ему это всё ещё казалось странным, но он решил подумать об этом позже.  — А ты чего вообще в приёмную-то влетел? — сменил тему Дегтерев, и Роде показалось, что в его голосе скрывалась досада.  — Да там… — он замялся, придумывая, что сказать, — Григорий на лошадях кататься звал, а я не хотел с ним ехать, и соврал, что вы меня ждете.  — Ммм… Ну тогда вот тебе дело. Поезжай в город, нужно лекарства в больницу купить, уже скоро закончатся, — и доктор протянул ему лист со списком, — Там тебя должно быть ещё не забыли, но я тут штамп поставил, что от меня. Как раз успеешь до вечера.  — Хорошо, — кивнул Родя, — тогда прямо сейчас и поеду.  — И в приёмную, в другой раз, тоже приходи. Будешь теперь вместо меня зубы рвать и уколы ставить. Не зря же я тебя учил?  — Хорошо! — просиял юноша и вышел из кабинета. Дырявый зуб он выкинул по дороге.