Стерильная зона

Первый сигнал пришел не с криком. Комлинк на центральной стойке коротко щелкнул, выдал полосу помех, потом голос Кикса прорезал медблок хрипло и ровно: - Первая эвакуационная волна через четыре минуты. Трое средних, один тяжелый, двое на ногах, но их все равно надо смотреть. Ожоги, осколки, сдавливание. ARC-группа вышла. Станция наша. Светляк замер у тележки с антиожоговыми пакетами. Харт поднял глаза от панели коек. - Дышат? На той стороне связи что-то грохнуло. Кикс выругался коротко, не в канал, а кому-то рядом. - Все, кого везу, дышат. Дальше сам увидишь. Связь оборвалась. Медблок в ту же секунду перестал быть подготовленным местом и стал живым. Скоба уже стоял у входа, вытягивая на панель сортировочную сетку. Ланцет проверил фиксаторы на первой операционной, щелкнул зажимами и посмотрел на Харта. Светляк сделал шаг не туда, поймал взгляд Харта и резко развернулся к нужной тележке. - Светляк, ожоговый набор у дверей, не в операционной. Сначала входящая сортировка. - Есть. - Ланцет, тяжелый сразу на второй стол, если Кикс не переоценил. - Кикс не переоценивает, - сказал Ланцет. - Поэтому сразу на второй. Скоба не обернулся. - Три капсулы свободны. Четвертую освободили, Тессер орет, но температура нормальная. - Пусть орет. Если встал - обратно на койку. Если спорит - седатив без героизма. - Он скажет, что это злоупотребление властью. - Передай, что властью я еще не начинал злоупотреблять. Двери раскрылись до конца. Война вошла в медблок запахом разогретого металла, крови и пыли из старых шахт. Первыми вкатили носилки с бойцом из основной группы. Правая сторона брони была в черных следах, под ребрами краснела перевязка, пропитанная слишком быстро. Кикс шел рядом, одной рукой удерживая пакет с плазмой, другой придерживая ремень носилок, потому что пол под ними дергался от скорости. На лице у него была та сухая злость, которую Харт видел у полевых медиков после плохих коридоров отхода. - Осколок под ребро, давление падает, временно держу, - сказал Кикс. - Зрачки ровные, сознание плавало. - Ланцет, второй стол, - сказал Харт. - Скоба, следующий. Вторые носилки: ожоги по руке и шее, броня снята наспех, кожа вздулась у края поддоспешника. Боец пытался подняться, пока два брата ругали его одновременно. - Сам дойду, док! - Ты дойдешь только до пола, - сказал Харт, не останавливаясь. - Светляк, охлаждение, обезболивание, оценка глубины. Если начнет вставать - фиксатор. Третий вошел сам, но держался за плечо так, будто рука была чужой. Четвертого вел Рекс. У капитана на броне были новые царапины, на скуле рассечена кожа, но взгляд оставался ровным. Тот, кого он держал, хромал и матерился сквозь зубы. - Основная группа, - сказал Рекс. - Нижний док оказался грязнее, чем обещала разведка. - Разведка редко обещает медблоку приятное, - ответил Харт. - Сами? - Потом. - Это не ответ. - После них, - сказал Рекс уже тверже. Харт посмотрел на рассеченную скулу, на то, как капитан чуть ниже обычного держал левое плечо, и решил не тратить спор сейчас. Рекс хотя бы стоял ровно и не оставлял на полу капель крови. - Скоба, Рекса в желтую очередь. Не выпускать. - Есть. Рекс коротко посмотрел на Скобу. Скоба не дрогнул. - Приказ начмеда, капитан. - Знаю, - сказал Рекс и помог раненому сесть. Потом вошел Энакин. Конечно, пешком. Конечно, с видом, будто прожженный край рукава, новая полоса ожога на предплечье и кровь на виске были украшениями после удачной операции. Асока была с ним, пыльная, с небольшой ссадиной на щеке и слишком яркими глазами. Она выглядела целой настолько, насколько падаваны Скайуокера вообще умели выглядеть целыми после выполнения плана Скайуокера. Харт показал на свободную кушетку, даже не давая генералу открыть рот. - Садитесь. - Харт, там еще ARC-группа. - Я вижу, что вы уже решили не быть первым разумным пациентом в истории Ордена. Садитесь, пока я добрый. Асока фыркнула. Энакин посмотрел на нее. - Не помогай ему. - Я не помогаю. Я учусь. - Ты тоже садишься, - сказал Харт. Улыбка Асоки погасла ровно настолько, чтобы стать виноватой. - Я нормально. - Все, кто произнес эту фразу за последние два часа, уже на койках или ждут своей очереди. Рекс, проходя мимо, сухо сказал: - Садись, командир. Асока села. Недовольно, но села. Маленькая победа дисциплины над скайуокеровской педагогикой. Харт успел только бросить взгляд на ее ссадину, когда двери раскрылись снова. ARC-группа вошла не строем. Кремень шел первым, поддерживая Канала за локоть. На броне Кремня темнел след удара, но двигался он устойчиво. Канал был бледнее обычного, слишком сосредоточен на том, чтобы ставить ноги ровно. Тихий вошел следом, прижимая руку к боку; кровь проступала между пальцами, но взгляд уже искал свободную стену, угол, выход, укрытие. Искра тащил контейнер с чем-то техническим, пока Кикс сзади рявкнул на него так, что даже меддроид у стены повернул голову. - Брось железо, пока я не вживил его тебе в спину! Искра поставил контейнер на пол. - Это ядро фильтра, оно ценное. - У тебя ладонь снова открылась, - сказал Харт. Искра посмотрел на свою руку с удивлением человека, который только что обнаружил измену собственного тела. - Немного. - Ланцет, если он еще раз скажет «немного», проверь ему слух. - С удовольствием, - ответил Ланцет из операционной. И только потом вошел Рикошет. Он шел сам. Это было первым плохим признаком, потому что Рикошет, способный идти сам, обычно считал себя достаточно здоровым, чтобы спорить. Левая пластина на бедре была погнута у края, поддоспешник разрезан выше колена, на боку чернел след ожога. Правое плечо держалось чуть выше левого, как у бойцов, которые пытаются спрятать боль под привычной осанкой. Шлем он нес под мышкой. На лице пыль, на губе новая трещина, у виска тонкая кровь уже подсохла темной дорожкой. Улыбка появилась почти сразу. - Док, прежде чем ты скажешь что-нибудь ласковое, станция наша, группа цела, и я почти принес себя целиком. Харт почувствовал, как сжались пальцы. Не сейчас. Не с ним. Не перед входом, где еще стояли раненые. - Скоба, ARC-группа в отдельную линию. Канал - нейрооценка, Искра - ладонь и ожоги, Тихий - бок, Кремень - удар грудной клетки. Рикошет - ко мне. Рикошет поднял брови. - Сразу к старшему? Я польщен. - Ты командир группы, условно допущенный после свежего ранения и вернувшийся с погнутой пластиной на том же бедре. Ты не польщен. Ты обречен. - Звучит почти привычно. - На стол. Рикошет открыл рот. Харт посмотрел на него. Рикошет закрыл рот и пошел. Скоба уже распределял остальных. Канал сел без спора, что было плохим знаком. Искра пытался объяснить Светляку, что ладонь открылась только потому, что он спас фильтр, и Светляк впервые в жизни выглядел готовым ударить пациента стерильным пакетом. Тихий молча лег на боковую кушетку и позволил Киксу снять часть брони. Кремень стоял, пока Харт не повернул голову. - Кремень. Тот сел. Харт отметил это краем взгляда и вернулся к Рикошету. - Броню снять до пояса. - Прямо здесь? - Тебе нужен парадный отсек и почетный караул? - Я хотел уточнить уровень гостеприимства. - Уровень - медицинский. Снимай. Рикошет поставил шлем на край стола и начал расстегивать крепления. Пальцы двигались достаточно ловко, но на одном замке у правого плеча задержались. Харт не стал ждать, пока тот превратит боль в шутку. Он надел перчатки, подошел ближе и сам отстегнул поврежденный фиксатор. Рикошет на секунду замолчал. Броня мешала, крепление заело после удара, и Харт сделал то, что сделал бы с любым бойцом: снял пластину, не задерживая руки там, где не требовалось. Перчатки скользнули по пластику, потом по краю поддоспешника. Все оставалось в пределах работы. Харт снял плечевую пластину и положил на лоток. - Боль по шкале? - Если скажу «красивая», ты ударишь? - Если скажешь не цифру, я попрошу Кикса. - Пять. На вдохе шесть. - Уже лучше. - Твои угрозы развивают честность. - Твои ранения развивают мой список угроз. Рикошет тихо хмыкнул. Потом поморщился, когда Харт провел диагностическим сенсором вдоль ребер. - Вот здесь? - Там. - Вдох. Рикошет вдохнул. Плохо. Не провально, но плохо. Межреберные мышцы отвечали болью, ожог на боку поверхностный, под ним ушиб от удара об край шахтенной балки или внутренней переборки. Ребра целы, трещины не видно. Хорошо. Бедро еще не проверено. Плохо. - Плечо вывихнуло? - Нет. Ударило о стенку, когда мост ушел под ногами. - Мост ушел, - повторил Харт. - Немного. - Это слово сегодня запрещено. - Мост ушел не полностью. - Лучше не стало. Харт разрезал поврежденный край поддоспешника у бока. Ткань сопротивлялась, потом открылась, обнажая кожу с черной полосой ожога и красным раздражением вокруг. Рикошет молчал, только пальцы на краю стола чуть сильнее сжали металл. Медицинский свет делал всех одинаково честными. Под ним не было ни героического выхода из шахты, ни взятой станции, ни дерзкого «станция наша». Было тело, у которого закончился бой и началась цена. Кожа, дыхание, мышца, ожог, кровь у виска, темная полоса грязи у шеи. Тот же клонский корпус, что у остальных, та же основа, тот же военный выпуск, та же плотная сила под кожей. И все равно Харт узнавал его слишком быстро: по тому, как Рикошет старался держать плечи свободно, по шраму у губы, по смешку на вдохе, по упрямому желанию первым спросить не о себе. - Остальные? - спросил Рикошет. Харт не поднял головы. - Канал в сознании, но у него снова признаки перегруза после помех. Искра потерял право держать ценные железки до конца цикла. Тихий молчит, значит, либо терпимо, либо он Тихий. Кремень сел, что уже подвиг. - Запал будет беситься, что не пошел. - Запал будет беситься на своей койке под наблюдением, если хочет сохранить кожу на руке. Рикошет выдохнул. На этот раз почти смехом. - Ты страшный человек, Харт. - Я добрый. Страшным я стану, если ты продолжишь отвлекать меня от ожога. - Разве я отвлекаю? - Да. Харт прижал к ожогу обработанную салфетку. Рикошет дернулся, но не отстранился. - Сейчас обезболю. - Я держу. - Я не спрашивал, держишь ли ты. Я сообщил, что обезболю. Он ввел местное обезболивание, проверил реакцию, дождался, пока напряжение в боку под рукой уйдет. Потом обработал ожог. Рикошет повернул голову к потолку, и линия шеи открылась под светом: кожа у края воротника влажная от пота, под челюстью пыль, на шее небольшая ссадина. Харт заметил ее и занес в порядок осмотра. Очистить позже. Проверить отек. Отметить в карте. Этого хватало. - Старое бедро, - сказал он. Рикошет опустил взгляд. - Работает. - Ты опять используешь не медицинские термины. - Бежал, прыгал, висел на тросе, падал на мост, не умер. - Сейчас я начну скучать по «работает». Харт перешел к ноге. Рикошет откинулся на локти, чтобы было удобнее снять поврежденную пластину. Это движение открыло живот под разрезанным и частично отведенным поддоспешником: напряженные мышцы, след пыли, небольшую царапину над тазовой костью. Ниже ткань сидела плотно, темная, местами мокрая от пота после боя и температуры шахты. Край поврежденной пластины у бедра смял ткань, потянул ее ниже обычного, и взгляд Харта на долю вдоха зацепился за линию паха под поддоспешником. Достаточно, чтобы он это заметил. Достаточно, чтобы разозлиться на себя. Он видел тела братьев постоянно. Без брони, в поддоспешниках, под руками, под сенсором, под кровью. Медик не имел права пугаться тела. Медик не имел права делать вид, что тело начинается только там, где удобно. Паховая зона была частью травмы, частью артерий, мышц, нервов, риска внутреннего кровотечения, последствий удара. Все это Харт знал так же точно, как расположение инструментов на операционном столе. И все равно в груди стало тесно. Не от крови. Не от страха за старый шов. От того, что ткань обтягивала живое мужское тело, от того, что Рикошет был слишком близко, слишком открыт, слишком доверен его рукам. От того, что перчатки отделяли кожу Харта от кожи пациента тонким стерильным слоем, но не отделяли взгляд от желания. Харт заставил себя поднять глаза к поврежденной пластине. - Ногу выпрями. Голос вышел ровным. Хорошо. Рикошет послушался. Правая рука все еще упиралась в стол, левая придерживала край поддоспешника, чтобы ткань не мешала. Никакой неловкости. Никакого знания того, что у Харта внутри что-то сжалось и стало горячим, злым, постыдным. Для Рикошета это был осмотр. Для медблока - работа. Для Харта должно было быть тем же. Он снял пластину. Под ней синяк уже наливался темным по внешней стороне бедра. Старый след раны выдержал, шовная линия не разошлась, но вокруг было припухание от удара. Харт провел пальцами в перчатках по краю повреждения, нажал, проверяя глубину. Рикошет втянул воздух. - Здесь? - Да. Но шов цел. - Это я решу. - Док, я видел свое бедро. - Поздравляю. Теперь его видел специалист. Контрольное сканирование подтвердило: глубокий ушиб, без разрыва мышцы, без кровотечения. Нагрузка нежелательна минимум сутки. Рикошет, конечно, попытается превратить сутки в два часа. Харт уже знал выражение лица, с которым тот это сделает. - На наблюдение до следующего цикла, - сказал он. - Я могу ходить. - Я тоже могу нажать здесь сильнее. Не будем использовать все возможности тела. Рикошет посмотрел на него, потом медленно улыбнулся. - Это было почти философски. - Это было предупреждение. - Я услышал. - Нет, ты запомнил интонацию и решил, что сможешь выкрутиться позже. Услышишь ты, когда я поставлю ограничение в карту и передам Рексу. Улыбка стала шире. - Жестоко. - Медицински. - Знаешь, если бы ты так не смотрел, я бы решил, что ты меня любишь только за возможность портить мне жизнь. Рука Харта замерла на долю секунды. Не на теле. На лотке, где он брал регенерационную повязку. Достаточно далеко, чтобы никто не заметил. Или почти никто. Он не посмотрел на Рикошета сразу. Сначала расправил повязку. Проверил край. Приложил к бедру. Зафиксировал. - Я не смотрю, - сказал он. - Смотришь. Как меддроид перед списанием. - Ты очень стараешься приблизить это списание. Рикошет тихо рассмеялся, потом опять поморщился из-за бока. - Не смеши себя, - сказал Харт. - Тебе больно. - Ты заботишься. - Я работаю. - У тебя работа такая - заботиться. Харт закрепил повязку чуть резче, чем требовалось. Рикошет дернулся, но не пожаловался. - Моя работа - вернуть тебя в строй пригодным, а не бодрым на вид. - А если я хочу быть пригодным и бодрым? - Тогда начни с молчания. Рикошет закрыл рот демонстративно. На три секунды. Харт повернулся к панели. - Меддроид, контрольное сканирование ребер, плеча, бедра. Сравнить с допуском до выхода. Меддроид подъехал ближе. - Сравнение запущено. Предварительное заключение: пациент демонстрирует типичное для ARC-состава пренебрежение к сохранности тканей. Рикошет приподнял голову. - Даже дроид против меня? - Дроид объективен, - сказал Харт. - Дроид занудный. - Поэтому он мне нравится. - У тебя опасный вкус. Харт почувствовал, как фраза задела ту же горячую, непригодную для медблока часть внутри. Опасный вкус. Если бы Рикошет знал, как близко попал, он бы не улыбался так спокойно. Или улыбался бы. Харт не имел права узнавать. Он отвернулся к ране у виска. - Голову поверни. Рикошет повернул. Рассечение было неглубоким. Крови больше, чем повреждения. Харт очистил кожу, убрал пыль, провел пальцами по линии у виска, проверяя отек. Лицо Рикошета оказалось совсем близко. Шрам у губы, новая трещина, темные глаза, смотрящие чуть сбоку, потому что полностью повернуть голову мешала рука Харта. - Сотрясение? - спросил Харт. - Нет. - Симптомы. - Не мутит. Свет не режет. Двоения нет. Тебя вижу в одном экземпляре. - Жаль. Второй экземпляр сразу отправил бы тебя на койку. - Один ты и так справляешься. Харт обработал рассечение. - Не флиртуй с медиком, когда он держит антисептик. Рикошет затих. Это было хуже любой шутки. Харт сам понял, что сказал, только после того, как слова уже легли между ними. В медблоке вокруг продолжалась работа: Кикс ругался с Тихим за попытку зажать бок вместо нормальной обработки; Светляк требовал у Искры показать ладонь полностью; Асока спорила с Энакином на соседней кушетке, а Рекс сухо вмешивался. Шум держал сцену в обычности. Но у диагностического стола стало тесно. Рикошет посмотрел на него внимательнее. Не весело. Не насмешливо. Фраза, которая раньше была бы просто частью игры, вдруг зацепила что-то настоящее. Харт сделал то, что умел лучше всего: вернул голос в холод. - Рассечение чистое. Закрою клеем, шов не нужен. - Харт. - Не двигайся. - Я не двигался. - Значит, продолжай. Он нанес клей, накрыл тонкой защитной полосой, проверил край. Руки в перчатках работали без дрожи. Харт знал эти руки. Верил им больше, чем любой другой части себя. Они могли держать артерию, ставить зажим, промывать ожог, зашивать, фиксировать, возвращать. Они не брали. Они не просили. Они не выдавали. Перчатки спасали. Не пациента. Пациенту нужны были обработка, обезболивание, повязка, наблюдение. Перчатки спасали Харта от того, что под кожей у него поднималось всякий раз, когда Рикошет оказывался слишком близко и слишком живым. - Готово, - сказал он. Рикошет сел чуть ровнее. Харт заметил, как тот все же бережет бок. Хорошо. Значит, боль достаточно честная, чтобы удержать его от немедленного побега. - Ограничения, - сказал Харт. - До следующего цикла: наблюдение. Никаких тренировок, никаких проверок снаряжения на себе, никаких «я только посмотрю». Ходить можно только до санитарного отсека и обратно, и если я увижу, что ты пользуешься этим как маршрутом для инспекции крыла, я поставлю дежурного у двери. - Кремень предаст меня первым. - Значит, у него есть мозг. - У всех моих есть мозг. - Поэтому они выжили, несмотря на тебя. Рикошет улыбнулся уже по-настоящему. Тепло. Устало. Слишком близко к благодарности, но не благодарность. Харту стало не по себе. - Они выжили, потому что ты заставил нас тащить эти микрожгуты, - сказал Рикошет. - Тихому они пригодились. Канал бы спорил, но сейчас он занят тем, что делает вид, будто не видит два потолка. Харт повернул голову. Канал действительно сидел слишком неподвижно. Скоба уже поставил его в очередь на нейронаблюдение, но Харт отметил повторную проверку через десять минут. - Значит, ты признаешь, что медблок иногда думает быстрее ARC? - Я признаю, что медблок страшнее сепов. - Правильный вывод. Рикошет опустил взгляд на повязку у бедра. - Серьезно, док. Твой набор сработал. Харт снял испачканные перчатки и бросил их в утилизатор. - Набор сработал, потому что вы им воспользовались. - Мы не совсем идиоты. - Это будет написано в отчете? - Мелким шрифтом. В другой части медблока Энакин попытался встать. Харт даже не повернулся полностью. - Генерал. - Я только к Рексу. - Вы только на кушетку обратно. - Харт, операция закончена. - Для вас, возможно. Для меня она закончится, когда все, кто участвовал в вашем плане, перестанут кровить, хромать или доказывать, что боль - это политическое мнение. Асока сидела рядом, пока Светляк обрабатывал ей ссадину. Она с явным усилием не улыбалась. Энакин вздохнул и сел обратно. Рикошет тихо сказал: - Вот за это мы тебя и боимся. Харт посмотрел на него. - Ты лично недостаточно. - Я работаю над собой. - Работай лежа. - Есть, док. Он лег обратно, но глаза остались открытыми. Харт проверил закрепление повязки, занес ограничения в карту, отправил копию Рексу и Киксу. Рикошет увидел движение пальцев по датападу. - Сразу капитану? - Сразу капитану. - Беспощадно. - Эффективно. - А Киксу? - Киксу тоже. - Док, я же ранен. - Именно поэтому у тебя меньше шансов сбежать. - Ты пользуешься моей слабостью. Харт посмотрел ему прямо в лицо. Фраза была шуткой. Конечно, шуткой. Рикошет говорил так же легко, как всегда, с тем самым поворотом голоса, который превращал боль в шум и страх в дерзость. Но Харт почувствовал, как внутри резко похолодело. Пользуешься. Слабостью. Слова не подходили к тому, что происходило. Харт ничего не сделал, кроме обработки ран, проверки допуска, ограничений и приказа лежать. Он знал это. Его руки знали это. Карта знала это. Медблок вокруг знал это, если бы кто-то вообще смотрел. Но тело помнило, куда упал взгляд. Память кожи под перчатками помнила тепло бедра. Желание помнило то, чего не должно было хотеть. Харт наклонился ближе, чтобы голос не ушел дальше диагностического стола. - Никогда не шути так в медблоке. Рикошет перестал улыбаться. В эту секунду Харт почти пожалел, что сказал. Но граница была важнее неловкости. - Я понял, - сказал Рикошет тише. Харт хотел отвернуться, но заставил себя закончить как врач. - Ты пациент. Раненый. Под моими ограничениями. Если я говорю «лежать», ты лежишь. Не потому, что слабый. Потому что я отвечаю за то, чтобы завтра ты смог встать без осложнений. Рикошет кивнул. Без шутки. - Понял, Харт. Извини. Извини. Харт не знал, что делать с этим словом, когда оно приходило так быстро и так честно. Проще было, когда Рикошет отбивался смехом. Проще было злиться. Проще было лечить идиота, который сам лез под огонь, чем мужчину, который мог услышать границу и не превратить ее в бой. - Принято, - сказал Харт. Он отошел первым, потому что у него были другие пациенты и потому что оставаться рядом стало опаснее. Тихий получил обработку бока и запрет на стрельбище на два цикла. Канал получил наблюдение и темную повязку на глаза на час, чтобы перестал «просто проверять свет». Искра лишился фильтра, контейнера и права спорить со Светляком, пока ладонь не закрыли регенерационной пленкой. Кремень отделался ушибом грудной клетки и молчал так убедительно, что Харт поверил ему только после второго сканирования. Рекс позволил обработать скулу и плечо без лишней драмы, что Харт мысленно записал как редкое чудо. Асока получила ссадину, легкий ушиб ребер и приказ не тренироваться до следующего утра. Энакин получил повязку, ожоговый гель и взгляд Харта, после которого даже он решил не спорить о «мелочи». Медблок постепенно выровнялся. Первая волна стала картами, койками, повязками, капсулами, дозировками, повторными осмотрами. Война осела на полу в виде грязных следов, в контейнерах с разрезанным поддоспешником, на использованных салфетках, в утилизаторе с перчатками. Станция была взята. Конвойный маршрут станет безопаснее. Отчеты наверху будут говорить о точности ARC-группы, скорости основной атаки, успешном захвате ядра наведения и минимальных потерях. Минимальные потери лежали на койках и пытались шутить. Кикс нашел Харта у панели спустя два часа, когда тяжелый после осколка уже вышел из операционной в стабильном состоянии, а Ланцет наконец перестал выглядеть так, будто хочет пришить кому-нибудь здравый смысл. - Ты ел? - спросил Кикс. Харт не поднял головы. - Вопрос не по текущим пациентам. - Значит, нет. - У тебя Канал через двадцать минут на повторной нейрооценке. - Скоба уже поставил. - Тихому сменить повязку через час. - Ланцет знает. - Рикошет на наблюдении до следующего цикла. Если попытается встать без нужды… - Я видел копию ограничения, - перебил Кикс. - Ее видел Рекс. Ее видел, кажется, сам Верховный канцлер, потому что ты отправил ее так, будто объявляешь блокаду. Харт наконец посмотрел на него. Кикс стоял рядом, усталый, в грязной броне без шлема, с кровью на наруче и раздражением в глазах. Не злым. Знакомым. Медицинским. - Что? - спросил Харт. - Ты дергаешься. - Я работаю. - Ты работаешь всегда. Сейчас еще дергаешься. Харт закрыл панель. - У нас было поступление после рискованной операции. Удивительно, что я не танцую. - Не про это. Кикс слишком долго смотрел на него. Харт выдержал. Он умел выдерживать взгляды. Пациентов, командиров, дроидов с плохими цифрами, братьев, которые знали, что кто-то не доживет до капсулы. Взгляд Кикса был неприятен другим: в нем не было ни давления, ни жалости, только полевой медик, который видел перегруз так же быстро, как кровотечение. - Ты взял слишком много на себя, - сказал Кикс. - Я начмед. Это входит в должность. - Нет. В должность входит распределять. - Я распределил. - А потом сам пошел к каждому, где мог. Харт посмотрел на койки. На Рикошета не посмотрел. Именно поэтому понял, что Кикс мог заметить. - У нас была сложная группа. - У нас всегда сложная группа. - Тогда ты зря тратишь время на очевидное. Кикс выдохнул через нос. - Харт. - Что? - Если рухнешь, я не буду красиво тебя ловить. Просто уроню на койку и скажу всем, что так и было. Это было почти заботой. Клонской, раздраженной, без мягкости. С ней Харт еще мог справиться. - Предупреждение принято. - Это не предупреждение. Это план. - Тогда внеси в расписание. Кикс покачал головой, но отступил. На полшага. Не ушел. - Рикошет спрашивал, кто тяжелый. Харт все-таки посмотрел. Рикошет лежал на дальней койке сектора наблюдения, уже без верхней брони, укрытый до пояса легким термопокрывалом. Голова повернута в сторону Канала, который спал под темной повязкой. Рикошет выглядел усталым. Без шлема, без шутки на губах, с повязкой у виска и защитной пленкой на боку. Одна рука лежала поверх покрывала, пальцы расслаблены. Живой. Раненый. Доверенный медблоку. Харт отвел взгляд быстрее, чем хотел. - Ему сказали? - Кремень сказал. Сухо. Без подробностей. - Хорошо. - Он еще спросил, насколько плохо с бедром. - Значит, плохо слушал меня. - Он спросил после того, как ты ушел. Харт промолчал. Кикс тоже помолчал, потом сказал уже тише: - Он командир, Харт. Они все так делают. - Я знаю. - Знаешь, но злишься так, будто каждый лично решил умереть тебе назло. Харт посмотрел на свои руки. Перчатки он уже сменил трижды. Последняя пара была чистой, но он все равно чувствовал под ними фантомную липкость крови, геля, чужого тепла. - Иногда разницы не видно. Кикс не стал спорить. Хорошо. Спор добил бы хуже. - Иди умойся, - сказал он. - Я подержу сектор десять минут. - Мне не надо. - Мне надо, чтобы ты не пугал Светляка лицом. Светляк у соседней стойки сделал вид, что ничего не слышал, и очень внимательно уставился в пустой лоток. Харт снял перчатки медленно. Пальцы под ними были влажными. Кожа на костяшках чуть побелела от постоянной обработки. Он выбросил перчатки, посмотрел на утилизатор и на секунду задержался. Руки без перчаток выглядели слишком личными. - Десять минут, - сказал он. - Пятнадцать. - Десять. - Я скажу Рексу, что ты споришь с медицинским предписанием. Харт посмотрел на него. Кикс смотрел в ответ с тем самым упрямством, которое делало его хорошим полевым медиком и плохим подчиненным для усталого начмеда. - Пятнадцать, - сказал Харт. - Вот и договорились. Умывальная при медблоке была маленькой, служебной, слишком ярко освещенной. Харт включил воду, подставил руки и смотрел, как поток уносит остатки дезинфектанта. Крови на коже уже не было. Он знал. Проверил бы, если бы была. Но все равно тер, пока кожа не стала горячей. В карте было все, что он сделал: ожог, ушиб, обезболивание, повязка, ограничение, наблюдение. Ни одной лишней строки. Ни одного лишнего касания. Но карта не фиксировала память взгляда. Харт помнил, как ткань поддоспешника натянулась у паха, как тепло кожи прошло даже через перчатки, как Рикошет перестал улыбаться после его резкой фразы, как сказал «извини» и лег обратно, хотя мог превратить все в привычную шутку. Харт выключил воду. В зеркальной панели над раковиной отражался клон с усталыми глазами, короткой стрижкой, серым лицом после смены и руками, которые дрожали совсем немного. Достаточно, чтобы он заметил. Недостаточно, чтобы заметил кто-то другой, если не подпустить близко. Он сжал пальцы в кулаки. Потом разжал. Дезинфектант. Полотенце. Новые перчатки. Слой между кожей и миром. Когда Харт вернулся, медблок уже дышал ровнее. Кикс стоял у Канала, проверяя реакцию. Светляк нес чистые пакеты. Ланцет заполнял операционный отчет и ругался на почерк дроида, хотя дроид печатал стандартным шрифтом. Скоба пил каф из закрытой чашки и одновременно переставлял отметки на панели. Рикошет не спал. Харт понял это сразу, хотя тот лежал спокойно. Слишком спокойно для сна. Когда Харт подошел к его койке, Рикошет открыл глаза. - Тебе что-то нужно? - спросил Харт. - Узнать, сколько мне лежать до того, как ты разрешишь хотя бы сидеть без выражения обреченности. - До повторного сканирования. - А выражение? - Оно у тебя врожденное. Рикошет улыбнулся слабее обычного. - Канал нормально? - Наблюдение. Светобоязнь, перегруз после помех, без ухудшения. Если будет слушаться, обойдется без капсулы. - Искра? - Ладонь закрыта. Его техническое сокровище конфисковано. - Он страдает? - Больше, чем от ожогов. Рикошет выдохнул, и Харт увидел, как часть напряжения уходит с его лица. Командир получил отчет. Теперь, возможно, пациент сможет лежать. - Тяжелый из нижнего дока? - спросил Рикошет. Харт посмотрел на него внимательнее. - Стабилен после операции. - Хорошо. Рикошет закрыл глаза на пару секунд. Не от боли. Или не только от нее. Харт проверил показатели на панели над койкой. Пульс выше нормы, но после боя и боли ожидаемо. Насыщение хорошее. Температура допустимая. Обезболивание работало. Бедро требовало холода и покоя. Бок - обработки через несколько часов. Голова - наблюдения. - Спи, - сказал Харт. - Ты всем так командуешь? - Тем, у кого хватило таланта вернуться на мою койку после условного допуска, особенно. Глаза Рикошета открылись. - Твоя койка? Харт слишком поздно понял. Рикошет не улыбался широко. Только смотрел. Усталый, бледный, с трещиной на губе и повязкой у виска. Но взгляд был живой, цепкий. Тот самый, который в медблоке лучше было не кормить. - Койка медблока, - сказал Харт сухо. - Не присваивай себе имущество легиона. - Я бы не рискнул. Легион ревнивый. - Легион умнее тебя. - Не весь. - Спи, Рикошет. На этот раз он послушался. Или сделал вид, что послушался достаточно правдоподобно. Харт еще несколько секунд стоял у койки, глядя на показатели, а не на лицо. Потом поправил край термопокрывала там, где оно сбилось у бедра. Жест был медицинским. Покрывало не должно было мешать повязке, не должно было давить на ушиб; пациенту нельзя переохлаждаться после боя и обработки ожога. Все это можно было объяснить любому медику на «Решительном». Рикошет не открыл глаз, но пальцы его руки чуть сжались на ткани. Харт убрал руку. Перчатки тихо шуршали, когда он отступил. До конца смены он больше не подходил к Рикошету без необходимости. Были карты, отчеты, повторные осмотры, очередная попытка Энакина уйти раньше допуска, короткий спор с Рексом о плече, раздраженный Кикс, который наконец сел на три минуты и выпил холодный каф, Светляк, которого Харт отправил есть после того, как тот второй раз перепутал пустой лоток с полным. Были раненые, которым действительно требовались руки. Были цифры, по которым можно было жить. Когда медблок окончательно перешел в ночной режим наблюдения, Харт стоял у утилизатора и снимал последнюю пару перчаток. Пальцы вышли наружу влажными, усталыми, чуть побелевшими. Он смотрел на них и думал, что сегодня они снова сделали все правильно. Этого должно было хватить. За спиной Рикошет спал под мягким светом медицинской панели, живой, раненый, оставленный на койке не потому, что Харт хотел удержать, а потому что так требовала работа. Между ними были несколько шагов, усталый медблок, стерильный порядок, подписанные ограничения, наблюдение, устав, долг и тонкая пленка перчаток, которую Харт снимал только тогда, когда пациент уже не нуждался в его руках. Он выбросил перчатки. Потом взял новую пару и положил рядом с постом, чтобы утром не искать. Кожа на руках осталась открытой всего на несколько секунд, но этих секунд хватило, чтобы Харт снова почувствовал, как трудно становится не перепутать тепло живого тела с правом на него. В медблоке было чисто. Рикошет спал. Харт стоял у поста, с пустыми руками и пересохшим горлом, и понимал, что тонкий стерильный слой сегодня оказался надежнее его собственного спокойствия.