Три жертвы доктора Дегтерева

— Уу, какой здоровый! Красавец! — Родион вошел в кабинет, таща на руках большого серого кота, — А раньше его здесь не было! Виктор Александрович, это ваш кот?  Дегтерев переносил из анатомического атласа себе в альбом изображение какого-то органа в разрезе и с соответствующими подписями. Из-за переезда в глубинку он вынужден был бросить занятия по патологической анатомии, которую изучал в Москве, но интереса к ней так и не утратил.  — Нет, — ответил он, кинув беглый взгляд на фельдшера с котом. — А чей?  — Ничей, просто живет во дворе. Не приноси его сюда, у него земля на лапах и шерсть летит.  — Так мы ж не в приемной… — Всё равно. И он диковатый, сейчас тебя оцарапает.  — Нет, он меня уже полюбил! — заявил молодой человек и хотел почесать кота под подбородком.  Но кот, как это часто у них бывает, имел нрав непредсказуемый и строптивый. Только что он спокойно висел на руках у юноши, но тут вдруг извернулся, зашипел и пару раз размашисто огрел того лапой. На руке тут же выступили несколько тонких царапин.  — Ай!.. — Родя сразу выставил кота за дверь, разочарованный их несостоявшейся дружбой, — Вот же! И правда... Чего это он?  — Как неожиданно.  Молодой человек тут же подошел к столу, уселся на стул рядом с доктором и протянул тому оцарапанную руку.  Этого юношу нельзя было назвать капризным или не самостоятельным: с отрочества, как и все дети крепостных, он уже умел множество вещей. Служил на кухне, выполнял любую черную работу, что была по силам, ухаживал за лошадьми, мог править повозкой. Но сколько доктор его знал, мальчишка ни разу сам не перевязал себе ни единой ранки, не обработал ссадины или синяка. Даже будучи подростком, он тут же являлся к Виктору Александровичу с самой крошечной болячкой, ожидая положенного лечения. «Я об ветку оцарапался…» «Упал и колено содрал…» «Глядите, кажется клещ, снимите его!..» Однажды, Наталья Александровна, старшая сестра доктора, стала свидетельницей самой престранной, на ее взгляд, ситуации. Родя пришел в кабинет Виктора Александровича, не смущаясь даже её присутствия, и продемонстрировал тому ярко-красную ссадину в районе локтя.  — Где это ты так? — спросил Дегтерев, доставая из ящика аптечку.  — В конюшне, лошадь толкнула, на забор напоролся.  Доктор усадил его на стул, отрезал марли, смочил спиртом и несколько раз промокнул ранку. — Ай, щиплет! — возмутился ребенок.  — Потерпи, нужно ведь обработать, — терпеливо ответил он. — Ну щиплет же, подуйте!  Доктор подул. — Да всё равно!.. Ууу… Он подул ещё. Мальчишка облегченно выдохнул и потряс рукой.  — Ну всё, всё уже, ступай.  — Не перевяжете?  — Не нужно, маленькая ранка, так быстрей заживет.  Родя одернул рукав и убежал из комнаты. Наталья Александровна сидела в кресле и, скрестив руки на груди, холодно наблюдала за сценой.  — Да уж… — протянула она, глядя на брата из под поднятых бровей, — Знала, что многие своих детей балуют донельзя, так что те капризничают и дергают их по любому поводу. Но чтоб барин так дворового мальчишку избаловал, такого я еще не видала.  Виктор Александрович только коротко улыбнулся и ничего не ответил на это.  — Вы бы ещё поцеловали ему эту ручку, — продолжила Наталья Александровна, — Хотя от вас, я бы уже и такому не удивилась.  — Это ведь ребёнок, — отмахнулся Дегтерев, — Отчего бы и не поцеловать. Барыня вздохнула и покачала головой. Брат напоминал ей сейчас одного из тех одиноких людей, у которых нет родных детей, и вместо них они наряжают в платьица и чепчики породистых кошек или маленьких пушистых собачек и нянчатся с теми, как с младенцами. Ей стало жаль его и она решила больше не упрекать несчастного человека за эту нелепую слабость.  И вот, теперь, как и прежде, уже взрослый Родион всё так же ожидал, что этот сударь должен лечить его царапину, полученную от кошачьих когтей. Дегтерев скептически посмотрел на пару тоненьких, чуть красноватых полосок у того на запястье:  — Да уж, без медицинской помощи тут никак не обойтись, — сказал он, доставая с полки склянку со спиртом, — Может тебя в лечебницу доставить и в палату положить, для наблюдения? — Вы же сами сказали, у кота лапы в грязные, вдруг что-то в рану попало? — обижено ответил Родион и ойкнул, когда спирт попал ему на царапину и защипал.  — Не плачь только, всё-таки ты теперь мужчина, — съязвил доктор.  — Очень больно! — наиграно пожаловался юноша.  — Не обманывай, — ответил тот, убирая пузырек на место, — И перестань кокетничать со мной.  Родя покраснел и в тоже время заулыбался, от чего на щеке у него появилась медовая ямочка. — Совсем меня больше не жалеете… — И где ты такого поведения понабрался, ума не приложу, — продолжил Дегтерев, — Я уж думал, в Петербурге научишься уму-разуму, станешь серьёзнее, а ты только ещё хуже стал.  — Это меня так мой папочка воспитал, — продолжил кокетничать молодой фельдшер.  Виктор Александрович нахмурился и бросил на него недовольный взгляд поверх очков: — А вот если такое твой отец услышит, как думаешь, приятно ему будет?  — Да как он услышит, здесь же только мы с вами…  Доктор на это только вздохнул и покачал головой. — Ну а в городе ты тоже, чуть что, так по врачам бегал? — спросил он после паузы.  — А я там не болел.  — Мм… — А сами-то вы тут без меня не хворали? — с той же медовой улыбкой Родя наклонил голову, пытаясь заглянуть доктору в лицо, которое он от него упрямо отворачивал. — Разве что хандрой душевной.  — От того, что за мной тосковали?  — А как же, — и он снова взялся за карандаш и вернулся к своим зарисовкам.  Воодушевленный юноша заглянул ему через плечо и хотел было что-то спросить, но тут Дегтерев вдруг сам задал вопрос:  — Ну и как, в городе не нашел ты себе невесту?  Родя замер с открытым ртом: — Я и не искал, — буркнул он, — Я учился, когда мне было?.. — Так одно другому, обычно, никому не мешает.  — Ну что вы такое говорите… — насупился бывший студент и улыбка окончательно сползла с его лица, сменившись растерянным выражением, — В училище-то и женщин не было. — Так ты в госпитале практику проходил, — продолжил Дегтерев, не отрываясь от своей схемы в альбоме, — Там, должно быть, сестрицы милосердия к тебе интерес имели.  Молодой человек хотел что-то проворчать, но вдруг расплылся в довольной улыбке: ему пришла мысль, что доктор, очевидно, находит его чрезвычайно обаятельным, раз предположил, будто он имеет успех у дам: — Это вы с чего решили, что они ко мне интерес имели? — А что, не так разве? Или ты теперь уже только особ благородных кровей для себя рассматриваешь? — усмехнулся Виктор Александрович.  — Может и рассматриваю… А медсестрицам я сказал, что мой папочка очень строгий и мне знакомиться не разрешает.  Вместо ответа тот только цокнул языкам и промолчал. Родя смотрел на его профиль, любуясь, как он склонился над столом, занятый чертежом. Молодому фельдшеру ужасно захотелось протянуть руку и убрать тонкую русую прядку, что падала доктору на лоб и мешалась, но он сдержался и не сделал этого. Вместо того, он задумался, что бы ещё такое сказать, чтобы продолжить заигрывать, но тут увидел на столе старый блокнот, который Виктор Александрович раньше использовал для личных записей, наподобие дневника. Юноша знал, что доктор вроде как давно его забросил и удивился, снова увидев перед собой. Он уже протянул руку, чтобы взять его, но Дегтерев вдруг забрал блокнот и спрятал в стол. Родион так и замер, с рукой, застывшей в воздухе. Он привык, что ему разрешают брать всё без спроса, но оказалось, за время его отсутствия у этого сударя появились от него секреты? Он засопел с досады, но ничего не сказал, и потом потянул за край альбома, в котором рисовал доктор: — Этот хоть можно посмотреть?  — Смотри, — ответил тот и убрал руку с бумаги.  Ещё когда Родя был подростком, ему очень нравилось разглядывать такие схемы с изображением органов и строения тела. Тогда он мало что в них понимал и просто любовался, как замысловатыми картинками, и иногда Виктор Александрович что-то ему объяснял. Теперь, когда он прошел анатомию и понимал латынь, зарисовки эти показались ему еще интереснее. Они заговорились, обсуждая все эти вещи, после чего Дегтерев пришел к выводу, что его подопечный до сих пор не знает половины латинских названий, и отправил его заниматься. Юноша поныл немного, что дескать, в больнице у него никто эти названия не спросит, и стало быть, не знать их не такая уж большая оплошность, но после всё же послушался и пошел, выпросив забрать с собой этот альбом.  Погода стояла чудесная и уже по-летнему теплая, со двора доносился дурманящий аромат сирени, и каким бы ответственным к заданиям наставника  ни был этот молодой человек, ему совсем не хотелось засиживаться под крышей в такой приятный день. Родион решил сперва совсем немного прогуляться по саду, подышать воздухом, может быть срезать несколько веток сирени, чтобы после поставить их на столе у Виктора Александровича, и потом уже идти учиться.  «…И всё-таки, почему он не дал мне взять дневник? — подумал он про себя, — Чего я там не видел? Выходит, что-то новое туда записали? И что же? Может, что-то произошло, пока меня тут не было, чего я не знаю? Почему не рассказать?..»  Не успел он погрузиться в эти размышления, как голос друга детства окликнул его со спины и он обернулся. — Родька… — позвал Григорий, —  Занятой такой стал, не разыскать тебя. Ну где тебя вечно носит? — А то ты не знаешь, — буркнул тот.  — Поехали хоть на лошадях покатаемся, если в деревню со мной не хочешь.  — Поехали, — ответил Родя.  Недалеко от дома был большой луг, который заканчивался дубовым леском, и там эти двое часто катались и играли в детстве. В конюшне они взяли лошадей и поехали в это знакомое и привольное место. На поле, почуяв свободу, обе лошади пустились вскачь. Родион всё пытался вырваться вперед, чтобы Гриша остался позади и не приставал с разговорами, но тот не собирался отставать и упрямо ехал вровень.  — Так и что ты, неужто и после лета здесь останешься? — спросил Григорий, перекрикивая шум ветра от быстрой езды.  — Ну а где мне ещё быть? — глядя прямо перед собой ответил второй юноша.  — Так ты теперь человек вольный, образованный, можешь и в город уехать, в приличную больницу устроиться, или частную практику завести… Денег заработаешь. Чего в глуши прозябать?  — Я тебе уже говорил, что меня барин учиться отправил, чтобы я потом здесь остался.  — Ну так мало ли что, сейчас он тебе уже не указ. Как и раньше, можешь со мной уехать, комнаты там за нами ещё остались… — Указ ни указ, а я для него учился и здесь быть сам хочу. И вообще, что ты опять пристал ко мне с этим? — Ну то что ты к барину удачно «примазался», тут уж не поспоришь! — Григорий рассмеялся, — Это ещё уметь надо!..  Родя подвел лошадь вплотную, так что та толкнула Гришу боком. Тот сделал тоже самое в ответ, после чего Родион пришпорил лошадь и умчался далеко вперед.  — Ну что ты, обиделся?.. — услышал он вслед смех второго юноши, что остался позади.  Эти шутки и насмешки о том, как он удачно «примазался» к барину, что аж не только получил вольную, но и вошел в родство, Родион слышал, пока они учились в Петербурге, не меньше сотни раз.  Обоим мальчикам было по двенадцать лет, когда Виктор Александрович с женой и прислугой переехали из Москвы в имение. У Григория тогда почти не было друзей-ровесников, так как до деревни было далеко и мать не пускала его одного, и в гимназию он не ходил, а обучался гувернерами на дому. Так что с Родей они быстро сдружились, не смотря на разницу в положении. Пока эти двое были детьми, отличия были для них не столь заметны, но когда подросли и их обоих отправили вместе учиться, Гриша испытал что-то вроде обиды и капризного чувства несправедливости. Хоть они и дружили, но он привык, что его высокое положение всегда ставило его в главенствующую позицию перед безродным мальчишкой, он не ощущал соперничества и мог относиться со снисходительностью. Если даже Родя в чем-то оказывался лучше, это не задевало гордости, так как казалось незыблемо, что сын крепостного извозчика, как ни старайся, никогда и ни в чем не станет ровней потомку благородного дворянина. Но вдруг, Виктор Александрович, неожиданно для всех, принял сумасбродное решение, и вот из слуги и молодого барина, эти двое стали двоюродными братьями. В миг Григорий растерял свое преимущество, и хоть и не подавал виду, но в душе затаил обиду за случившуюся несправедливость. К тому же, причины таких резких перемен были для него решительно не понятны.  «Какая в этом была необходимость? Что, неужто и без того не приняли бы его в училище? — негодовал он про себя, — Дал бы сударь ему вольную, написал прошение к ректору, и довольно с него… Такая глупость, где это видано, чтоб абы кого вот так просто в семью принимать… Надо ж было придумать, даже перед людьми теперь стыдно…» Наталья Александровна, мать Григория, что была вдовой, вначале очень надеялась, что брат станет для её сына заместо отца. Но покойный отец мальчика, при жизни служил генералом, человек был холодный и строгий, железной воли и особой закалки, что бывает лишь у военных. В Викторе Александровиче же, юный Гриша не нашел подобных качеств, какие в детстве видел в отце и считал признаками силы и благородства, поэтому и не испытал к нему сыновьего почтения и какой-то особой привязанности. Причину переезда докторской семьи из города, для посторонних старались держать в секрете, но внутри дома всё тайное быстро становилось явным, так что когда мальчик узнал правду, то и вовсе растерял к тому всякое уважение и решил, что совершенно не понимает его характера. В итоге, близких отношений между дядей и племянником так и не случилось.  Но между Родионом и Виктором Александровичем всё сложилось совершенно иначе. Для Гриши всё было очевидно: его приятель проявил расчетливость, дабы примазаться к барину и тем самым заполучить его милость и особую от этого выгоду. Но в глубине он души завидовал той близости, что чувствовал между ними и которой сам оказался лишен, и поэтому не упускал случая, чтобы уколоть, задевая эту тему.  И вот, дабы избавить себя от подобных разговоров, Родион оторвался от Григория и с наслаждением отдался быстрой сачке. Слушать ветер в ушах было куда приятнее, чем его дурацкие замечания, лошадь несла по полю легко и стремительно, солнце слепило глаза, и пестрое разнотравье вокруг, от его скорого движения, сливалось в яркий цветной ковер. Лес на горизонте всё приближался, и добравшись до его кромки, можно было свернуть и поехать к реке и остаться там на жаркий полдень…  От лихой езды волосы юноши растрепались,а мысли беспечно витали то тут то там, то отвлекаясь на виды вокруг, то возвращаясь к событиям последних дней. Он вспоминал то утренний разговор с доктором, то молодую крестьянку, что в больнице родила ребёнка, то серого кота, что поступил с ним сегодня столь несправедливо, то своего «первого пациента», которому он так удачно вырвал больной зуб с дыркой и здоровенным корнем. Следом ему вспомнилось, как Дегтерев показал ему коробочку с маленьким молочным зубиком, который тот неизвестно зачем хранил и почему-то не признался чей он…  «Странно всё-таки… Ещё показал мне так, будто я знать должен, чей это он зуб хранит. Вот же, а ещё меня в сентиментальности упрекнули, а сами то… А помнится, он мне тоже как-то давно молочный зуб вырывал…» Скакавший позади Григорий увидел, как его приятель ни с того ни с сего, вдруг на полном скаку так сильно и резко натянул поводья лошади, что та встала на дыбы и едва не сбросила всадника наземь. Чудом удержавшись в седле, Родион тут же круто развернул лошадь и как угорелый помчался обратно, прямиком в сторону белевшего вдали поместья.  — Ты чего это?! Эй! Куда?.. — закричал ему вслед пораженный Гриша, но тот ничего не ответил, а только пролетел мимо так быстро, будто от этой скачки зависела сейчас вся его жизнь.