Пробуждая мёртвых

Эмрис хотел замереть в текущем состоянии. Казалось, мучения, выпавшие на долю мага, призваны были свестись к происходящему. Оно венчало собой прошлые деяния и усилия, подталкивало к наивной надежде, что всё было не напрасно. Эмрису впервые за долгий срок удалось немного отпустить туго натянутые поводья напряжения и позволить себе дышать свободнее. Чародей не думал, что когда-нибудь снова сможет быть таким живым, таким чувствующим. Это по-настоящему пугало. Обнажённая уязвимость, затаённая на дне, вышла наружу — к ухмылкам смертоносного оружия, лукавой хрупкости гармонии, коварству времени и бытия. Эмрис придумывал, как перехитрить смерть. На этот раз не свою. Его изыскания дали плоды, бывшие убедительными в теории и долженствующие сработать на практике. Если бы Эмрис мог, ни за что бы не стал проверять последнее. Но звоночки были. То, что объявился Кормак, например. И как он догадался искать именно в этой области?! Впрочем, как раз Кормаку ничего не стоило догадаться. Когда-то он и сам практиковал магию. У него не было врождённого дара, но имелись некоторые задатки к обучению. Их оказалось достаточно, чтобы стать востребованным в определённых кругах. Так Кормак поддерживал себя на плаву, пока не попал в поле интересов Пикока. Эмрис не знал, каким образом, но вроде бы Кормаку удалось отвоевать себе нейтралитет, не очутившись в рядах сторонников Виртджорна. Не иначе как сымитировав, против обыкновения, полную бесполезность. Эмрис, помнится, впечатлился внезапной принципиальностью Кормака. Хотя значительную роль, если отбросить притворство, сыграло его сходство с Артуром. Светловолосый, голубоглазый, волевой и амбициозный, он, словно кривое зеркало, в плоском виде отражал короля Альбиона. Это оказалось тем весомее, что совпало с отвычкой Эмриса от жизни в иллюзии: когда волшебник совершенно не знал, что делать в реальности, и телепался перекати-полем между людьми, местами и событиями. Эмрис тогда думал, что на время обрёл товарища в лице Кормака. Пусть даже их опыт был совершенно разным, а большинством из собственного Эмрис не мог поделиться. Кормак имел только общие представления: что его приятель также не чужд магии, что не имеет постоянного места жительства, предпочитая путешествовать — в основном по острову и близлежащим, и что он потерял кого-то дорогого и пытался вернуть при помощи всё той же магии. Об Артуре Эмрис упомянул в один из вечеров, когда Кормак первым посетовал на одиночество и необходимость скрываться. Его признание показалось искренним и откликнулось даже в загрубевшем сердце древнего мага, вызвав ответную откровенность. Однако потом их дороги разошлись, Кормак отправился по делам на континент, связь была утрачена. Эмриса, измотанного прежними переживаниями, это не слишком задело. Кольнуло мимолётным разочарованием — не более. Чародей привык худо-бедно справляться с имеющимся в его распоряжении ресурсом, не оглядываясь назад и не сравнивая с тем, как могло бы быть. И вот теперь Кормак вернулся. С далеко не радостными вестями. Его беспокоило, что Пикок совсем слетел с катушек, а значит, рано или поздно это затронет всех. Эмрис и сам видел, тщательно скрываемые им от Артура, частые объявления в новостях о нападениях, кражах, насилии. Не обладающему магическим потенциалом могло представиться, что это не связанные между собой случаи, но Эмрис способен был прочитать послеслед, если хорошенько сосредоточивался на картине места происшествия. Чародей знал, что ситуации всегда сопрягались со сбором магии, что объекты преступлений либо были колдунами, либо имели у себя магические предметы — амулеты, артефакты и прочее, а очевидцы и участники, как правило, оказывались крайне напуганными. Однажды Эмрис, отправившись за покупками, совершил небольшой обход считываемых им магических источников и установил базовые защитные экраны. Но его перемещения также не оставались бесследными, поэтому никакой пользы для маскировки не принесли. Возможно, продолжи Эмрис наведываться в уязвимые зоны и поддержи их собственным энергетическим полем, получилось бы успешнее. Но так рисковать чародей не мог, поскольку боялся оставлять Артура одного надолго. Эмрис понимал, что вскоре придётся разобраться с этой проблемой. Его суеверные опасения из-за необходимого уничтожения ментального носителя нужно было преодолеть. Никто ведь не говорил, что Артура вернут только на период катастрофы, а потом непременно отнимут вновь. Вполне вероятно, что их обоих наконец-то оставят в покое — в награду за свершённые деяния. Конечно, никуда не денется вопрос старения Артура, но это терпит. У Эмриса будет ещё время, чтобы лучше продумать план по спасению короля. Поэтому теперь чародей набирался духу, чтобы назначить встречу Кормаку и вызнать имеющиеся у него подробности, прежде чем решать, как действовать дальше. Потому что Кормак, отследивший их с Артуром в роще, выказал желание возобновить утраченную связь. Он мотивировал это тем, что сейчас колдунам лучше держаться вместе. Но в момент раскрытия Эмрис был слишком встревожен и не хотел вызывать у Артура дополнительного беспокойства — хватало уже того, что король Альбиона героически, в одиночку, боролся с кошмарами, — поэтому успел лишь переброситься с Кормаком парой слов, когда убедился, что Артур снова находится в относительной безопасности. Однако проблема решилась быстрее благодаря неуёмному желанию Артура выбраться во внешний мир вместе с Эмрисом. В конце концов он рассудил, что это не такая уж дурная затея: ведь Артур — сам по себе — действительно не был целью Пикока. Пожалуй, если отбросить крайнюю предосторожность чародея, королю Альбиона безопаснее выйти за пределы защитного барьера вовсе без Эмриса. За себя же маг нисколько не волновался. Собственно, основная идея и заключалась в том, чтобы в решающий момент просто-напросто перестать скрываться, отправиться куда-нибудь на безлюдное пространство и, выступив приманкой для как можно большего числа сторонников Пикока, уничтожить их. Предварительно выпытав местонахождение Виртджорна, а заодно и ментального носителя. В том, что оригинал Пикок держит при себе, Эмрис не сомневался. ~ Артур был воодушевлён. Мерлин сдался и позволил наконец прогуляться с ним. Для пробы они наведались вместе к ближайшим соседям — тем, кому Мерлин обычно носил сидр и у кого брал продукты: сыр, молоко, яйца, хлеб. Сам чародей не держал живность и не уделял готовке большего внимания, чем требовалось для скорого сотворения простейших блюд, и то не без помощи магии. Артур не мог не вглядываться в каждый нюанс современного мира, не встреченный до сих пор в обиталище Мерлина. Оказалось, люди нередко держали у себя во дворах по маленькому дому на колёсах. В жилищах у них были огромные подобия ноутбуков, только без клавиш и забитые не текстами, а преимущественно двигающимися и звучащими картинами. Такие, конечно, попадались и в интернете, но с меньшей периодичностью. Артур стоял в прихожей, пялился на чудные элементы интерьера, пока Мерлин совершал очередной бартер, и снова поражался, что всё окружающее не было магией. Кажется, человечество практически достигло уровня мастерства самых искусных колдунов. Мерлину приходилось тормозить Артура от чрезмерной назойливости, когда тот тянулся к предметам, чтобы рассмотреть ближе; волшебник старался сделать так, чтобы не возникло никаких курьёзов. Артура заинтересовало, появлялся ли Мерлин и раньше перед другими людьми в нынешнем облике, но маг сказал, что обычно накладывает заклинание, не позволяющее запоминать его черт. Соседи просто знают, что это он, что он придёт и что от него не стоит ждать худа. И зовут все поголовно Эмрисом. Артуру нравилось, как стало всё теперь. Особенно он предвкушал предстоящую поездку. Впервые они собирались отправиться так далеко от дома и впервые бывшего короля ожидало новое знакомство — с тем самым приятелем Мерлина. Так что Артур едва заснул накануне, снедаемый любопытством. ~ — Я бы предпочёл добраться туда на лошади. Мерлин тяжело вздохнул, явно еле удерживаясь от закатывания глаз, но ответил вполне серьёзно: — Я понимаю. Им предстояло доехать до Корнхилла. Мерлин сказал, это займёт чуть более получаса. Маг явно переживал из-за возможных рисков. Но Кормак — знакомый Мерлина — настоял на встрече именно в этом месте. Мерлин одолжил у кого-то очередной рычащий механизм на колёсах, называемый мотоциклом. Артура смущала видимая неустойчивость этой конструкции. И он недоверял прозрачному визору на шлеме, явно сделанном не лучшими мастерами. Зато доверял Мерлину, в которого и вцепился крепко-накрепко, после того как всё же оседлал этот 'мотоцикл'. Однако реальность превзошла ожидания. Передвигаться таким способом оказалось на редкость захватывающим. На лошади Артур ни за что бы не развил такую скорость, не смог бы испытать изумительное ощущение полёта, пульсирующий восторг. Мерлин просто обязан был научить Артура управлять этой штукой. Таверна — вернее, клуб-паб — куда они прибыли, была очень яркой. Стены покрывали радужные бумажные цветы и радужные же флажки. Артур подивился геральдическому отличию местного дома. Но Мерлин смущённо засмеялся и сказал: 'Это не герб благородного семейства'. Что было тем более странно, поскольку некоторые посетители заведения также имели нашивки с радугой на одежде или средствах для переноски вещей. Простолюдины, вероятно, — Артур затруднялся определить, поскольку Мерлин сказал, что нынче рыцарство не означало то же, что прежде, а грань между сословиями практически стёрлась — кучковались вместе, иногда группами, иногда парами. Больше всего Артура поразило, что здесь было много тех, кого явно связывала привязанность, подобная их с Мерлином. Относительно подобная, безусловно: едва ли кто-то пережил то, что им довелось. Чародей рассказывал об изменениях, коснувшихся общества, о многообразии любви, побеждающей страх и ненависть своей чистотой и силой, поэтому в теории Артур был готов. Но, когда увидел всё воочию, оказался снесён потоком той естественной свободы, что исходила от людей преобразившегося мира. Это было то, ради чего стоило бороться. Глаза защипало, и Артур подумал, что смог бы полюбить это время, и понадеялся, что даже бывшему королю найдётся в нём место. Пусть на престоле теперь другой монарх, однако подвиги никто не отменял, хотя и в ином формате. И прямо сейчас для сохранения Альбиона необходимо было вновь победить закономерное зло. Артур заметил бы искомого мага, даже если бы Мерлин не направился к нему. Внешне колдун, вплоть до мимики, напоминал самого Артура. Это было поразительно и... раздражающе. Завидев пришедших, Кормак немедленно воскликнул: — Так ты наконец нашёлся! Артур не сразу понял, что это обращение адресовано ему. Оставалось только кивнуть. Похоже, этот Кормак осведомлён о происходящем в гораздо большей степени, чем предполагалось. По мере диалога первоначальное негативное впечатление закреплялось лишь сильнее. Артуру не нравилось в этом колдуне всё. Он был настырным, грубым, резким, крайне беспардонным... И куча других эпитетов, подозрительно напоминающих те, которыми некогда награждал Мерлин самого Артура. Который тут же отмахнулся от дурацкой ассоциации. Даже в худшие дни он не мог быть таким. Но больше всего бывшего короля бесила манера Кормака вести беседу. Он словно бы всем своим видом кричал о том, что у них с Мерлином есть нечто, чего Артуру ни за что не постичь. А этого просто не могло быть. Не могло ведь? Нет. Что бы там ни вызнал о Мерлине Кормак, он не мог изучить величайшего чародея так, как Артур. Ехидный внутренний голос тут же напомнил, что Мерлин годами скрывал значительную часть себя. Бывший король разозлился ещё больше, потому что Мерлину явно не приходилось таиться от Кормака, раз он тоже колдун. Кроме того, дополнительным градусом на шкале кипения Артура было панибратское 'Эм', которым обращался Кормак к Мерлину, похлопывая в очередной раз по плечу или приобнимая. Артур успел пожалеть о том, что эта встреча вообще состоялась. Судя по размытым разглагольствованиям Кормака, он ничего толком не знал о внутренней кухне дел Виртджорна. Одни пустые возмущения и сетования, нулевая готовность к действию. Артур удовлетворённо подумал, что он, может, и был прежде напыщенным болваном, но, в отличие от проклятого колдуна, никогда — трусливым пустобрёхом. Когда Кормак отлучился в туалет, Артур не выдержал и угрюмо спросил: — Он знает, кто ты? И кто я? — Только в общих чертах, — безмятежно отмахнулся Мерлин. Похоже, его происходящее вполне устраивало. Артур подавил вспышку иррациональной злости. Он твердил себе, что эта эмоция не его — просто глупая ревность, продиктованная дурной привычкой воспринимать Мерлина как собственное продолжение и неумением выражать свои чувства так же свободно, как этот дурацкий Кормак, у которого — Артур был уверен — настоящих чувств к Мерлину вовсе нет. Трудно представить, что вообще могло связывать последнего с этим пройдохой. — Он мало похож на человека, с которым ты бы стал водить дружбу, — выпитый эль позволил озвучить часть мыслей. — Мы не то чтобы друзья. Был период, когда мы плотно общались, но затем наши пути разошлись, — рассеянно отозвался Мерлин. Плотно? Казалось, Мерлин что-то недоговаривал, лукавил, но Артур не мог ручаться. Субъективная неприязнь к Кормаку застилала восприятие. По дороге домой Артур молчал, погрязший в мрачных размышлениях. У него никак не получалось отделить факты от эмоций, чтобы составить верную картину. Ни к месту вдруг вспомнилась история из детства, со времён до Мерлина. Артур тихо усмехнулся. — Ты чего? — спросил Мерлин. — Когда я был совсем юн, в моём окружении находилось много наставников, но почти ни одного ровесника. Однако приходил ещё парнишка, Бран, из знатного рода, рыцарский сын. Ему давали доступ ко двору, и мы часто тренировались вместе. И вот однажды... он предложил стать моим Гефестионом. Я был ещё неискушён в данной области и, как ты знаешь, никогда не являлся поклонником истории настолько, чтобы помнить легенды, кроме тех, что касались непосредственно Камелота и прилежащих земель. Но я всё равно жутко смутился и ответил отказом. Больше мы никогда не касались этой темы. Глаза Мерлина блестели в вечерней мгле. Он помолчал и спросил: — Ты жалеешь об этом? Артур посмотрел на него и нахмурился. Обычно восприимчивый, иногда Мерлин всё-таки оставался поразительно слеп.