Стерильная зона

Рикошет пришел в медблок сам. Это уже было плохим признаком. Тех, кто приходил сам, Харт не любил почти так же сильно, как тех, кого приносили без сознания. Без сознания хотя бы не спорили, не шутили, не делали вид, что поврежденная броня сама по себе является медицинским заключением. Те, кто приходил сам, успевали по дороге придумать три объяснения, почему им не нужна койка, два способа спрятать кровь под локтем и одну особенно идиотскую улыбку для начальника медблока. У Рикошета была именно такая улыбка. Он возник в дверях процедурной за десять минут до конца смены, когда Харт уже позволил себе поверить, что оставшиеся отчеты удастся закончить без новых сюрпризов. За спиной Рикошета стояли Кремень и Искра. Кремень молчал так выразительно, что Харту хватило одного взгляда: командир ARC-крыла должен был оказаться здесь раньше. Искра держал под мышкой разобранный кусок трофейного блока данных и выглядел так, будто собирался доказать, что находка важнее повязки на собственной ладони. Рикошет был без шлема. На губе свежая трещина, у виска тонкая полоса ссадины, левая рука держится слишком близко к корпусу. На бедре, чуть ниже крепления набедренной пластины, темнело пятно. Пятно было небольшим и не катастрофическим, но достаточно аккуратным для того, чтобы идиот на ногах решил: можно дойти самому и пошутить. - Док, - сказал Рикошет, входя так, будто медблок был местом для дружеских визитов, - я принес себя почти целиком. Можешь записать как успех операции. Харт поднял глаза от датапада. - Скоба, закрой дверь, пока успех операции не вытек в коридор. Скоба, проходивший мимо со списком освобождающихся коек, даже не посмотрел на Рикошета. Просто шагнул к панели и перекрыл створки. Умный человек. Умный клон. Умный сортировщик, который знал: если пациент вошел сам и начал с шутки, нужно либо ловить его сразу, либо потом поднимать с пола. - Я в сознании, - сообщил Рикошет. - Это твой главный недостаток. - Больно, док. Я думал, ты скажешь, что рад меня видеть. - Я рад видеть пациентов, которые приходят вовремя. Ты в какой категории? Рикошет открыл рот, но Кремень опередил его. Голос у него был низкий, ровный, без украшений. Если Рикошет говорил так, будто бросал монеты в воздух, Кремень говорил как человек, который заранее знал, куда каждая упадет. - Он получил осколок в бедро двадцать семь минут назад. Еще разряд по боку. Сначала вывел нас из коридора, потом заявил, что ходит нормально. - Я ходил нормально, - сказал Рикошет. Искра посмотрел на его левую ногу. - Ты шел как перегруженный дроид на трех креплениях. - Предатель. - Техник. Харт встал. - На койку. - Док... - Ты можешь лечь сам, можешь лечь с помощью Скобы, можешь лечь после того, как потеряешь достаточно крови и я стану еще менее дружелюбным. Выбирай быстро. Рикошет взглянул на Скобу. Скоба молча поставил рядом мобильную стойку и сложил руки на груди. - Убедительный аргумент, - признал Рикошет и пошел к койке. Шел он почти ровно. Слишком почти. Харт видел, как нагрузка уходит с левой ноги, как корпус чуть компенсирует боль, как плечо держится напряженным, как улыбка включается ровно тогда, когда колено хочет подломиться. Рикошет был хорошим командиром. Плохим пациентом. Слишком привычным к тому, что если он держится на ногах, значит, имеет право смеяться. - Кремень, Искра, в сортировку, - сказал Харт. - Скоба решит, кому к кому. И да, Искра, если это вражеский блок данных, он не входит в перечень конечностей, которые нужно держать при себе во время осмотра. Искра прижал трофей сильнее. - Он может быть полезен. - Если из него пойдет кровь, я его зашью. Пока положи в контейнер. Кремень забрал блок данных у Искры без комментариев и передал Скобе. Искра выглядел так, будто его только что лишили личной победы, но ладонь все-таки протянул на осмотр. - Ланцет, - позвал Харт. - Ко мне. Светляк, готовь набор для извлечения осколков, местное обезболивание, сканирование мягких тканей и ожоговый гель. Дроид, оцени кровопотерю по следам на броне. - Визуальная оценка неточна без снятия защиты, - сообщил меддроид. - Какое счастье, что я здесь ради твоих откровений. Рикошет сел на койку и посмотрел на Харта с тем самым выражением, которое каждый раз будто специально проверяло, где у начмеда кончается терпение. - Можно я оставлю хотя бы достоинство? - Достоинство не стерильно. - У тебя все, что весело, не стерильно. Харт подошел ближе. - Ты в медблок пришел за лечением или за возможностью испортить мне смену? - Разве нельзя совместить? - Можно. Но обезболивание я буду выдавать за поведение. Рикошет изобразил ужас. - Кремень, слышал? Если я не выживу, скажи Рексу, что меня погубила медицинская жестокость. Кремень с соседней койки, где Скоба проверял его ребра, ответил без тени сочувствия: - Скажу, что ты много говорил. - Вот поэтому ты второй номер. Души не хватает для командования. - Зато крови во мне больше, чем в тебе сейчас. Харт щелкнул ножницами у бедра Рикошета. - Послушай умного брата. - Это он-то умный? Он вчера пытался объяснить Запалу, что взрывчатка не бывает «почти безопасной». - После знакомства с Запалом это признак интеллекта. Харт отстегнул поврежденную набедренную пластину. Крепление сопротивлялось: осколок прошел рядом, перекосив край. Пришлось разрезать часть ремня. Броня со звоном легла в контейнер. Под ней поддоспешник был прорезан и пропитан кровью, ткань прилипла к коже по краю раны. Запах ударил сразу: кровь, нагретая синтетика, пыль технического коридора, слабая кислая нота стимулятора. Рикошет, конечно, уже успел принять полевой стим. Или ему его вколол Кикс. Или Кремень, если Кикса рядом не было. Харт не любил стимы на ногах. Они делали бойца убедительным для самого себя и раздражающе опасным для всех остальных. - Стим? - спросил он. Рикошет посмотрел в сторону. - Чуть-чуть. Кремень с соседней койки сказал: - Полевая доза. - Кремень. - Ты сам говорил отвечать доку честно. - Я говорил отвечать так, чтобы мне помогло. - Тебе это поможет. Харт запомнил эту реплику с уважением. Кремень был полезнее половины пациентов хотя бы потому, что не пытался сделать мир удобнее для глупости своего командира. - Когда? - Тридцать минут назад, - ответил Рикошет уже без улыбки. - После коридора. - Значит, настоящая боль догонит тебя скоро. Прекрасно. У нас будет время пообщаться. - Это угроза или обещание? - У тебя удивительная способность слышать романтику там, где нормальные люди слышат медицинский приговор. Рикошет улыбнулся опять. Слабее. Бледность под кожей стала заметнее, когда Харт разрезал поддоспешник вокруг раны и начал отделять ткань от края. Рикошет не дернулся, но пальцы правой руки сжались на краю койки. - Не геройствуй, - сказал Харт. - Я не геройствую. Я красиво страдаю. - Красиво ты кровишь на мой чистый стол. - У тебя и кровь под контролем. - Очень хотелось бы сказать то же самое о твоей голове. Ланцет подал зажим, потом диагностический сенсор. Его лицо было сосредоточенным, но глаза скользнули по Рикошету с привычной оценкой: рана, цвет кожи, дыхание, положение ноги, напряжение руки. Ни тени лишнего. Только работа. Харт хотел бы всегда быть таким же простым для самого себя. Сканирование мягких тканей показало осколок неглубоко, но неудобно: застрял рядом с мышечным пучком, не задел крупный сосуд, однако при движении мог дорвать сильнее. Кровотечение было не смертельным, но упрямым. Разряд по боку оставил ожоговую полосу, болезненную, хотя не глубокую. Еще один синяк под ребрами. Еще ссадины. Еще тот привычный набор «почти целиком», который Рикошет произносил так, будто целиком быть было чем-то скучным. - Жить будешь, - сказал Харт. - Хорошо. У меня завтра планы. - У тебя завтра койка. - Это не планы, это плен. - Война переживет твое отсутствие. Рикошет чуть повернул голову. Улыбка осталась, но взгляд стал внимательнее. Слишком внимательным. Харт заметил это и не позволил себе ответить тем же. - Не уверен, - сказал Рикошет. - Она ко мне привязалась. - Она просто знает, что ты всегда приходишь сам и экономишь носилки. Ланцет коротко сказал: - Осколок лучше достать сейчас. - Я знаю, - ответил Харт. - Я тоже здесь, - напомнил Рикошет. - Твоя роль - лежать и не мешать. - Унизительно маленькая роль для командира ARC-крыла. - Я могу добавить «молчать». - Это уже пытка. Светляк подошел с набором, слишком стараясь не смотреть на бедро Рикошета и рану одновременно. Молодой медик за последние недели стал спокойнее, но ранение в верхней части бедра всегда проверяло новичков. Там было слишком много границ сразу: кровь, пах, необходимость срезать ткань, чужая уязвимость, пациент, который продолжал шутить, чтобы никто не заметил, как ему больно. - Светляк, - сказал Харт, не отрывая глаз от раны. - Если смотришь на потолок, руками работать не сможешь. Смотри на поле. Это пациент, не загадка. - Есть, Харт. Рикошет повернул голову к Светляку. - Не волнуйся, малыш. У меня с этой ногой отношения давно сложные. Док ревнует. Светляк покраснел. Харт даже не поднял голоса. - Рикошет. - Что? - Еще одно слово - и я попрошу Ланцета рассказать тебе о послеоперационном запрете на ходьбу в подробностях. Ланцет без выражения лица добавил: - С картинками. Рикошет посмотрел на него с новым уважением. - Вы все против меня. - Мы все за то, чтобы ты не развалился, - сказал Харт. - Просто формулируем на понятном тебе языке. Он ввел местное обезболивание. Рикошет перестал шутить на середине вдоха. На лице ничего не изменилось, кроме угла рта: улыбка осталась, но стала неподвижной, приклеенной. Харт видел это часто. Боль не всегда срывала маску. Иногда она делала ее тверже. - Дыши, - сказал он тише. - Дышу. - Нет. Ты показываешь мне, как долго умеешь не дышать. Не впечатляет. Рикошет выдохнул. На этот раз по-настоящему. Харт дождался, пока обезболивание возьмется, проверил край раны, потом взял инструмент. Действовать нужно было быстро, но не резко. Осколок сидел под углом, ткань вокруг уже начинала отекать. Каждое лишнее движение после стима могло потом дать боль сильнее. - Ланцет, держи. Светляк, отсос. Дроид, если скажешь мне, что пациент испытывает боль, я попрошу Искру перепрошить тебе чувство такта. - Боль пациента находится в пределах ожидаемой реакции, - сообщил дроид. - Ты учишься. - Я не запрограммирован на обучение сарказму. - Жаль. В медблоке без него не выживают. Рикошет тихо хмыкнул. Хорошо. Значит, дыхание держится. Харт работал, не поднимая глаз. Край раны, кровь, инструмент, слой ткани, угол входа, осколок. Все просто. Все понятно. Это была работа, и он удержался за это слово. Мужское бедро под его рукой было частью медицинского поля. Напряжение мышцы - показателем боли. Тепло кожи - нормальной физиологией. Линия поддоспешника, уходящая выше, к паху, не должна была существовать для него как что-то отдельное. Он все равно видел. Не полностью. Не специально. Рана была высоко, ткань пришлось разрезать достаточно, чтобы открыть доступ. Поддоспешник натянулся на внутренней стороне бедра, уходя к паху плотной темной линией. Когда Рикошет непроизвольно напрягся, ткань сдвинулась, обозначив выпуклость под ней. Нормальное тело взрослого мужчины. Нормальная реакция на положение, на холод, на боль, на стим, на что угодно. Харт заставил себя назвать это физиологией, случайной и ничего не значащей, потому что никакого права искать там смысл у него не было. В груди стало тесно. Осколок вышел чисто. Харт положил его в лоток с таким спокойствием, будто внутри ничего не дернулось. - Готово, - сказал он. - Не двигай ногой. - Уже? - Рикошет повернул голову. Голос стал хриплее. - А я только настроился на страдания. - Устроишь их мне, когда начнешь ныть из-за запрета ходить. - Я не ною. Я харизматично выражаю несогласие. - Медицинская история будет знать правду. Харт промыл рану, проверил кровотечение, начал закрывать. Ланцет держал край, Светляк подавал, уже увереннее. Рикошет лежал на спине, одна рука за головой, другая на краю койки. Видимость расслабленности была такой наглой, что почти заслуживала уважения. - Ты сегодня рано, - сказал Рикошет. - Что? - Обычно к этому моменту ты уже обещаешь меня усыпить. - Сегодня ты потерял больше крови. Я добр. - Так вот как выглядит доброта. - Запомни. В следующий раз может не повезти. Рикошет смотрел на него. Не на рану, не на руки Ланцета, не на дроида. На Харта. Открыто. Слишком спокойно для человека, которому только что вытащили осколок из бедра. - Ты всегда запоминаешь, кто как реагирует, да? - спросил он. Харт закрепил внутренний слой повязки. - Это моя работа. - Кто врет про боль. Кто боится фиксаторов. Кто терпит до последнего. Кто шутит слишком много. - Последнее не требует хорошей памяти. Ты сам напоминаешь. Улыбка Рикошета стала мягче. От этого Харту стало хуже, чем от наглой. - Значит, я у тебя в отдельной категории. - Да. «Особо раздражающие, склонные к саморазрушению». - Звучит почти элитно. - Я могу сократить до «идиот». - Нет, первая версия теплее. Ланцет кашлянул так, будто подавился воздухом. Светляк старательно смотрел только на повязку. Скоба с соседнего ряда произнес: - В карте так и писать? - Напишешь - будешь сам объяснять Рексу, почему у нас новая классификация ARC, - сказал Харт. Рикошет прикрыл глаза на секунду. На виске выступил пот. Харт проверил показатели, нахмурился. - Стим уходит. Сейчас будет неприятнее. - У тебя редкий талант утешать. - Я не утешаю. Я предупреждаю. - А если я скажу, что мне правда больно? Харт посмотрел на него. Рикошет не улыбался. Совсем. Всего мгновение, но без улыбки лицо у него стало другим: не слабее, не мягче, а честнее. Тот же клонский профиль, та же челюсть, те же глаза, но без привычного шума вокруг. Харт увидел командира, который довел группу до корабля, сел на койку только после приказа, позволил разрезать поддоспешник и наконец на одну секунду перестал быть представлением для всех. - Тогда я скажу, что ты должен был сообщить раньше, - ответил Харт. - И дам обезболивание. - Без лекции? - С короткой лекцией. Я тоже человек. Рикошет рассмеялся, но смех быстро перешел в шипящий вдох. - Ладно, док. Больно. - Вот видишь, язык не отвалился. - Почти. - Я проверю позже. Харт ввел дозу. Не чрезмерную. Достаточную. Рикошет наблюдал за ним из-под опущенных ресниц, уже тяжелее, медленнее. Обезболивание размазывало боль, снимало острые края. Хорошо. Так он перестанет держать мышцы камнем и не порвет свежую обработку. - Полчаса здесь, потом в наблюдение, - сказал Харт. - Ходить только с разрешения. На совещание не пойдешь. Если Скайуокер спросит, я лично скажу ему, что ты временно прикреплен к койке медицинской угрозой. - Он скажет, что я нужен. - Я скажу, что мне тоже. В живом виде. Слова повисли. Харт услышал их уже после того, как произнес. Не романтические. Не мягкие. Медицинские. Самые обычные. Любой пациент был нужен живым. Любой брат. Любой солдат, которого еще можно было вернуть. В живом виде - это не признание, не нежность, не слабость. Рикошет смотрел на него так, будто все равно услышал больше. - Тогда прикрепляй, - сказал он тихо. - Раз тебе нужен живой. Ланцет снова кашлянул. На этот раз Харт точно знал: не от воздуха. - Ланцет, - сказал он, не глядя на ассистента, - у тебя внезапно появилось свободное время? - Никак нет. - Тогда найди себе занятие, пока я не нашел его за тебя. - Уже. Ланцет ушел к соседнему столу с редкой для него скоростью. Светляк забрал лоток и тоже исчез, будто вспомнил о важнейшей миссии у утилизатора. Скоба не исчез. Скоба был слишком полезным и слишком опытным, чтобы демонстрировать любопытство. Он просто остался у своей линии сортировки, но Харт был уверен: слышал все. Рикошет лежал на койке и выглядел почти довольным, хотя кожа у виска блестела от пота. - Ты доволен собой? - спросил Харт. - Я ранен. Мне нельзя задавать сложные вопросы. - Это был простой. - Тогда да. - Тебе надо меньше говорить. - Многие пытались. - Слабые люди. - А ты сильный? Харт поправил край повязки и заставил себя не смотреть выше, ниже, в сторону, куда не требовалось. Поддоспешник был разрезан, бедро открыто, кожа очищена от крови вокруг раны. Рикошет был пациентом. Точка. - Я начмед, - сказал он. - Это хуже. Рикошет улыбнулся уже соннее. - Заметил. Харт отступил от койки. Снял перчатки. Бросил в утилизатор. Надел новые, потому что руки вдруг показались слишком заметными даже самому себе. Дальше смена снова забрала его. Кремень отделался ушибом ребер и двумя ссадинами, которые стоило обработать скорее из уважения к инфекциям, чем к боли. Искра оказался с порезом ладони глубже, чем выглядело, и едва не устроил скандал из-за изъятого блока данных. Запал прислал по комлинку сообщение, что если его командир в медблоке, значит, операция прошла «нормально», и Харт ответил одним сухим приказом явиться на проверку ожогов, потому что в прошлый раз «нормально» у Запала означало расплавленный наплечник. Кикс пришел через час, уже без брони на предплечьях, с лицом человека, который успел побывать на поле, в ангаре, у Рекса и в споре с техниками, но все равно нашел время прийти в медблок и выглядеть недовольным. - Он опять у тебя? - спросил Кикс, кивая на Рикошета. - В отличие от некоторых, он хотя бы лег. - Это было больно слышать. - Надеюсь. Кикс подошел к койке Рикошета, посмотрел на повязку, на показатели, на бедро, на лицо пациента. - Сколько потерял? - Меньше, чем мог, больше, чем признает, - сказал Харт. Рикошет открыл один глаз. - У вас консилиум или клуб ненавистников моего героизма? - Это одно и то же, - ответил Кикс. - Вот и он туда же. Кикс хмыкнул, потом посмотрел на Харта. Взгляд стал внимательнее. - Ты когда ел? - Я задаю этот вопрос пациентам. - Ты не пациент. - Поэтому не обязан отвечать. - Значит, давно. Харт взял датапад и сделал отметку в карте Рикошета. - Если ты пришел обсудить мой рацион, я найду тебе работу. - Работа у меня есть. Я принес тебе троих ARC и предупреждение, что генерал через два часа захочет видеть Рикошета на разборе. - Генерал может хотеть что угодно. Рикошет приподнял голову. - Разбор важный. - Твоя рана тоже не декоративная. - Я могу сидеть. - Ты можешь молчать, но почему-то не делаешь. Кикс посмотрел на Рикошета. - Док прав. Ты выглядишь паршиво. - Я выгляжу загадочно. - Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит, если ты сядешь. Рикошет помолчал. Потом лег обратно. - Ненавижу медиков. - Взаимно, - сказали Харт и Кикс почти одновременно. На этот раз засмеялся даже Кремень. К концу второй половины смены Рикошета перевели в наблюдение. Он жаловался, торговался, пытался доказать, что койка в общем отсеке унижает его командирский статус, потом уснул на середине собственной фразы. Обезболивание, кровь, усталость и упрямство наконец сделали то, чего не смогли угрозы Харта. Спящий Рикошет был опаснее. Шутки исчезали. Улыбка сходила с лица. Оставался клон, мужчина, брат, командир, который пришел на своих ногах с осколком в бедре и ожогом на боку, потому что сначала вывел своих. Под ресницами лежала тень усталости. Рука, наконец отпустившая край одеяла, была расслаблена. Под повязкой на бедре медленно темнело пятно, не опасное, но требующее проверки. Поддоспешник вокруг раны был срезан, край термоодеяла прикрывал тело ровно настолько, насколько было нужно для тепла и достоинства пациента. Харт подошел проверить повязку. Он осторожно отогнул край одеяла, только до линии бинта, проверил, не пошла ли кровь сильнее, оценил цвет кожи вокруг, температуру, положение ноги. Все было нормально. Слишком нормально для того, чтобы держать взгляд только там, где положено, стало труднее. Рикошет во сне чуть сдвинул бедро. Ткань поддоспешника натянулась выше повязки, в складке у паха. Харт заметил движение, потому что должен был замечать любое движение пациента. Он заметил и другое: линию бедра, силу мышцы под кожей, темную ткань, скрывающую то, что его рука не имела права даже мысленно искать. Желание пришло не как удар. Оно пришло как жар под кожей, медленный и стыдный, тем хуже, что вокруг было тихо. Медблок дышал ровно. Раненые спали. Дроиды шептали манипуляторами. Где-то Скоба тихо ругался с системой учета коек. Кикс разговаривал с Ланцетом вполголоса. Никто не смотрел на Харта. А Харт смотрел на пациента. Он сразу накрыл Рикошета обратно. Слишком быстро. Почти резко. Рикошет не проснулся. Харт стоял рядом еще несколько секунд, чувствуя, как перчатки вдруг стали тесными. Потом развернулся и пошел к раковине. Включил воду. Вымыл руки. Хотя не было крови. Хотя проверка повязки была необходимой, правильной, профессиональной. Хотя он открыл ровно столько, сколько требовала работа, и закрыл сразу, как только работа закончилась. Кикс оказался рядом, когда Харт выключал воду. - С ним нормально? - Да. - С тобой? Харт снял перчатки и бросил их в утилизатор. - У меня нет осколка в бедре. - Это не ответ. - Это мой любимый ответ. Кикс посмотрел на него дольше обычного. Не как Рекс, не командирски. И не как Асока, слишком остро. Кикс смотрел как медик, который видел чужую усталость не хуже, чем кровотечение. - Ты злой уже не по графику. - Тогда составь график моей злости и передай Ланцету на подпись. - Я серьезно. - Я тоже. Мне нужен отчет по эвакуации, данные по стиму Рикошета и список тех, кто контактировал с технической пылью в коридоре. Если Искра притащил на себе что-то токсичное, я хочу узнать это раньше, чем он начнет светиться. Кикс немного помолчал. - Ладно. Но после смены ты уходишь. - После смены я допишу карты. - После смены ты уходишь, - повторил Кикс. - Ланцет закроет карты. Светляк проверит наблюдение. Я подменю, если надо. - Ты решил командовать моим медблоком? - Нет. Я решил, что если ты упадешь, тебя придется лечить мне. А я сегодня не в настроении. Харт хотел огрызнуться. Слова уже были готовы: про запястье Кикса, про его собственную привычку работать до трясущихся рук, про то, что полевые медики не имеют морального права говорить начмеду о сне. Но за спиной Рикошет тихо выдохнул во сне, и Харт вдруг понял, что ему нужно уйти. Не потому, что Кикс прав. Не только поэтому. Нужно уйти до того, как собственная кожа начнет мешать работе. - Два часа, - сказал он. - Один. - Кикс. - Полтора. - Ты торгуешься хуже Рекса. - Зато чаще выигрываю. Харт посмотрел на него. Кикс выдержал взгляд. Упрямый, усталый, слишком похожий на него самого в худших местах. - Полтора, - сказал Харт. - Если Нокс не даст температуру и Рикошет не начнет кровить. - Если начнет, я позову. - Ты позовешь сразу. - Я позову сразу. Этого хватило. Полтора часа растянулись почти на три. Так всегда было с медблоком. Уход существовал в теории, как идеальная стерильная схема на учебном датападе. На практике кто-то просыпался в панике, кто-то пытался встать, у кого-то поднималась температура, меддроид выдавал тревогу из-за сбившегося датчика, а Светляк слишком долго смотрел на показатели, не решаясь позвать старшего. Харт переходил от койки к койке, поправлял, ругался, назначал, отменял, проверял. Тело стало тяжелым, голова - пустой по краям, но руки все еще работали. Они всегда работали. Рикошет проснулся ближе к концу третьего часа. - Я жив? - спросил он хрипло. Харт, стоявший у соседнего стола, не повернулся. - К сожалению для дисциплины. - Значит, ты скучал. - Я наслаждался тишиной. - Жестоко. - Ты спал. Тебе было все равно. - А ты смотрел? Харт все-таки повернул голову. Рикошет лежал на спине, бледный, сонный, с растрепанными волосами и повязкой на бедре, которая держалась нормально. Улыбка была медленной, еще не полностью вернувшейся. Голос - ниже обычного. Обезболивание смягчило края, и от этого каждое слово звучало опаснее, чем должно. - Я проверял повязку, - сказал Харт. - Конечно. - Ты пациент. - Конечно. Слова были одинаковыми. Тон - нет. Харт подошел к койке. Не подойти было бы странно. Подойти было работой. Он проверил показатели на панели, затем повязку, не открывая больше, чем нужно. Пальцы в перчатках легли рядом с краем бинта, на секунду прижали, оценили сухость, температуру, плотность. Рикошет смотрел на его руку. - У тебя руки всегда такие уверенные? Харт не поднял глаз. - Когда пациент не дергается. - А когда дергается? - Тогда я становлюсь убедительнее. - Верю. В голосе Рикошета что-то было. Или Харт хотел, чтобы было. Эта мысль оказалась настолько отвратительной, что он сильнее прижал край бинта. Рикошет втянул воздух. Харт сразу отпустил. - Больно? - Да, но я готов простить, если это было из ревности к повязке. - Это было из желания проверить, не началось ли кровотечение. - А ревность? - У тебя обезболивание слишком хорошо работает. - Значит, можно еще? - Нет. - Я про разговор. - Тоже нет. Рикошет улыбнулся. Харт сделал отметку в карте и отступил. Теперь точно нужно было уйти. Не из медблока вообще - из этой зоны, от этой койки, от этого голоса, от этого тепла под стерильным светом. - Кикс, - позвал он. - Здесь, - отозвался тот от дальнего стола. - Рикошет стабилен. Повязка чистая. Проверка через сорок минут. Если попытается встать, разрешаю оскорблять его командирские качества. - Принято. Рикошет приподнял бровь. - Док, ты бросаешь меня на произвол Кикса? - Он менее впечатлителен к твоим страданиям. - А ты впечатлителен? Харт посмотрел на него. Рикошет улыбался. Бледный, раненый, уставший, слишком довольный тем, что все еще может цеплять словами. - Я раздражителен, - сказал Харт. - Не путай. - Буду стараться. - Старайся молча. Он ушел, пока мог. Санитарная ниша закрылась за ним с тихим щелчком. Харт стоял несколько секунд, не включая свет на полную мощность. Хватило аварийной полосы над зеркалом. Она резала лицо пополам: скулы, тень под глазами, плотно сжатый рот. Форма пахла медблоком. Перчатки он снял еще у выхода, но руки все равно казались покрытыми чужим теплом. Он положил датапад на полку. Расстегнул ворот. Потом остановился, упершись ладонями в край раковины. Вода еще не текла. Он мог просто умыться. Мог лечь. Мог вернуться и проверить Рикошета через сорок минут лично, хотя это было бы глупо, потому что Кикс справится. Мог занять руки отчетами, инструментами, стерильными комплектами, чем угодно, что имело форму обязанности. Тело уже решило иначе. Не мгновенно и не грубо. Хуже: постепенно, неотвратимо. Напряжение, которое он держал с момента, когда увидел Рикошета в дверях с кровью на бедре, теперь расправлялось внутри. Оно возвращало ему каждую деталь, которую он запретил себе трогать. Разрезанный поддоспешник. Напряженную мышцу под ладонью. Темную ткань у паха. Взгляд Рикошета на его руки. Голос: «Раз тебе нужен живой». Сонное, почти ленивое: «А ты смотрел?» Харт включил воду. Потом выключил. Слишком рано прятаться за шумом. Он поднял глаза на зеркало и тихо сказал: - Пациент. Слово прозвучало правильно. Сухо. Четко. Достаточно громко, чтобы воздух в тесной нише принял его как факт. Рикошет был пациентом. Раненым. Под обезболиванием. Под его ответственностью. Доверившим ему рану, бедро, боль, временную слабость. Все, что произошло в медблоке, было работой. Харт перебрал в памяти каждое движение у койки и не нашел действия, за которое можно было бы отстранить медика. Только взгляд. Только тело, которое ответило позже, когда пациент уже не был рядом. Собственное тело не интересовалось формулировками. Он снял верх формы. Аккуратно, слишком аккуратно. Положил на полку. Снял нижний слой, расстегнул пояс, потом замер, чувствуя, как член уже тяжелый под тканью, как кровь стучит ниже живота, как стыд приходит раньше прикосновения. Он задержал руки на поясе, проверяя, хватит ли злости удержаться. Не хватило. Здесь не было пациента. Не было чужого тела. Не было беспомощности. Только он сам, тесная ниша, горячая кожа и желание, которое возвращалось к нему после каждой смены, как долг без срока. Он стянул оставшуюся одежду и встал под душ. Горячая вода ударила по плечам. Харт запрокинул голову и зажмурился. Первые секунды он просто позволил воде стекать по груди, животу, бедрам. Тело вздрогнуло от тепла. Член дернулся, тяжелый, требовательный, настолько очевидный, что злость стала почти спасением. - Доволен? - выдохнул он себе под нос. Ответа не было. Только вода, дыхание и корабельный гул за стеной. Он взял себя в руку. На этот раз тело отозвалось сразу. Без долгого сопротивления, без попытки сделать вид, что это можно переждать. Ладонь сомкнулась вокруг члена, и Харт резко вдохнул, упираясь второй рукой в стену. Движение сначала вышло слишком сильным. Он сам себя почти наказал этим нажимом, но боль не погасила возбуждение. Только сделала его плотнее, грубее, ближе к поверхности. Он замедлился. Провел ладонью от основания к головке, задержался, большим пальцем размазал выступившую влагу, и тело дернулось так откровенно, что Харт стиснул зубы. Перед глазами вспыхнуло бедро Рикошета под стерильным светом. Не рана. Не кровь. Линия мышцы, уходящая под ткань. Пах, который он не имел права видеть иначе, чем в рамках осмотра. Голос Рикошета, сонный после обезболивания. Рот с трещиной на губе. Улыбка, слишком живая для человека, которому только что достали осколок. Харт задвигал рукой ровнее. Вода шумела. Капли били по затылку, скатывались по спине. Он стоял, широко расставив ноги, одной рукой держась за стену, другой работая на себе, и с каждой секундой становилось труднее удерживать внутри только свое тело. Воображение подсовывало то, чего не было и не должно было быть: Рикошет не на койке, не под обезболиванием, не пациент. Рикошет рядом, стоящий слишком близко, уже без брони и без крови. Рикошет, который смотрит на его руку и не шутит. Рикошет, который сам говорит «да», хотя Харт еще не знал, как вообще такое можно выдержать. Он сильнее сжал член. Стон сорвался низко, глухо, и Харт сразу уткнулся лбом в мокрую стену. Нельзя было шуметь. Не потому что кто-то услышит именно это, а потому что звук делал происходящее слишком настоящим. Пока все оставалось в дыхании, в воде, в движении руки, он мог потом назвать это разрядкой после смены. Технической необходимостью живого тела. Сбоем, который он убрал сам, не принеся его в медблок. Но тело не хотело быть техническим. Оно хотело. Харт двигал рукой быстрее. Кожа под ладонью стала скользкой от воды и собственной влаги. Напряжение собиралось у основания позвоночника, внизу живота, в бедрах. Он изменил угол, провел большим пальцем по головке, потом снова сжал ниже, выстраивая ритм уже не как наказание, а как путь к концу. Чем быстрее он закончит, тем быстрее сможет дышать. Чем быстрее дойдет до разрядки, тем быстрее сможет снова стать человеком, который не думает о пахе пациента под срезанным поддоспешником. Рикошет в его голове тихо смеялся. Не как пациент. Не как раненый. Как тот, кто стоял слишком близко у края чужого запрета. Харт застонал снова, на этот раз не сумев полностью удержать звук. Бедра подались вперед сами, навстречу собственной руке. Он сжал зубы, довел движение до короткого, жесткого ритма. Перед глазами смешались вода, стерильный свет, разрезанная ткань, пальцы Рикошета на краю койки, его голос: «А ты сильный?» Харт хотел ответить да. Хотел доказать это хотя бы самому себе. Сильный не тот, кто не хочет. Сильный тот, кто не берет. Эта мысль ударила вместе с оргазмом. Его скрутило. Рука дернулась, удерживая член, пока сперма горячими толчками выходила на пальцы и смывалась водой почти сразу. Харт зажал рот предплечьем, чтобы не выдохнуть имя. Не потому что имя было на языке. Потому что могло оказаться там, если дать себе хоть чуть-чуть свободы. Тело пульсировало в ладони, бедра еще двигались коротко, уже без контроля, выжимая последние волны удовольствия, от которого стало темно за закрытыми веками. Потом все отпустило. Разрядка не принесла ни мягкости, ни красоты - только слабость в коленях, мокрую ладонь, тяжелое дыхание и знакомую пустоту, которая всегда приходила после. Вода продолжала литься, будто ничего не произошло. Она уносила следы быстрее, чем Харт успевал на них смотреть. Он медленно разжал пальцы. Некоторое время стоял так, не двигаясь. Член постепенно смягчался, тело возвращалось к себе, а вместе с ним возвращалось все остальное: медблок, койки, Рикошет под обезболиванием, Кикс на смене, повязка через сорок минут, осколок в лотке, собственная рука у чужого бедра. Харт взял гель. Намылил ладони. Смыл. Намылил снова. Пальцы, запястья, под ногтями. Слишком тщательно. Слишком долго. Кожа покраснела, но он продолжал, пока дыхание не стало ровнее. Он не нарушил. Слова не дали облегчения. Только порядок. Все, что случилось у койки Рикошета, было работой. Все, что случилось здесь, случилось с ним одним, после смены, в закрытой санитарной нише, под водой, которая смыла следы быстрее, чем совесть успела назвать это грязью. Харт выключил душ. Тишина стала густой. Он вытерся, оделся в чистую форму, застегнул ворот, проверил рукава. В зеркале лицо снова было собранным. Усталое, да. Бледное. Но надежное. То самое лицо, которому раненый брат позволит разрезать поддоспешник, потому что иначе нельзя. То самое, которому Рекс доверит генерала, Кикс - поле после эвакуации, Светляк - вопрос, на который боится ответить сам. Комлинк мигнул. Харт взял его сразу. - Харт. - Рикошет стабилен, - сказал Кикс. - Повязка чистая. Температуры нет. Он проснулся и просит передать, что если ты не придешь лично, он начнет скучать демонстративно. Харт закрыл глаза на секунду. - Скажи ему, что демонстративная скука лечится седацией. - Я так и думал. - Кикс. - Что? Харт посмотрел на свои руки. Чистые. Сухие. Немного красные. - Если будет кровить - сразу зови. На другом конце стало чуть тише. - Позову. - Не жди. - Харт, я позову. Он отключил связь. Несколько секунд стоял у двери, прежде чем открыть ее. Потом вышел в коридор и направился обратно к медблоку. Шаги получались ровными. Голос, когда понадобится, тоже будет ровным. Он проверит повязку Рикошета, если Кикс позовет. Отругает, если тот попытается встать. Подпишет перевод Искры на легкий режим. Заставит Кремня не возвращаться к тренировкам до повторной проверки ребер. Разберется с отчетом о стиме и с тем, почему ARC-крыло считает медблок продолжением ангара. Все будет как должно. У дверей медблока Харт остановился только на один вдох. Внутри были братья. Живые. Раненые. Доверенные ему. Он вошел с чистыми руками.