Пески Карнака

Заброшенный храм Сета встретил их тишиной. Чёрный вихрь клубился над алтарём, и внутри него стоял Глашатай — высокий, закутанный в белое, с посохом, на вершине которого горел холодный синий огонь. Он не обернулся, когда они вошли. Он ждал. Гарри, Рон, Джинни и Панси встали полукругом у входа — их задача была не подпускать возможных союзников Глашатая, если таковые появятся. Но главная битва должна была развернуться не здесь. Вейла вывела Гермиону и Драко в центр зала — туда, где каменный пол был расчерчен древними знаками. Велела им встать лицом друг к другу. Протянуть руки. Ладонь в ладонь. Пальцы Драко были холодными. Гермиона чувствовала, как он дрожит — едва заметно, но всё же. Она сжала его ладони крепче. — Не отпускай, — прошептала она. — Не отпущу, — ответил он. Вейла дала им выпить настой. Вкус был горьким, как пепел, и солёным, как слёзы. А потом... Потом пришла боль. Гермиона закричала. Перед глазами встал тот день — Хогвартс, второй курс, коридор у Большого зала. Малфой, юный, жестокий, ухмыляющийся, цедит сквозь зубы: «Грязнокровка». Жжение в глазах. Дрожь в руках. Ярость — чистая, детская, всепоглощающая. Она переживала это заново, как будто всё случилось только вчера. Слёзы текли по щекам, но она не разжимала рук. А с другой стороны, от Драко, шла другая волна — его боль. Он заново стоял в гостиной Малфой-мэнора. Смотрел, как Беллатриса склоняется над корчащейся на полу Гермионой. Слышал её крики. И не двигался с места. Не потому что не хотел — потому что не мог. Страх парализовал его, лишил воли, превратил в статую. Этот стыд — удушающий, чёрный, липкий — выходил из него сейчас, вытекал, как гной из раны. Их ладони горели. Вейла что-то говорила — слова на древнем языке, звучавшие как шум песка и крик ночной птицы. Глашатай закричал — его вихрь задрожал и начал распадаться. Он пытался сопротивляться, но сила, высвобожденная добровольной жертвой, была мощнее. А потом всё кончилось. Тишина. Только песок осыпается с потолка. Только дыхание — их общее, сбивчивое. Гермиона открыла глаза. Драко стоял перед ней, всё ещё сжимая её ладони. Его лицо было мокрым от слёз — она никогда не видела, чтобы он плакал. И он смотрел на неё. Без холода. Без масок. Без прошлого. — Я... — начал он и осёкся. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже. Они не произнесли больше ни слова. Но впервые за много лет в груди у Гермионы было легко. Камень, который она носила с одиннадцати лет, исчез. И на его месте расцветало что-то новое. Тёплое. Живое. У входа в храм Гарри опустил палочку. Глашатай лежал без сознания — его посох погас, а вихрь рассеялся, будто его никогда и не было. — Получилось? — спросил Рон, озираясь. — Получилось, — ответила Джинни. И, покосившись на Панси, неожиданно добавила: — А ты, Паркинсон, не так уж и бесполезна. Панси фыркнула: — Ты тоже ничего, Уизли. Для ловца. Это было почти перемирие. Почти дружба.