Стерильная зона

Харт начал выбирать обходные маршруты не сразу. Сначала это выглядело как рабочая необходимость. После большой операции медблок жил остаточным напряжением еще несколько смен: повторные осмотры, поздние реакции на ожоги, проверки швов, смена пленок, жалобы тех, кто считал себя уже достаточно живым, чтобы нарушать ограничения. На «Решительном» всегда находился кто-нибудь, кому было нужно срочно доказать медицинской карте, что она ошибается. Рикошет держался на койке почти до конца назначенного срока. Не совсем: за час до повторного сканирования он попытался сесть так, будто просто проверял спину. Харт вошел в сектор наблюдения, увидел угол его плеч, положение бедра, слишком невинный взгляд и молча поднял палец в сторону подушки. Рикошет лег обратно без спора, но с таким выражением лица, словно делал Харту личное одолжение масштаба спасения системы. После этого ограничения были продлены на половину смены. Рикошет назвал это произволом. Харт внес слово «произвол» в примечание к карте под строкой «пациент демонстрирует устойчивую склонность к самоповреждающей браваде». Рикошет попытался обжаловать. Рекс, получив копию, ответил коротко: «Лежать». На этом обжалование умерло. Теперь Рикошет снова ходил. Не бегал, если верить официальным данным, но Харт не верил официальным данным, когда речь касалась ARC. Бедро держало нагрузку, ожог на боку заживал ровно, рассечение у виска почти закрылось. По карте он переходил из состояния «наблюдение» в состояние «не выпускать без проверки после тренировок». По голосу в коридорах он уже считал себя пережившим страшнейшее испытание - скуку. Харту было бы проще, если бы Рикошет оставался на койке. Пациент на койке был пациентом. У него были показатели, повязки, график препаратов, ограничения. Его можно было ругать, проверять, заставлять лежать, не подпуская к себе ничего, кроме работы. Рикошет вне койки снова становился шумом в коридоре, смехом у стойки, шлемом под мышкой, запахом чистого поддоспешника после душа, живым плечом в нескольких шагах, голосом, который мог прозвучать из-за спины в самый неподходящий момент. Харт перестал ходить через основной коридор у казарм. Это можно было объяснить медблоком. Служебный маршрут до склада расходников был короче на двенадцать метров, если не считать старую дверь, которая иногда заедала. Через технический переход быстрее было добраться до санитарного отсека у малой хирургической, где никто не таскался толпой после тренировок. На главном маршруте по вечерам пахло мылом, влажной тканью, разогретой броней, общим мужским телом после нагрузки. Там слышались голоса, смех, ругань из душевых кабин, удары ладоней по металлическим шкафам, кто-то спорил о терморезаке Искры, кто-то о запасных фильтрах, кто-то о том, кто храпит так, что его можно использовать против дроидов. Все это было нормальной жизнью легиона. Харт шел другой дорогой. Он не запрещал себе видеть братьев. Это было бы глупо. Он видел их каждый день: раненых, сонных, злых от боли, слабых после наркоза, упрямых, испуганных, молчаливых. Видел руки, ребра, плечи, бедра, спины, животы, шею под срезанным воротом поддоспешника, кожу под светом диагностического сенсора. В медблоке тело было задачей. Там у желания не было права на действие, и Харт держал это право за горло так давно, что уже не помнил, как дышится иначе. В коридоре после душа тела не просили помощи. Именно поэтому он выбирал технический переход. На третьи сутки после операции его поймал Кикс. Не специально. Или так выглядело. Кикс стоял у каф-терминала возле малого санитарного отсека, без верхней части брони, с влажными после душа волосами и полотенцем на плече. Харт вышел из отсека уже в чистой форме, с закрепленным на поясе датападом и пакетом использованных полотенец для утилизатора. Вода в служебном отсеке всегда была хуже, чем в общем блоке, напор слабее, место теснее, пол холоднее. Зато там никто не смеялся под душем в соседней кабине. Кикс посмотрел на него поверх стакана. - Ты опять тут? Харт проверил крепление на датападе, хотя оно было в порядке. - Служебный отсек ближе к медблоку. - Общий ближе к казармам. - Я не живу в казармах. - Ты и в медблоке не должен жить. - Сообщи это войне. Кикс сделал глоток и поморщился. - Каф здесь хуже. - Ты пришел сюда ради плохого кафа или ради моего расписания? - За бинтами. Каф был ошибкой. - Рад, что у тебя хватает мужества признавать очевидное. Кикс не улыбнулся. Он редко улыбался после смен, особенно когда на руках еще оставались мелкие следы от полевого герметика. Харт видел, как он смотрит: не на чистую форму, не на пакет с полотенцами, а на маршрут, который Харт выбрал, и на время, в которое выбрал. - В общем блоке тебя никто не съест, - сказал Кикс. Харт поднял глаза. - Ты проверял? - Док, ты уже четыре смены ходишь через технический. До этого так делал только, когда в общем блоке потекла санитарная магистраль. - Я ценю твою картографическую внимательность. - А я не ценю, когда начмед превращает обычный душ в разведоперацию. Харт прошел мимо к контейнеру, бросил пакет внутрь и закрыл крышку. - Запиши жалобу в свободное окно. Думаю, через полгода найду минуту. Кикс поставил стакан на выступ. - Ты спишь? - Да. - Сколько? - Достаточно, чтобы не резать пациентов на две лишние части. - Это не ответ. - Это лучший ответ, который ты получишь. Кикс выдохнул носом и взял пустой контейнер для бинтов. - Когда ты говоришь как дроид с плохим характером, значит, все хуже, чем в карте. Харт посмотрел на него. В груди коротко дернулась злость, удобная, холодная, почти приятная. На Кикса злиться было безопасно: тот не лез нежно, не спрашивал красиво, не пытался вытаскивать внутренности из-под ребер. Он просто стоял с дрянным кафом и замечал слишком много. - В карте нет графы «док раздражен коллегами». - Если бы была, у тебя бы она светилась красным. - Тогда отойди от источника опасности. Кикс наконец усмехнулся уголком рта. - Вот так уже больше похоже на живого. Харт не ответил. Слово «живой» стало неприятным. В нем было слишком много тела. Он вернулся в медблок раньше, чем требовалось. Светляк к тому времени уже успел разложить сменные повязки не по размеру, а по цвету маркировки упаковки, и Харт потратил семь минут на восстановление порядка. Это помогло. Инструменты, расходники, карты, расписание повторных осмотров - все, что можно было поставить на место, становилось защитой от того, что внутри места не находило. Медблок работал спокойно. Слишком спокойно для корабля с генералом Скайуокером на борту, но достаточно ровно, чтобы Харт успел проверить отчеты за последние сутки. Рекс прошел повторную оценку плеча и получил допуск. Асока принесла дроиду, помогавшему в медблоке, сломанный сенсор со словами «он сам отвалился», на что Харт велел ей отнести сенсор техникам и не смотреть на него с таким видом, будто датчики во время миссий теряются по воле Силы. Энакин отправил запрос на готовность медицинского блока к возможному вылету через два цикла; Харт ответил перечнем расходников, количеством бакты и короткой строкой: «Готовность будет выше, если планы начнут учитывать существование тканей, костей и кровеносных сосудов». В ответ пришло только: «Принято. Постараюсь». Харт не поверил ни одному слову. К вечеру медблок опустел до ночного состава. Скоба ушел на четыре часа сна, что было почти чудом. Ланцет спорил с меддроидом о том, можно ли считать «неоптимальное распределение эмоциональных звуков» официальным описанием крика пациента. Светляк сидел у стойки с учебным модулем по ожогам, но взгляд у него уплывал к койке, где молодой боец с открытой рукой спал слишком тихо. Харт подошел, забрал у Светляка датапад и поставил перед ним стакан кафа. - Читай после еды. - Я не голоден. - Это не просьба. Светляк взял стакан обеими руками. - Он же не тяжелый, да? Харт посмотрел на бойца. Пленка на руке легла ровно, ожог поверхностный, болевой фон сбит, температура нормальная. Спать будет плохо, ругаться завтра будет много, но кожа восстановится. - Нет. Но ему будет больно, когда начнет заживать, и он решит, что с рукой стало хуже. Твоя задача - не испугаться вместе с ним. Светляк кивнул. - А если он спросит, будет ли шрам? - Скажешь правду. Будет тонкий, если не станет чесать и геройствовать. Потом добавишь, что с тонким шрамом он получит больше поводов хвастаться и меньше поводов лежать здесь. Светляк впервые за смену улыбнулся. - Так можно? - Если пациент клон, которому нужно пережить скуку восстановления, иногда это лекарство. - А если он поверит? - Тогда будешь слушать историю о шраме каждый раз, когда он попадет в медблок. Это цена профессии. Светляк тихо фыркнул и наконец сделал глоток. Харт оставил ему датапад и пошел к центральной панели. Работа выровняла дыхание. Наставления Светляку, злость на Энакина, спор Кикса, отчеты, койки - все это было частью нормального веса. Этот вес можно было нести. Дверь в медблок открылась, и нормальный вес изменился. Рикошет вошел без верхней брони: только поддоспешник, расстегнутый у горла. Наручей тоже не было. На левом предплечье темнела узкая красная линия, поверх которой он прижал чистую салфетку. Шлема при нем не было. Волосы после душа еще не до конца высохли. У виска защитная полоска уже снята, осталась тонкая светлая линия зажившей раны. Он выглядел слишком здоровым для медблока и слишком домашним для коридора боевого корабля. Харт почувствовал это раньше, чем успел назвать. - Не говори, что ты занят, - сказал Рикошет с порога. - Я пришел с трагедией. Светляк поднял голову. Ланцет из соседнего отсека сказал, не глядя: - Если трагедия говорит, значит, она подождет. Рикошет приложил свободную руку к груди. - Сколько жестокости в людях, которые клялись спасать жизни. Харт закрыл открытую карту. - Покажи. Рикошет подошел к стойке. Не к ближайшему свободному медику. Не к Светляку, который уже поставил стакан и готов был встать. Не к Ланцету, хотя тот был на расстоянии пары шагов. К Харту. Конечно, к Харту. Это можно было объяснить старым допуском. Рикошет был недавно под наблюдением, и Харт вел его карту. Любая новая травма после операции, даже мелкая, могла пройти через того, кто подписывал ограничения. Для карты этого объяснения хватало. Салфетка отошла от кожи. Порез был неглубокий. Линейный, не длиннее пальца, на внешней стороне предплечья. Кровь уже почти остановилась. Рана выглядела так, будто Рикошет задел плохо обработанный край ящика, панели или чужого инструмента. Светляк закрыл бы такое за минуту; Рикошет и сам справился бы, если бы захотел. Это точно не требовало старшего медика 501-го. Харт взял его запястье в перчатке. Перчатки. Хорошо. - Это не трагедия. - Я мог лишиться руки. - Если будешь продолжать драматизировать, я проверю, нужна ли она тебе. Рикошет улыбнулся. - Вот за этим я и пришел. У Ланцета угрозы однообразные. - У Ланцета есть скальпель и низкая терпимость к идиотам. Я бы не рисковал. - А у тебя? Харт промыл рану, не поднимая глаз. - У меня доступ к твоей карте. - Ты бьешь ниже пояса, док. Пальцы Харта на запястье сжались ровно настолько, чтобы удержать руку неподвижной. Ниже пояса. Рикошет сказал и не подумал. Или подумал как всегда - шуткой, ударом в стену, чтобы посмотреть, как отскочит. Харт держал взгляд на порезе. - Не дергайся. - Я не дергаюсь. - Ты разговариваешь всем телом. - Это медицинская жалоба? - Это угроза фиксатором. Рикошет послушно замер. Почти. В нем все равно оставалось движение: дыхание под тканью, легкий наклон плеча к стойке, тепло запястья под пальцами Харта даже через перчатку. Он не был пациентом после боя, не пах кровью и пылью, не держался сквозь боль. Он просто стоял слишком близко с порезом, который не стоил этой близости. Харт обработал края раны антисептиком. - Где получил? - Технический отсек у Искры. Он сказал, что контейнер безопасен. - Искра считает безопасным все, что еще не взорвалось. - Теперь я знаю. - Ты знал и до этого. - Теперь у меня есть документальное подтверждение. - У тебя будет регенерационная полоска и запись о нарушении здравого смысла. Рикошет наклонился чуть ближе, чтобы посмотреть на руку. Ворот поддоспешника у горла разошелся, открывая кожу у ключицы и тонкий след от старого ремня брони. Харт увидел, потому что рана была на руке, а рука была частью человека, который дышал перед ним. Мозг отметил ссадину у локтя, не требующую обработки. Зрение отметило другое: линию шеи, влажную прядь у виска, движение груди под темной тканью, расслабленность мужчины, пришедшего не с настоящей болью, а с поводом. Харт не стал додумывать, зачем Рикошету понадобился именно он. Он отрезал лишнюю мысль резче, чем полоску пленки. - Не смотри так на мою руку, - сказал Рикошет. - Она начинает чувствовать себя важной. - Она станет важной, если начнет гноиться. - Ты умеешь поддержать. - Тебе не нужна поддержка. Тебе нужна привычка не лезть к Искре без перчаток. Рикошет чуть поднял бровь. - Перчатки, значит. Харт наклеил полоску. - Да. Иногда помогают не получить лишнюю рану. - Только для этого? Слова повисли над стойкой легко, как очередная шутка. В медблоке все еще работал Ланцет. Светляк все еще сидел за своим модулем, хотя слишком тихо. Меддроид в углу зарядной станции щелкнул корпусом и выдал короткий сигнал готовности. Ничего не произошло. Рикошет стоял с мелким порезом. Харт держал его руку. Перчатки были на месте. Внутри Харта что-то ударило о ребра. Ответ был слишком очевиден, и Харт отрезал его вместе с лишним краем пленки. Перчатки помогали помнить, что касание принадлежит работе. Помогали отличать кожу от обязанности, запястье от разрешения, тепло от права. Помогали не думать о том, как выглядела бы эта рука без раны, если бы не нужно было держать ее неподвижно, если бы Рикошет сам положил ладонь в его ладонь не потому, что пришел лечиться. Харт отпустил его сразу после фиксации пленки. - Готово. Рикошет посмотрел на руку. - Уже? - Ты пришел с царапиной. - С порезом. - С царапиной, которая получила больше внимания, чем заслуживала. - От старшего медика. Я запомню этот день. - Не надо. Через три смены снимешь полоску, если не испортишь ее раньше. - А старое бедро проверять не будешь? Харт посмотрел ему в лицо. Рикошет улыбался не широко, не вызывающе, а так, будто вопрос был естественным. В глазах оставалась та искра, от которой Харт становился злее на себя, потому что знал: Рикошет мог просто дурачиться. Со всеми. Всегда. Так он разговаривал с болью, с начальством, с медблоком, с удачей, со смертью, если та подходила слишком близко. - Болит? - спросил Харт. - Нет. - Тянет? - После тренировки немного. - Ты тренировался? - Легкая разминка. - Определи «легкая» так, чтобы я не позвал Рекса. Рикошет развел руками, и поддоспешник натянулся по груди и животу. Харт видел это боковым зрением, пока брал диагностический сенсор. Слишком хорошо видел. - Без прыжков, без веса, без бега, - сказал Рикошет. - Только растяжка и проверка стойки. Кремень смотрел так, будто я его личная катастрофа. - Значит, Кремень умнее тебя. - Это ты уже говорил. - Приходится повторять, потому что лечебный эффект слабый. Харт указал на диагностический стул, не на стол. Для такой проверки не нужно было укладывать Рикошета, снимать лишнее, открывать бедро больше, чем требовала карта. Медицинская логика. Врачебная граница. Короткий осмотр, запись, отпуск. Рикошет сел. Харт провел сенсором по бедру поверх ткани. Ушиб почти ушел, остаточный отек минимальный. Никакого повода трогать руками. Хорошо. Никакого повода поднимать край поддоспешника. Еще лучше. - Нормально, - сказал Харт. - Нагрузка без прыжков еще сутки. Потом повторный допуск. - Я не могу без прыжков. У меня репутация. - Твоя репутация переживет сутки. - А если нет? - Проведем вскрытие репутации. Рикошет рассмеялся. В этот раз легко, громче, чем следовало для ночного медблока. Светляк поднял голову и улыбнулся, Ланцет рявкнул из отсека: - Если это пациент с царапиной, пусть страдает тише! - Видишь, - сказал Харт. - Даже Ланцет поставил диагноз. Рикошет поднялся. - Я ценю ваш теплый прием. В следующий раз принесу что-нибудь серьезнее, чтобы соответствовать ожиданиям. - В следующий раз принеси целого себя и не трать расходники. - А если я приду целым, ты меня примешь? Вопрос прозвучал почти так же, как все предыдущие. Почти - именно это слово Харт ненавидел. Рикошет стоял с заклеенной царапиной на предплечье, с влажными после душа волосами, с поддоспешником, который открывал плечо, с этим невозможным голосом, в котором шутка держала дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы человек вроде Харта решил, что это просто сквозняк. Примешь? Харт положил сенсор на стойку. - Целым тебе в медблоке делать нечего. Рикошет не сразу ответил. Пауза длилась меньше секунды, но Харт успел заметить, как угол его улыбки изменился. Никакой обиды. Может быть, просто усталость. Может быть, Харт сам придумал. Он часто придумывал безопасные объяснения, потому что опасные требовали невозможного. - Значит, придется беречь царапины, - сказал Рикошет наконец. - Попробуй для разнообразия беречь себя. - Вот это уже почти ласково. - Не порть впечатление. Рикошет поднял руки в знак капитуляции, но перед уходом все-таки задержался. - Харт. - Что? - Спасибо. Слово было простым. Без подмигивания. Без лишнего шума. Рикошет сказал его тише, чем шутил, и в этом было что-то намного хуже флирта. Харт кивнул. - Не мочи пленку два часа. Рикошет усмехнулся уже у двери. - Вот теперь точно ласково. Дверь закрылась. Медблок остался прежним. Светляк снова уткнулся в модуль, но уши у него были слишком внимательные. Ланцет вышел из отсека, посмотрел на закрытую дверь, потом на Харта. - Тяжелый случай? Харт взял использованную салфетку пинцетом и бросил в утилизатор. - Царапина. - Я про терпение. Светляк тут же сделал вид, что его модуль стал самым важным текстом в галактике. Харт медленно повернул голову. Ланцет поднял ладони. - Молчу. Я вообще всегда молчу. Меня ценят за скромность. - Тебя ценят за точность. Не заставляй пересматривать список. - Уже ушел. Он ушел. Действительно ушел, что было умнее, чем многие поступки за последние пять минут. Харт остался у стойки. Руки в перчатках были чистыми. На них не было крови, только слабый запах антисептика и контактного геля. Он снял перчатки, выбросил, надел новые. Потом понял, что в этом нет необходимости, и снял вторую пару тоже. Пальцы остались открытыми. Тепло запястья Рикошета фантомно держалось на коже, хотя Харт касался его только через перчатку. В памяти стоял не порез, а вопрос: «А если я приду целым, ты меня примешь?» Харт знал правильный ответ. Он дал правильный ответ. Целым в медблоке делать нечего. Медблок существовал для боли, крови, ожогов, переломов, восстановления, приказов лежать, правды, которую тело уже не может спрятать. В нем не должно было быть места визитам ради голоса. И все равно Рикошет пришел. С царапиной. К нему. Харт закрыл глаза на несколько секунд. Этого хватило, чтобы увидеть слишком много: запястье в своей руке, расстегнутый ворот, плечо под сползшей курткой, линию бедра под тканью, улыбку у двери, невозможную мягкость в коротком «спасибо». Это было уже не безымянное мужское тепло, от которого он годами отворачивался в санитарных блоках и казарменных проходах. Рикошет. Конкретный. Голосом, шрамом у губы, дурацкой драмой вокруг царапины, способом держать боль за зубами, привычкой стоять слишком близко и уходить так, будто оставляет после себя заряд с задержкой. - Харт? - позвал Светляк. Харт открыл глаза. - Что? - У тридцать второй койки температура на две десятых поднялась. Еще в норме, но... - Правильно, что заметил. Работа вернулась, и он ухватился за нее обеими руками. Температура оказалась ожидаемой реакцией на регенерацию кожи. Харт проверил пленку, добавил охлаждение, поговорил с бойцом, который проснулся и сразу спросил, не придется ли ему ходить с рукой «как у дроида». Харт сказал, что дроиды обиделись бы на такое сравнение, а рука заживет, если пациент не начнет ее проверять на прочность раньше приказа. Боец засмеялся, поморщился от боли, получил корректировку обезболивания и снова уснул. Потом был отчет. Потом проверка расходников. Потом меддроид сообщил, что уровень утилизации перчаток за смену превышает средний показатель, и Ланцет сказал ему не совать сенсоры в чужие привычки. Потом Скоба вернулся после сна, посмотрел на Харта и спросил, уходил ли тот вообще. Харт ответил, что вопросы личного характера вредят рабочей атмосфере. Скоба поставил перед ним холодный каф. Так 501-й заботился: ставил стакан и делал вид, что просто освободил руку. К концу смены Харт чувствовал себя не уставшим, а слишком полным. Усталость была привычной. Ее можно было сложить по местам: глаза, спина, запястья, голова, пустой желудок, тяжесть в коленях. То, что копилось сегодня, не желало называться медицински. Оно сидело ниже живота, под ребрами, у горла, в пальцах, которые помнили лишнее. Оно становилось резким всякий раз, когда в коридоре за дверью кто-то смеялся голосом, похожим на Рикошета. Он закончил передачу смены Скобе сухо и подробно. - Тридцать вторая - температура каждые сорок минут. Канал допущен, но без тренажеров до повторной оценки Кикса. Искру не подпускать к техническому отсеку без перчаток и свидетеля. Тихий придет на смену повязки сам, если не придет - пусть Кремень приведет. Рикошет... Имя прозвучало слишком спокойно. Скоба поднял взгляд. Харт продолжил: - Рикошет - пленку на предплечье снять через три смены. Бедро без ухудшений, нагрузка ограничена до повторного допуска. Если будет спорить, карта обновлена для Рекса. - Понял. - Светляк после еды может дочитать модуль. Не раньше. - Понял. - Ланцету передать, что его спор с дроидом записан в технический журнал не будет, если дроид не пожалуется. Скоба моргнул. - Дроид может жаловаться? - Ланцет считает, что да. Я не хочу знать подробности. Скоба кивнул, принимая и это. Харт ушел через технический переход. Не через основной коридор. После смены там наверняка снова были душевые, голоса, переодевание, влажный воздух, открытые плечи, шум братьев, живых после операции и поэтому особенно громких. Он не выдержал бы сегодня. Не после Рикошета с царапиной. Служебный переход был пуст. Металл пола отдавал холодом через подошвы. Системы вентиляции гудели ровно, без смеха, без голосов. Харт шел быстро, как будто опаздывал, хотя опаздывать было некуда. Каюта ждала такой же, как всегда: узкая койка, шкаф, встроенная санитарная ниша, стол с датападом, два запасных комплекта формы, контейнер с личными мелочами, которые он редко трогал. Без чужого запаха. Без чужого дыхания. Без риска увидеть рядом тело, которое не нужно лечить. Дверь закрылась. Тишина оказалась слишком плотной. Харт поставил датапад на стол, снял пояс с инструментами, аккуратно разложил его по креплениям. Медицинский устав не требовал, чтобы он делал это именно сейчас, но порядок был привычкой, а привычка - стеной. Он снял верх формы, бросил в контейнер для стирки, задержался у санитарной ниши и включил воду. Вода была холодной первые секунды. Он подставил руки, потом лицо, потом затылок. Кожа вздрогнула, дыхание на миг сбилось. Это помогло меньше, чем должно было. Перед глазами все равно стояла рука Рикошета. Предплечье с мелким порезом. Пальцы, расслабленные после того, как Харт взял запястье. Плечо под сползающим поддоспешником. Голос: «А если я приду целым, ты меня примешь?» Харт выключил воду и уперся ладонями в край раковины. - Нет, - сказал он пустой каюте. Слово прозвучало грубо, низко, почти чужим голосом. Не ответ Рикошету. Приказ себе. Нет. Целым в медблоке делать нечего. Рикошет не должен приходить к нему целым. Рикошет не должен становиться поводом ждать шагов в коридоре. Рикошет не должен превращать царапину в событие, запястье в память, вопрос в жар под кожей. Харт не должен хотеть, чтобы он пришел снова. Тело не послушалось. Оно уже жило в своем предательском ритме: кровь тяжелее, дыхание глубже, ткань брюк теснее, кожа слишком чувствительная от воды и усталости. Харт посмотрел вниз и почувствовал такую злость, что на секунду захотел ударить кулаком по стене. Глупо. Бесполезно. Костяшки потом придется обрабатывать самому, а Светляк увидит и спросит. Он отошел от раковины. Снял остаток формы резкими, но аккуратными движениями, как снимают броню после боя: без лишней суеты, чтобы ничего не порвать, ничего не оставить на полу. Тело под формой было его собственным и от этого не становилось безопаснее. Обнаженная кожа отозвалась на прохладу каюты, соски напряглись, мышцы живота сжались. Возбуждение между ног было очевидным, плотным, унизительно живым. Харт закрыл глаза. Можно было лечь и ждать, пока пройдет. Иногда проходило. Если усталость брала верх. Если приходил срочный вызов. Если он заставлял себя считать расходники, вспоминать карты, читать сухие отчеты до рези в глазах. Сегодня не пройдет. Потому что сегодня оно имело голос. Он сел на край койки и несколько секунд сидел неподвижно, ладони на коленях, спина прямая, как перед докладом. Смешно. Никто не видел. Никто не требовал отчета. И все равно он словно ждал разрешения от невидимого командира: можно ли ему быть телом, если это тело не трогает никого, кроме себя. Разрешение не пришло. Жар стал сильнее. Харт выдохнул сквозь зубы, лег на спину и провел ладонью по животу вниз. Прикосновение к себе было знакомым и каждый раз неприятно новым, потому что его нельзя было спрятать за работой. В медблоке руки знали цель. Здесь рука на собственном теле не спасала никого. Она только признавала то, что он весь день пытался оставить за стерильной линией. Пальцы коснулись напряженной плоти, и дыхание сорвалось сразу, резко, слишком громко для пустой каюты. Он сжал себя у основания, не начиная движения, заставляя тело остановиться, подчиниться. Несколько секунд это даже работало. Боль от сдерживания была проще желания. В ней не было чужого имени. Потом память услужливо вернула Рикошета у стойки, его запястье в перчатках Харта, наклон головы, улыбку, вопрос без настоящей защиты. Харт провел рукой вверх. Удовольствие ударило в живот горячей волной. Он стиснул зубы, свободной рукой вцепился в край койки и продолжил, сначала медленно, почти зло, как будто мог превратить это в наказание. Сухое трение быстро стало слишком резким, и он потянулся к маленькому контейнеру в нише у койки, где лежал кожный гель для потертостей после брони. Даже здесь он пользовался тем, что должно было лечить. Гель был холодным. От холода тело дернулось, потом жар под ним стал еще сильнее. Рука заскользила легче, и Харт не смог удержать тихий звук в горле. Не стон, скорее выдох сквозь закрытый рот, короткий и злой. Он ненавидел этот звук. Ненавидел облегчение, которое начало подниматься вместе с движением руки. Но не остановился. Ему нужно было убрать это из тела. Снять напряжение, чтобы утром снова надеть форму, перчатки, лицо начмеда. Чтобы при следующей царапине его руки не дрогнули. Чтобы Рикошет мог стоять перед ним живой, глупый, слишком теплый, и Харт снова сказал только то, что положено врачу. Он двигал рукой ровно, потом быстрее. Плоть в ладони пульсировала, кожа стала влажной под гелем и собственным возбуждением, бедра сами напряглись навстречу прикосновению. Харт закинул голову, открыл глаза в потолок, пытаясь удержать мысли пустыми. Не вышло. Потолок стал медицинским светом. Свет - стойкой. Стойка - рукой Рикошета. Рука - плечом под сползшей курткой. Плечо - голосом у двери. «А если я приду целым...» Харт резко сжал себя сильнее, почти до боли. - Молчи, - выдохнул он, хотя Рикошета здесь не было. Движение стало неровным. Не красивым. Не мягким. Он больше не пытался делать это спокойно. Ладонь скользила быстрее, большой палец задевал чувствительное место под головкой, живот сводило от нарастающей волны. Он ненавидел, что тело так охотно выбирает образ, который нельзя брать. Ненавидел, что стоило представить не безымянное тепло, а конкретную улыбку, конкретную шею, конкретное запястье в своей руке, и удовольствие стало острее. Он попытался заменить Рикошета пустотой, просто мужским телом, любым телом, тем, что можно не помнить утром. Не получилось. Внутри уже был Рикошет: смеющийся на столе, морщащийся от обработки ожога, лежащий с закрытыми глазами под термопокрывалом, стоящий с мелким порезом, будто это повод быть рядом. Харт представлял, как мог бы коснуться его без перчатки, не в медблоке, не у стойки, не по причине раны. Представлял не до конца, обрывая каждый образ раньше, чем он становился слишком явным, но тело достраивало само: кожа под ладонью, чужой вдох, бедро рядом, голос без шутки. От этого стало невыносимо. Харт выгнулся, сжал зубы до боли в челюсти и довел себя быстрее, чем хотел. Последние движения были почти отчаянными, рука скользила по твердой, горячей плоти, дыхание сбилось окончательно. Волна поднялась из таза к ребрам, ударила в горло, в глаза, в пальцы на краю койки. Разрядка пришла резко; горячая влага легла на живот и руку, и уже нельзя было спрятать случившееся за словом «реакция». Несколько секунд он лежал неподвижно. Сердце билось тяжело, слишком громко. В каюте пахло гелем, потом, солью, разрядкой. Тело дрожало мелко, уже отпуская напряжение, уже отдавая то мерзкое короткое облегчение, ради которого он все равно снова и снова доводил себя до этого края. Возбуждение отступало, оставляя вместо себя пустоту и липкую вину на коже. Харт открыл глаза. Потолок был просто потолком. Не медблоком. Не стойкой. Не лицом Рикошета. Это не помогло. Он сел слишком быстро, от чего низ живота болезненно сжался. Взял салфетки из контейнера у койки и вытер себя. Движения стали резкими, почти медицинскими: убрать следы, очистить кожу, утилизировать, вымыть руки, привести дыхание в норму. Он ненавидел именно эту часть. Не саму разрядку даже, не удовольствие, которому тело радовалось вопреки всему. Он ненавидел переход после, когда приходилось снова собирать себя из человека в начмеда и делать вид, что между этими состояниями нет трещины. Салфетки ушли в утилизатор. Харт встал, пошел в санитарную нишу и включил воду. Сначала вымыл живот. Потом руку. Потом обе руки еще раз. Вода была теплее, чем раньше. Он сделал холоднее. Кожа покраснела от трения. Он видел, как пальцы, еще недавно сжимавшие собственную плоть, снова становятся просто пальцами: чистыми, коротко подстриженными, с сухими костяшками, с мелкой царапиной у большого пальца от упаковки регенерационной пленки. Руками медика. Руки нельзя было обвинить. Они не трогали Рикошета вне необходимости. Не задержались на ране. Не подняли поддоспешник без причины. Не проверили бедро пальцами, когда диагностического сенсора было достаточно. Не взяли запястье дольше, чем требовалось для обработки. Не сделали ничего, чего нельзя было бы вписать в карту. Виноватым было не действие. Харт выключил воду и долго стоял, глядя, как капли стекают с пальцев в слив. Виноватым было желание. Так он думал всегда, и сегодня эта мысль впервые показалась не строгой, а беспомощной. Желание не спросило, хочет ли он быть хорошим медиком. Оно просто пришло. Сначала ко всем телам, которых он боялся видеть слишком живыми. Теперь к одному голосу. К одному идиотскому порезу. К одному мужчине, который стоял в медблоке целым и спрашивал, примут ли его без раны. Харт взял полотенце, вытер руки и лицо, потом надел чистые штаны и серую нижнюю рубашку. Тело после разрядки стало тяжелым, почти послушным. В этой послушности было мало мира. Скорее временный провал давления, как после сброшенного клапана в системе, которая все равно перегреется снова. Он сел за стол и открыл датапад. Карты. Списки. Повторные допуски. Температурные графики. Запрос по бакте. Рикошет в списке ограничений. Порез предплечья, регенерационная пленка, снять через три смены, бедро без ухудшения, нагрузку не повышать. Все сухо. Все чисто. Харт смотрел на строку с именем слишком долго. Потом добавил в общую заметку: «При повторных мелких повреждениях без осложнений - первичный осмотр возможен любым дежурным медиком». Палец завис над подтверждением. Если Рикошет снова придет с царапиной, его может принять Светляк. Ланцет. Скоба. Кто угодно, если Харт заранее закрепит это в порядке медблока. Так будет правильно. Мелкие повреждения не требуют начмеда. Так медблок работает лучше. Так ресурсы распределяются разумнее. Так Рикошет не будет стоять напротив него с целым телом и поводом. Харт подтвердил запись. На несколько секунд стало легче. Не хорошо. Просто легче, как после наложения тугой повязки на рану, которая все равно болит под тканью. Комлинк на столе мигнул входящим сообщением. Харт почти испугался. Глупо. После смены медик имеет право получать сообщения. Он открыл канал. От Рекса. «Планируется общий разбор операции завтра перед первым питанием. Медицинские замечания по допускам и ограничениям нужны до начала. Скайуокер хочет выпустить ARC-крыло на облегченные тренировки через цикл. Если ты против, пришли причины». Харт посмотрел на сообщение и почувствовал, как привычная злость возвращает позвоночник на место. Хорошо. Причины у него будут. Списком. С медицинскими данными. С ограничениями. С подписью. С отдельной строкой про Рикошета, который после свежего ушиба и пореза не пойдет прыгать только потому, что генерал Скайуокер считает слово «облегченные» универсальным обезболиванием для совести. Харт начал писать. Пальцы двигались быстро, точно, без дрожи. Через пятнадцать минут отчет был готов. Через двадцать отправлен Рексу и копией Киксу. Через двадцать две минуты пришел ответ Рекса: «Принято». Через двадцать четыре - от Кикса: «Наконец-то ты ругаешься документами, а не лицом». Харт не ответил. Он лег только после того, как проверил все повторные осмотры на следующую смену. Сон не шел. Каюта была чистой. Тело вымыто. Руки спокойны. Датапад погашен. В медблоке дежурил Скоба, и если что-то случится, комлинк разбудит Харта раньше, чем тревога дойдет до общего канала. Все было на месте. Кроме той части, которая больше не помещалась в стерильный порядок. Харт лежал на спине, смотрел в темноту и думал о техническом переходе, служебном душе, перчатках, записи в порядке медблока и царапине, которая не стоила старшего медика. Потом о Рикошете у двери. «А если я приду целым...» Харт закрыл глаза. Он выстраивал запрет везде: в медблоке, в каюте, в коридорах, в общем шуме братьев. Строил его из маршрутов, перчаток, дежурств, коротких ответов, ограничений, чистой формы и служебных санитарных отсеков. Строил так аккуратно, что почти поверил: если нигде не задерживаться, не смотреть лишнего, не просить, не ждать, не касаться без необходимости, то желание останется запертым внутри и не испачкает работу. Сегодня Рикошет вошел с порезом длиной в палец и прошел через всю эту зону, как через открытую дверь. Харт повернулся на бок, подтянул одеяло выше и заставил себя дышать ровно. Утром будет разбор. Потом смена. Потом допуски. Потом спор с Энакином. Потом кто-то снова придет с ожогом, переломом, головной болью, царапиной, страхом, который придется удержать чужими словами и точными руками. Харт будет работать. Он будет безупречен. И если Рикошет снова появится на пороге целым, живым, с этой дурацкой улыбкой и голосом, которому больше не требовалась кровь, чтобы войти в медблок, Харт найдет способ не принять его. Он должен был найти. Потому что стерильная зона, которую он построил, уже перестала защищать его от желания. Оставалось надеяться, что она еще сможет защитить остальных от него.