Пробуждая мёртвых

Что ж, когда-нибудь это должно было произойти. Эмрис смотрел в лицо поражённого Артура, на всякий случай запоминая каждую чёрточку: светлую чёлку, ниспадающую на лоб; нахмуренные брови; синеву глаз, на дне которых притаился шок пополам с неверием; приоткрытый в изумлении рот. Волшебника пронизала такая острая, болезненная нежность, что он удивился, как грудную клетку не разорвало от интенсивности чувства. Но Эмрис не позволил себе идти на его поводу. Тому выражению, которое чародей хотел придать своим эмоциям, не было места вообще, но теперь — в частности. Потому что казалось, будто сейчас, когда всё раскрылось, Артур может исчезнуть в любую секунду. И Эмрис продолжал стоять и смотреть: вбирая, запечатлевая, запирая глубоко внутри дорогой образ. Мгновения нанизывались одно за другим на временную нить, но гром не грянул. Небеса не разверзлись и не поглотили их. Король Альбиона всё ещё оставался здесь — живой и невредимый. И по-прежнему ждал ответа. Эмрис не знал, с чего начать. В голове мелькали картины — воспоминания о содеянном. Сумасшедшая радость от получившегося суррогата, дающего возможность видеть Артура, говорить с ним, проводить часы, превращённые в дни, а затем в месяцы. Подёрнутый дымкой период, когда зависимость вытеснила реальность и заменила собой существование. Затем мучительная неудовлетворённость, повлёкшая горечь осознания, что Артур из иллюзии — бледная тень настоящего короля; что настоящий Артур не стал бы вести себя так; что он — мёртв. Всё ещё и непреодолимо. Слепая ярость захлестнула Эмриса настолько сильно, что поначалу он не знал, как с ней справиться. Ноги сами принесли его тогда к каменному мостику над Брю, где маг, замерев, невидяще уставился на водную гладь. А потом внезапно закричал — надрывно и протяжно, — запрокинув голову и впиваясь взглядом в виднеющуюся башню Гластонбери-Тора. Скачок электричества вырубил свет чуть ли не во всём графстве. Но Эмрису было всё равно. Безукоризненно равнодушное бытие насмешливо наблюдало за его корчами. Эмрис не мог вернуть Артура и не мог последовать за ним. Величайший волшебник всех времён и народов был абсолютно бессилен. Когда совсем стемнело и апатия девственно чистым холстом сменила любые эмоции, Эмрис тупо смотрел на ментальный носитель в своих руках. Поставщик фальшивой реальности, он тоже больше не имел значения. На миг магу захотелось уничтожить его — это не представляло трудности даже в столь бедственном состоянии. Но что-то всё же всколыхнулось в измученной душе Эмриса: МН не был Артуром, конечно, однако уже слишком неразрывно связался с его образом в представлении волшебника. Эмрис не мог его уничтожить, просто стереть с лица земли, как не мог стереть из памяти Артура. Вот только поверить в иллюзию снова, однажды разочаровавшись, было также невыполнимо. В сердцах Эмрис размахнулся и бросил пустышку в тёмную речную воду, наблюдая за быстро исчезающими кругами. Ему вдруг вспомнились слова друидов: 'Ты найдёшь путь лишь тогда, когда идти дальше покажется невозможным'. Но едва ли это применимо к нынешней бесконечно тянущейся безысходности. В тот день, на мостике над Брю, Эмрис и представить не мог, что всё обернётся подобным образом. Но не жалел, нет. Пусть даже его идея превратилась в кошмар для всей Британии. Это допущение попирало законы человеколюбия и ратования за всеобщее благо — то, чем всегда прежде старался руководствоваться Эмрис при использовании собственного дара. Но разве не поступался ими маг и в прошлом, когда речь шла об Артуре и их совместном предназначении? Не то чтобы это был заранее продуманный план, однако, когда МН попал к Виртджорну Пикоку, сумевшему каким-то образом размножить оригинал; когда краски бесстыдного террора сгущались всё сильнее, Эмрис уже находился на стадии принятия того, что не сможет переписать бытие. Как не смог вернуть Артура. Но, выходит, друиды оказались правы и на этот раз. И Эмрис был готов сделать всё, чтобы не допустить повторения прежних ошибок. Он наконец ответил: — Да. Но я не знал, что он попадёт не в те руки. Однако... — Эмрис помедлил, а потом решил сказать как есть. — Мы всегда так много рассуждали о долге, старались сделать Альбион великим, жертвовали всем. И тогда... у нас получилось. Но цена была слишком велика. Теперь я не намерен жертвовать. Только не тем, кто мне дорог больше всего. ~ Артур пребывал в смятении. Решимость Мерлина защитить его от всех невзгод любой ценой была впечатляющей. Но теперь Артур разрывался между необходимостью устранить Пикока и подозрением, что даже при благополучном исходе это ничего не изменит. Корни ситуации произрастали не из действий какого-то жалкого преступника — то были лишь последствия. И, вне зависимости от правильности предположения, Артур, безусловно, хотел помочь Мерлину, но для этого — парадоксальным образом — нельзя рисковать собственной жизнью. Нужно было вернуть волшебнику веру в себя. Потому что, согласно теории бывшего короля, только исцелив сердце Альбиона, можно спасти его. Артур не знал, как именно. Это совсем не по его части. Тонкие материи, чувства, чужие и свои, — оставались тайной за семью печатями. Сейчас уже недостаточно было просто легонько ткнуть кулаком в плечо, взъерошить вихры на макушке или в шутку подколоть. То, что Артур скрывал раньше за разницей статусов, выплыло наружу: их с Мерлином взаимная преданность выходила далеко за рамки социальных масок и едва ли имела пределы. Артур решил, по обыкновению: единственное, что он может, — это действовать; показать Мерлину, как он ценен и уникален, не словами, а поведением. После ошарашившего Артура известия, до конца дня в доме царило молчание. Бывший король полагал, что Мерлин испугался перемены в отношении к нему Артура. Но он просто переваривал новость и приходил в себя. Как всегда, ночь смягчила острые грани, и, лёжа в постели, Артур, уставший сверлить затылок отвернувшегося мага, тихо окликнул его: — Мерлин. Тот обернулся. Во взгляде волшебника читалась готовность принять любой удар. Артуру стало горячо внутри от такого беззаветного вверения в его волю. Даже теперь. Особенно теперь. Не думая, он потянулся и прижался на мгновение губами к мягким губам чародея. Поцелуй был лёгким и быстрым, и Артур не вполне отдавал себе отчёт в том, почему вдруг это сделал. Но ответная реакция оказалась ошеломляюще яркой: через тело Мерлина словно пропустили молнию. Мнилось, будто каждое нервное окончание в нём среагировало на поступок Артура. Так что он обхватил мага и прижал к себе как можно крепче, чтобы унять эту дрожь. Мерлин не протестовал, его дыхание стало прерывистым, а из-под плотно зажмуренных век показались прозрачные капли, блеснувшие в полумраке. Но это были слёзы облегчения и счастья. Стирая их нежными касаниями пальцев со щёк Мерлина и тоже едва не плача, король Альбиона мельком подумал, что ему наконец удалось нащупать путь к исцелению. ~ Эмрис не верил, что Артур отважился поцеловать его. Тем более сейчас, когда для этого вроде бы не осталось даже призрачных оснований. Но чародей не хотел упускать выпавшего на его долю счастья, поэтому отбросил до поры до времени любые попытки анализировать ситуацию и просто жался к непривычно ласковому Артуру, купаясь в тайком украденном ощущении принятия и тепла. Потому что это не могло достаться Эмрису даром, он не заслужил такого отношения, не заслужил Артура — после того, как дал ему умереть. Ещё чародей не был уверен, что король Альбиона сделал то, что сделал, не из жалости или сочувствия, которое, несмотря на кажущуюся непробиваемость, было свойственно Артуру. Эмрис не нуждался в жалости. Она ничего не изменила бы. Но спросить о причинах — значило отказаться от той малости, что Артур ему подарил. ~ Артур не знал, что чувствует по поводу нового вектора, который приняли их с Мерлином отношения. Бывший король понимал, что сам задал такое направление, но это был неконтролируемый импульс. Под поступками и действиями вовсе не подразумевались поцелуи. Артур не мог определить, походили ли его чувства в адрес Мерлина на те, что он испытывал некогда к Гвиневре. Наверняка было ясно только, что именно Мерлин — тот, кого Артур целовал ночью, кого хотел утешить, коснуться; сжав в объятиях, избавить от вековой боли. Поэтому на следующее утро, со смачным зевком заходя в кухню, Артур без промедления подошёл к колдовавшему — буквально — над завтраком, напрягшемуся было Мерлину и обвил руками. Чародей от неожиданности оборвал заклинание и чуть не уронил ложку на пол, едва успев отлевитировать её на столешницу. А потом вдруг весь как-то обмяк, на выдохе отпустив себя и прильнув спиной к груди Артура, облокотился головой на его плечо и закрыл глаза. Артур мазнул взглядом по чёрным как смоль ресницам, провёл носом от скулы до заалевшего уха, слабо прикусил его и спустился лёгкими поцелуями на шею. Мерлин тихонько вздохнул и зажмурился крепче. Артура захлестнул прилив небывалого восторга от того, что всё это происходило наяву. Что Мерлин действительно позволял ему проявлять эмоции таким образом. Что магу, похоже, нравилось творимое бывшим королём. Он задержался губами между плечом и шеей Мерлина, всё-таки оставляя за ним возможность воспротивиться происходящему или выбрать следующий ход. Не может же быть, чтобы Мерлин вновь жертвовал собой ради Артура, потакал тому, что мог счесть внезапным капризом? Но волшебник развеял сомнения, когда повернулся, приоткрыл глаза, взгляд которых стал затуманенным, и, обхватив щёку Артура, потянулся к нему за поцелуем. Он был совсем не такой осторожный, как вчерашний. Более отчаянный и жадный — будто Мерлин ежесекундно боялся, что всё прекратится. Боялся напрасно, потому что Артур не хотел ничего прекращать. Они оторвались друг от друга, только когда овсянка закипела и начала выплёскиваться на плиту из кастрюли. Но Мерлин, прежде чем вернуть своё внимание к приготовлению пищи, так посмотрел на Артура, что бывший король лишь гулко сглотнул и поспешил присесть за стол, чтобы хоть немного охладить пыл.