When "no" loses its meaning

‎В квартире было тепло и тихо. Пётр помог Илье снять куртку, аккуратно придерживая забинтованную кисть и довёл до ванной, помогая помыть руки после больничных коридоров. Илья двигался послушно, словно марионетка, которой аккуратно управляли за ниточки. ‎ ‎Через полчаса они уже сидели на кухне. Пётр приготовил самый простой, домашний обед – куриный бульон и пасту, понимая, что после бессонной ночи и стресса им обоим нужно хоть немного восстановить силы. Илья сидел у окна, укутавшись в большую Петину толстовку. Правая рука в тяжелом, чистом гипсе безопасно покоилась на его коленях. Левой рукой он медленно, механически водил ложкой по тарелке. Он ел на автомате. ‎ ‎Внутри сейчас не было ни паники, ни слёз, ни того разрывающего стыда, который душил его утром. На смену им пришла странная, звенящая пустота. Мозг будто специально прятал всю боль куда-то глубоко-глубоко. Илья отчётливо, до мельчайших деталей помнил всё, что с ним произошло. Помнил лица тех альф, помнил щелчок замка в гостиничном номере, помнил хруст собственного запястья. Но сейчас это знание ощущалось так, словно он читал сухую судейскую распечатку чужих соревнований. Как будто всё это случилось не с ним, а с каким-то другим Ильёй, или вообще произошло где-то очень далеко, в параллельной реальности. А он сам просто сидел здесь, на кухне, и смотрел на летящий за окном снег. ‎ ‎Пётр бесшумно сидел напротив. Он не пытался растормошить, не задавал вопросов и не заставлял говорить — он слишком хорошо чувствовал эту хрупкую, пугающую тишину, исходящую от омеги. Петя просто без слов заботился о нём: пододвинул тарелку ближе, сам порезал хлеб на удобные кусочки, чтобы Илье не пришлось мучиться с одной рукой. Эта ненавязчивая, мягкая забота была единственным, что удерживало Илью от полного растворения в пустоте. Когда с обедом было покончено, Илья так же молча поднялся и ушёл в спальню – лекарства и общая усталость окончательно забрали все силы. ‎ ‎Оставив Илью отдыхать, Пётр вернулся на кухню. Напряжение, которое он сдерживал из последних сил всё это время, наконец начало прорываться наружу. Ему нужно было поговорить с кем-то, кому он доверял как самому себе. Достав из кармана телефон, Пётр набрал выученный наизусть номер. ‎ ‎Влад ответил практически сразу. Из динамика мгновенно ворвался его привычный, громкий и эмоциональный голос, перекрываемый каким-то шумом на заднем плане: ‎ ‎— Петручо! Ну наконец-то! Вы где там с Малининым потерялись? Арутюнян с утра сам не свой ходит, Вероника Анатольевна тоже молчит. Лёд пустует, катать некому! Вы там живые вообще? ‎ ‎От этого контраста живой реальности и того ада, в котором они застряли, у Пети болезненно заскребло на душе. Он прислонился лбом к прохладному оконному стеклу и глухо выдохнул: ‎ ‎— Влад… привет. ‎ ‎На том конце провода мгновенно наступила тишина. Шум прекратился – видимо, Дикиджи отошел в сторону. Владу не нужно было объяснять дважды. По одному только этому надломленному и смертельно уставшему тону своего лучшего друга он сразу понял: что-то случилось. ‎ ‎— Петь… — голос Влада стал непривычно серьезным и тихим. — Что произошло? На тебе лица нет, я по голосу слышу. Где Илья? Что с ним? ‎ ‎Пётр сжал переносицу пальцами, заставляя себя говорить ровно и придерживаться той самой «официальной версии», которую они озвучили врачам и родителям. Рассказать всю правду он не имел права – это была не его тайна. ‎ ‎— Помнишь я вчера тебе звонил и спрашивал не приходил ли Илья к тебе? На него напали. Грабители видимо... — Пётр запнулся, сглатывая тяжелый ком. — Избили. У него тяжелый перелом правого запястья со смещением. Мы только что из больницы, ему наложили гипс. ‎ ‎— Да ладно… Пиздец, — выдохнул Влад. В трубке послышался резкий звук удара ладонью по стене. Дикиджи, который сам жил спортом, мгновенно просчитал все последствия. — Перелом? Руки? Господи, бедный Илюха… Петь, как он? Он сильно побит? Что врачи говорят? ‎ ‎— Лицо в ссадинах, синяки… — глухо перечислил Пётр, умалчивая о следах удушения на шее. — Сергей ‎Викторович всё собрал, гипс наложили. Но на лёд он в ближайшее время не выйдет. Сам понимаешь. Сезон закрыт. ‎ ‎— Твою мать, — голос Влада дрожал от злости и переживания за друга. — Ублюдки конченые… Петь, вы где сейчас? Дома? Мне приехать? Я могу продукты привезти, помочь чем-то, сгонять куда надо? Ты только скажи, мне не сложно отпроситься. Или, может, заявить куда надо? В полицию? ‎ ‎— Нет, Влад, стой. Ничего не надо, пожалуйста, — мягко, но твердо остановил его Пётр. — Никуда заявлять не нужно, Илья будет против. Родители в курсе, тренеры тоже. Пожалуйста, пока просто не поднимай шумиху на катке. Если пресса пронюхает, его это совсем добьёт. Ему сейчас нужен только абсолютный покой. ‎ ‎— Да я могила, Петь, ты же знаешь, — шумно вздохнул Влад. — Просто… сука, как же жалко пацана. Передай ему, что я с ним. И ты… ты сам как? Держишься? ‎ ‎— Держусь, — соврал Пётр, чувствуя, как внутри всё крошится. — Ладно, Влад, спасибо, что выслушал. Я пойду к нему. ‎ ‎— Давай. Если хоть что-то понадобится – звони в любое время. Я на связи. ‎ ‎Пётр поблагодарил друга и нажал отбой. Он опустил телефон на стол и закрыл глаза, пытаясь сделать глубокий вдох. Ему казалось, что он врезался в каменную стену. ‎ ‎

***

‎Пётр бездвижно сидел в гостиной на диване, смотря в окно, где питерская февральская метель продолжала засыпать улицы снегом. В голове сновало огромное количество мыслей, но ни одна из них не хотела складываться во что-то понятное. ‎ ‎Вдруг тишину нарушило едва уловимое движение. В дверном проеме тихо, абсолютно бесшумно показался Илья. Он не спал. Наверное, просто не смог. В своей огромной толстовке, с белым тяжелым гипсом, прижатым к груди, он выглядел как бледный, полупрозрачный призрак. Он подошёл ближе и остановился, словно безмолвно прося разрешения просто побыть рядом. ‎ ‎А потом, словно боясь передумать, быстро сделал ещё несколько шагов вперёд, окончательно сокращая расстояние между ними. Он робко поднял свою здоровую левую руку и аккуратно обвил её вокруг талии Петра, утыкаясь лбом куда-то тому в грудь. ‎ ‎Пётр на мгновение замер. Сердце пропустило удар от неожиданности. Но тут же бережно обнял Илью в ответ, смыкая руки на его спине и плечах. ‎ ‎— Я понял тебя, заяц. Будем обниматься. Сколько захочешь, — тихо прошептал он, утыкаясь носом в светлую макушку и целуя мягкие волосы. От Ильи всё ещё пахло персиковым шампунем и таким родным домашним уютом. ‎ ‎Они стояли так долго, посреди залитой блёклым дневным светом гостиной. Пётр просто надёжно прижимал его к себе, пока Илья наконец не заговорил. Его голос прозвучал так тихо, что старшему пришлось ненадолго затаить дыхание, чтобы расслышать слова. ‎ ‎— Петь… я как будто в невесомости, — Малинин едва заметно сжал пальцами ткань его футболки на спине. — То есть, я вроде и осознаю, что происходит, но в то же время чувствую как-будто это всё не правда. Понимаешь? ‎ ‎Петя внимательно слушал его и мягко поглаживал по спине. Он ничего не отвечал, не перебивал, понимая, что Илья впервые за всё это время открывался ему, и любое неосторожное слово может снова заставить его замкнуться. Петя просто позволял ему выговориться. ‎ ‎— Внутри такая пустота. Странная очень. И самое непонятное, что я ведь всё помню. Помню каток, машину… номер гостиницы. Каждую деталь помню. Но это ощущается так, словно всё это произошло вообще не со мной. Или со мной, но где-то очень-очень далеко. А сейчас я просто существую на автомате. И мне не плохо, не больно… мне никак. ‎ ‎Илья замолчал, ещё сильнее прижимаясь к Петиной груди. Ему было жизненно необходимо физически чувствовать размеренный стук чужого сердца, чувствовать эти крепкие руки на своей спине. Потому что в этой звенящей, пугающей пустоте, которая сейчас его окружала, Петя был единственным осязаемым доказательством того, что сам Илья всё ещё существует, дышит и находится здесь, в безопасности. ‎ ‎Они переместились на диван. Илья устроился прямо у Гуменника на коленях, поджав ноги, а старший взяв лежавший рядом плед, накрыл их им сверху. Родной успокаивающий запах кедра и озона окутывал с ног до головы, заглушая все тревожные мысли и заставляя веки сонно слипаться. Илья уткнулся носом в шею альфы и, истощённый бессонной ночью, болью и действием лекарств незаметно для самого себя провалился в глубокий сон. ‎ ‎— Отдыхай, маленький. Всё хорошо, — тихо прошептал старший, крепче прижимая его к себе и мягко поглаживая по волосам. ‎ ‎Петя был встревожен. В голове набатом звучали услышанные недавно слова. Илья, то ли сам не заметив, то ли просто не в силах больше держать всё в себе, сказал то, что одновременно ставило в ступор, и выбивало из лёгких весь воздух. «И самое непонятное, что я ведь всё помню. Помню каток, машину... номер гостиницы…» Какой каток? Какая ещё машина? И... Какая, к чёрту, гостиница. ‎ Пётр был уверен, что на Илью напали прямо там, на улице, где он его и нашёл. Думал, что это какие-то случайные отморозки, которые подкараулили его после тренировки. Но то, что Илья сказал сейчас, полностью ломало всю картину и делало её ещё более жуткой. ‎ ‎Каток. Машина. Гостиница. ‎ ‎Получалось, что они вывезли его оттуда. Что это не было случайностью. Это было спланировано. И, судя по всему, Илья знал их лично, раз без страха сел в чужую машину. ‎ ‎Внутри всё горело от глухой ярости и желания наплевать на всё, поехать прямо сейчас и найти этих ублюдков. Переломать им всё, что ломается, превратить их жизни в кошмар. Но здравый смысл тут же остужал весь пыл. И чего он этим добьется? Если он пойдёт на поводу у эмоций и устроит самосуд, то просто сядет в тюрьму, и тогда Илья останется совсем один, без защиты. ‎ ‎Пётр был умён, рассудителен и привык просчитывать свои шаги наперёд. Но сейчас он впервые в жизни столкнулся с чем-то настолько грязным, ломающим и страшным. И самое жуткое – он абсолютно не знал, что делать дальше. Как поступить правильно? Пойти в полицию? Пётр сжал челюсти, буравя взглядом стену напротив. Это было бы самым правильным решением для обычных людей. Но они не были обычными людьми. Они были известными фигуристами сборной. Илья – звезда, за каждым шагом которого следят тысячи глаз, журналисты и федерация. Стоит только подать заявление, как эта история мгновенно просочится в прессу. Жёлтые заголовки, грязные сплетни, бесконечные допросы, косые взгляды на катке… Это просто окончательно добьёт его. ‎ ‎Расспросить Илью самого подробнее? Гуменнику было до тошноты страшно даже заикаться об этом. Он видел, как младший еле держался, как боялся сказать любое лишнее слово. Один неверный вопрос, одно неосторожное напоминание – и он может просто не выдержать. Пётр чувствовал себя абсолютно беспомощным. ‎ ‎Он осторожно погладил левой рукой по спине Ильи, глядя на его бледное и умиротворённое во сне лицо. ‎ ‎Сейчас ему жизненно необходимо было поговорить с теми, кому он доверял как самому себе. И он уже знал, кому позвонит в первую очередь.