Три жертвы доктора Дегтерева

— Виктор Александрович!.. — в приемный кабинет расторопно вошла Анна Степановна; щеки её раскраснелись от жары и суматохи, — Там роженица пришла, идемте скорее!  — Пришла? — спросил доктор, поднимаясь со своего места, — Сама пришла?.. — Так точно, добралась еле-еле, совсем ей худо, уже положили, вас ждем.  Когда явилась медсестра, Родион стоял перед маленькими медными весами и спокойно отмерял и смешивал порошки. Дегтерев махнул ему рукой, приглашая следом, и быстрым шагом покинул кабинет вместе с Анной. В эту секунду у фельдшера внутри всё так и обмерло. Рожениц этих он боялся как огня. Конечно, не их самих, а той суматохи, нервов, охов, ахов, криков и крови, которые всякий раз сопровождали этих женщин. Когда ещё он был подростком, уже тогда от одной только фразы «Роженицу привезли!» у него кровь стыла в жилах. В училище, у них был курс акушерского дела, и когда лектор тыкал указкой в развешенные на доске изображения младенцев внутри животов и монотонным голосом зачитывал: «…в случае неправильного предлежания, необходимо осуществить, так называемый, разворот…», могло показаться, что тут все понятно и нет ничего страшного. Но юношу, которому доводилось, хоть и издали, становиться свидетелем процесса, было уже не обмануть. Он знал, что в случае этого самого «предлежания», это все не имеет ничего общего ни с картинками на доске, ни с мерным голосом преподавателя. А что все носятся, зачем-то таскают воду, говорят про какие-то щипцы и прочие жуткие штуки, кричат, и сама роженица кричит, а в конце, спустя бог знает сколько времени, может час, или два, а то и все пять, если повезет, ещё кричит младенец, а если он не кричит, то значит и совсем все плохо. И что после доктор выйдет, скорее всего, весь заляпанный кровью и отправится во двор, «воздухом подышать»…  Поэтому сейчас, когда молодой человек услышал про роженицу, то застыл как вкопанный и по спине у него заструился холодный пот. Тогда, в училище, он со страху даже выучил и сдал предмет лучше всех, от чего над ним смеялись сокурсники, и шутили, что он готовится стать акушеркой, а не фельдшером, но сейчас от этих теоретических знаний ему было ни чуть не легче. Хотя, он и не раз обещал себе, что ради Виктора Александровича ничего не испугается и научится всему, что только нужно, но теперь, перед лицом этой процедуры испытал натуральный ужас. И на трясущихся ногах, с лицом, белым словно мел, он всё-таки поплелся следом.  В родильне уже лежала женщина, и когда юный фельдшер увидел её молодое, мокрое от пота лицо, с прилипшими ко лбу волосами, ему стало ещё страшнее. Акушерка уже поливала из кувшина доктору на руки. Медсестра подала чистое полотенце, тот промокнул ладони, и отогнув простынку, которой накрыли роженицу, заглянул ей между расставлены ног.  Родион скромно встал в сторонке и отвернул голову так, чтобы несчастная женщина не увидела его жалкого выражения лица и ей не сделалось ещё дурнее и хуже. Тут у неё, по-видимому началась схватка и она застонала, отчего юноша вздрогнул и почувствовал, что вот-вот с ним может случиться обморок.  «Хоть бы без «предлежания», хоть бы без «предлежания»…», — продолжая обливаться потом, молился он про себя, имея ввиду, конечно, неправильное положение ребёнка, которое, как он уже знал, чревато самыми пугающими последствиями.  Дегтерев выпрямился и Родя с надеждой стал всматриваться в его лицо.  — Положение правильное, — заключил доктор, и юноша облегченно выдохнул, так громко, что даже лежавшая на кушетке крестьянка повернула голову и посмотрела на него. Фельдшеру стало стыдно за себя и он густо залился краской.  Хоть положение плода и было правильным, процесс шёл тяжело и долго. Женщина была совсем худая и слабая, и никак не могла разродиться. Когда ребёнка, наконец, достали, тот был таким же слабым и совсем крошечным, и чудом что живым. Его обмыли, завернули в пеленку, положили молодой матери на грудь, и тогда только доктор с помощником покинули родильню.  Когда всё закончилось, юный фельдшер испытал облегчение, но всё же чувствовал себя отвратительно. Он не сделал ничего полезного, а только лишь пару раз подал инструмент, да стоял и смотрел со стороны, чуть не дрожа от страха. Ему теперь было стыдно даже взглянуть на доктора, после того как тот увидел, какой он на самом деле беспомощный и трусливый.  В приемной, куда они вернулись, никого не было, и Родя, потупив взор, снова занялся порошками, избегая встречаться взглядом с Виктором Александровичем.  «…И даром что меня столько учили… — молча корил он себя, — Ну и на что я теперь годен? Какой от меня толк? А если бы я один был, что бы тогда стал делать? Сводился бы в обморок, да и всё…»  Спустя некоторое время, он всё же украдкой взглянул на Дегтерева через плечо и увидел что-то странное.   — Виктор Александрович, что вы делаете? — воскликнул он.  Доктор сидел за столом и аккуратно засыпал мелко нарезанный табак в бумажную сигаретную гильзу.  — Вы что это, курить начали?! — от изумления он едва не опрокинул маленькие медные весы, — А мне писали «смотри, в городе не начни курить»! А сами-то? — И ты не курил? — Нет же!.. — Ну а я так, только иногда, изредка, — ответили ему, поджигая кончик сигареты.  — Я тогда тоже буду! — выпалил Родя.  — Нельзя, лёгкие почернеют.  Расстроенный молодой человек цокнул языком и досадливо всплеснул руками. Комнату заполнил тяжелый табачный запах, от которого захотелось кашлять. Родя подошел к окну и распахнул его по-шире. На душе у него стало ещё тоскливее. Вне всяких сомнений, в том что доктор теперь курит этот вонючий табак, была только его вина.  — Тогда в другой раз я сам буду роды принимать, — после минутных раздумий заявил фельдшер, — Раз вы после такого курите.  — Сам, говоришь? — Виктор Александрович даже слегка усмехнулся, — А если в обморок упадёшь, что тогда делать будут?  Родион снова покраснел до кончиков ушей.  — С чего бы мне падать… — пробормотал он.  — Не знаю, у тебя надо спросить, — ответил Дегтерев, с удовольствием затягиваясь сигаретой. — Я… просто растерялся, но больше не стану! У меня по акушерству, между прочим, пятерка была.  — Хм… Что-то не заметно.  — Дайте мне тоже, — он потянулся за сигаретой, но доктор отвел руку и не дал ему, — Ещё и прямо в приемной курите!  — Так ведь нет никого.  Родион тяжело вздохнул и насупил брови. От стыда и досады ему захотелось поскорее сбежать: — Я тогда пойду… пациентов посмотрю. Там, кажется, троих выписывать пора, — буркнул он в расстроенных чувствах. — А кто будет растворы готовить? — Так это я… тоже, после. — Ну поди, поди, — ответил Дегтерев, не переставая курить, и юноша скрылся за дверью.  Осмотрев больше половины больных и разобравшись с насущными проблемами, Родион решился навестить их утреннюю пациентку. После тяжелых родов её с ребенком положили в палату, чтобы оставить в лечебнице на пару дней, потому как отпускать её в деревню одну, с таким слабым младенцем было бы опасно.  Когда фельдшер зашел, девушка кормила ребёнка, и завидев его, стыдливо прикрылась простынкой. Впрочем, на щеках у неё уже проявился румянец, и вид был, хоть и уставший, но куда живее, чем несколькими часами ранее.  — Ну-с… — замялся Родя, стоя в нескольких шагах от кровати, — Как ваше самочувствие?  Девушка кротко улыбнулась в ответ: — Хорошее, — сказала она.  — А ребёнка вашего… уже взвесили? — Взвесили. Два с половиной килограмма. Жить будет, сказали, — и она снова улыбнулась, любуясь на крошечное дитя на руках.  — Да… ммм… хорошо. Кровотечения не было?  — Не было.  — А вы… сами из деревни пришли? Некому вас отвезти на телеге?  — Так сейчас работы сельские пошли, все при деле, кому меня туда-сюда возить? Да и кобыла одна у нас, она на поле нужна.  На душе у фельдшера стало тоскливо. Он, хоть и был из крепостных, но никогда не жил в деревне, не пахал земли, не растил скот, и не трудился в поте лица на тяжелых крестьянских нивах. Ему повезло куда больше других, и в детстве он рос в столице, в барском доме, а с отрочества здесь, в поместье, под крылом у доброго хозяина, и о тяготах простого народа знал лишь понаслышке, а потому ещё не выработал к ним стойкости, и в груди у него всякий раз начинало щемить.  — Хорошо, если что, вы медсестру сразу зовите, — сказал он и подумал, что если получится, то можно будет после отвезти её с дитём на повозке. Он хотел уже было уйти, как вдруг услышал голос девушки:  — А вы сегодня, кажется, очень испугались.  — Я… хм… — Родя покраснел до самых ушей и неловко одернул халат, — Ну это вы верно заметили. Я… только после училища, — с позором признался он.  — Аа, — на одной из щек молодой матери появилась ямочка от улыбки.  — А вы… не боялись? — решился спросить фельдшер.  — Я-то? Да уж не в первый раз, так что и не особенно... Разве что, боялась что младенчик опять родами помрет.  — Опять?..  — Ага, первые два раза… — и она только махнула рукой.  Родя почувствовал, как снова болезненно сжалось у него сердце. На вид, девушке было никак не больше двадцати, и она уже потеряла двух новорожденных… Чувство вины опять захлестнуло всю его душу с новою силой. Когда другие переживали такие тяготы жизни, как мог он просто стоять в стороне и бояться? — Вы простите меня… — пробормотал он.  — За что? — удивилась крестьянка, — Смотрите, живой ведь… Он коротко кивнул и вышел за дверь. Ему стало так стыдно за свою временную слабость, что на глаза едва не навернулись слезы. Но он быстро сморгнул их и направился к другим пациентам.

***

Закончив обход палат, Родион просунул кудрявую голову в дверь приемного кабинета: — Виктор Александрович, на ночь остаемся? — Угу, — ответил тот, лишь на секунду оторвав взгляд от пациента, которому слушал легкие, — Видишь, что творится. Во второй половине дня прибыло много больных, и им не было конца до самого позднего вечера. Иногда, когда поток людей не иссякал допоздна, или когда были тяжелые пациенты, за которыми нужно было смотреть и посреди ночи, доктор оставался спать в лечебнице и уезжал только на утро следующего дня. На этот случай у него была каморка с койкой прямо в здании больницы. Родя же, сначала спал на сундуке во флигеле у Анны Степановны, а потом и ему соорудили кровать и поставили в той же комнатке.  Время перевалило за полночь, когда они смогли наконец отправиться отдыхать. — А где моя кровать? — досадливо протянул Родя, когда не увидел её на месте.  — Да так в одну из палат поставили, когда мест не хватало. Надо, чтоб новую сделали. Юноша немного расстроился, что его законное место пропало, и пошел искать для себя хотя бы сенный матрас. Матрас для него нашелся и он постелил его на пол рядом с койкой. В комнатке было лишь одно маленькое оконце, ночь стояла безлунная, свечу потушили, и внутри царила почти непроглядная темнота. Из окна веяло прохладным душистым воздухом поздней весны, и тишину нарушало лишь негромкое фырчанье лошади на привязи в больничном дворе, да тихий стрекот сверчков. Родион сел на своем сеннике и положил голову на кровать доктора. Почти наощупь он нашел его руку и прижался щекой к ладони.  — Простите за сегодняшнее… — прошептал юноша.  — За что? — хрипловатым голосом спросил доктор. — Я знаю, что был бесполезным, я вам ни чем не помог… — Это не правда.  — Правда. Не знаю, почему так струсил, разочаровал вас…  — Перестань это, — Виктор Александрович слегка погладил его по щеке, — Когда ты был бесполезным?  — Сегодня… — тоскливо вздохнул Родя.  Долгие три года в Петербурге он мечтал лишь о том, как выучится и станет опорой для этого человека, но одна неудача заставила ощущать, будто он остался почти таким же беспомощным, как и когда-то в детстве.  — Ты же знаешь, что я тоже в свое время порою трусил, и множество раз и по-сильнее твоего. Да и до сих пор бывает, — доктор хотел утешить его, но от этих слов тому стало ещё больнее.  В прошлом, Дегтерев вел довольно личные записи о своей врачебной практике, и Родя читал их, поэтому действительно кое-что знал о его чувствах. Он надеялся, что когда вырастет, когда станет фельдшером, то его доктор сможет на него положиться и больше никогда не будет одинок. Но сегодня почувствовал, что не справился и разочаровал самого себя.  — Знаю… — Родя не сдержался и хлюпнул носом, — Поэтому я и хотел… хотел…  Виктор Александрович высвободил руку и погладил его по волосам.  — Думаешь, что должен опекать меня?.. Жалеешь?.. — устало и ласково сказал он.  Родя смутился и не нашел, что ответить и Дегтерев услышал лишь ещё один сдавленный вздох.  — Глупый мальчик, — в темноте было не видно, но по голосу юноша понял, что доктор улыбается.  — Эх… Вы смеётесь надо мной?  — Не смеюсь. — Вы и раньше надо мной всё время смеялись. — Когда это? Может, когда ты был совсем маленьким, раз или два… Родя снова взял его руку и теперь прижал ладонь к губам:  — Смеялись, я ещё говорили, что я сентиментальный, словно юная барышня… — А разве не так? — Виктор Александрович провел пальцами и вытер повлажневшие было глаза юноши.  — Это ваше воспитание… — Вот как, — доктор снова забрал свою руку, не позволив сентиментальному молодому человеку в полной мере оправдать это звание, — Пора бы тебе спать, не ровен час, ночью ещё больных привезут, а фельдшер не спавши… Родя улегся на свое место и ещё раз громко вздохнул, пытаясь успокоить трепещущее сердце.  — Только не вздыхай так посреди ночи, словно приведение.  «Я люблю вас… я так сильно вас люблю…», — подумал фельдшер.  — Не буду… Спокойной ночи, — сказал он.  — Спокойной ночи, — ответил доктор.