Стерильная зона

Харт не любил общую столовую в часы после разбора операции. В другие смены она была терпимой. Шумной, слишком теплой, пахнущей кафом, разогретым пайком, металлом подносов, оружейной смазкой на перчатках тех, кто не успел переодеться, и живыми телами, которым наконец позволили сесть не на койку, а за стол. В ней было много голосов, много движения, много локтей на узких столах, много чужих плеч рядом. Но в обычный цикл Харт мог войти, взять свою порцию, сесть с краю, проглотить еду до того, как кто-нибудь решит пожаловаться на повязку, и уйти обратно в медблок. После разбора операции столовая становилась продолжением поля боя, только без крови. Те, кого он снял с ограничений, шумели громче обычного. Те, кого не снял, спорили с воздухом, с пайком, с соседом, с собственным бедром, с медицинской картой и лично с Хартом, даже если он сидел в другом конце. Командиры обсуждали, что можно было сделать быстрее. Раненые рассказывали, что могли бы сделать лучше, если бы их не подстрелили, не обожгло, не отбросило взрывной волной и не связало по рукам и ногам злым начмедом. Кто-то смеялся слишком громко от облегчения. Кто-то молчал слишком долго, и Харт замечал это даже через три стола. Столовая была местом, где 501-й снова становился живым. Именно поэтому Харт предпочел бы остаться в медблоке. - Ты идешь есть, - сказал Кикс, загородив проход из малого перевязочного так, будто собирался принимать абордаж. Харт даже не поднял глаз от карты. - Я ел. - Питательная плитка возле стерилизатора не считается. - Она содержит белок, углеводы и отвратительный вкус. Полный рацион. - Она была открыта вчера. - Значит, вкус стабилизировался. Кикс молча протянул руку и накрыл ладонью экран датапада. На его перчатке осталась тонкая светлая полоска от герметика. После утреннего разбора он успел сменить броню, но не успел полностью вычистить следы полевой работы из мелких царапин на пластике. Харт посмотрел на ладонь, потом на Кикса. - Убери руку, пока я не внес ее в карту как препятствие лечебному процессу. - Внеси. Потом встань и иди есть. У стойки Скоба сортировал новые повязки и не вмешивался, но Харт видел, как он слушает. Светляк делал вид, что проверяет запасные датчики, и проверял один и тот же контейнер третий раз. Ланцет из хирургического отсека сказал: - Если начмед упадет лицом в операционную, я его поднимать не буду. Я скажу, что так и было. - Ты трогательно заботлив, - сказал Харт. - Я практичен. Упавший начмед занимает место. Кикс не убрал руку. - Разбор закончился. Тяжелых нет. Тридцать вторая спит. Рикошет ограничен, но жив, хотя жалуется так, будто его приговорили к мирной жизни. Асока получила мазь от ушиба и обещала не спорить с дверями. Скайуокер пока не ранен. Это редкая минута. Используй ее как взрослый человек. - Я не принимаю медицинские рекомендации от человека, который сам ест на ходу. - Зато я иногда ем. Скоба, не поднимая головы, добавил: - Расписание позволяет сорок минут. Харт перевел взгляд на него. - Ты тоже? - Я только сообщил данные. - Предательство, замаскированное под учет. - Учет честнее предательства. Ланцет вышел из отсека, вытирая руки. - Если ты не пойдешь, они все будут говорить, что медики опять живут на кафе. Потом генерал придет с лицом человека, у которого появилась идея улучшить моральное состояние личного состава. Я не переживу еще одну идею генерала. Это было грязным приемом. Харт закрыл карту. Слишком резко, чтобы это выглядело спокойным согласием, но достаточно аккуратно, чтобы не дать им повода улыбаться. - Сорок минут. Если кто-то за это время сорвет пленку, вскроет шов или докажет, что отсутствие мозга совместимо с военной службой, виноват будет весь медблок. - Вот теперь я верю, что он идет есть, - сказал Ланцет. Кикс убрал руку с датапада и отступил. - Возьми нормальную порцию. - Продолжишь командовать, я назначу тебе осмотр плеча. - Оно здорово. - Я найду что-нибудь. Светляк тихо кашлянул, пряча улыбку. Харт бросил на него взгляд, и тот мгновенно стал серьезным, но уши выдали его лучше любого диагностического сенсора. В медблоке стало легче на один вдох. Не для Харта. Для них. Они видели только усталого начмеда, которого можно вытолкать к еде грубостью и подколом. Это было нормально. Так и должно было быть. Харт надел чистую куртку формы, закрепил датапад на поясе и вышел. По дороге он выбрал не технический переход. Технический переход вел мимо складов и малой ремонтной шахты, дольше, холоднее, но спокойнее. Основной коридор жилого сектора вел к столовой прямой линией. Там после разбора тянулись клоны, кто по одному, кто группами. Пластины брони стучали о бедра, шлемы держали под мышкой, кто-то тащил на плече чужую разгрузку, кто-то спорил о том, сколько дроидов было в боковом коридоре базы, и каждый следующий называл число больше предыдущего. У одного бойца на затылке виднелась свежая полоска выбритых волос вокруг закрытой раны. Другой шел чуть неровно, стараясь не показывать, что бедро все еще тянет. Третий держал левую руку так осторожно, будто думал, что Харт смотрит из-за спины. Харт действительно смотрел. Он замечал слишком многое автоматически. Кто сгибает пальцы после ожога. Кто делает вид, что с дыханием все в порядке. Кто несет поднос здоровой рукой, хотя в карте написано «двусторонняя нагрузка допустима». Кто смеется от боли, а не от шутки. Медик видел это прежде, чем человек внутри него успевал испугаться того, что именно он видит. У входа в столовую двое из «Торрент» оборвали спор и одновременно выпрямились. - Док. - У тебя повязка сползла, - сказал Харт одному из них. Боец, у которого на скуле был тонкий диагональный шрам, сразу прижал ладонь к боку. - Это она сама. - Удивительная вещь. Повязки 501-го обладают свободой воли и склонностью к дезертирству. Второй хмыкнул. - Я ему говорил. - А ты, раз говорил, мог бы поправить. - Он кусается. - Значит, в следующий раз привяжем обоих. Оба рассмеялись, и тот, у кого сползла повязка, покорно повернулся боком. Харт быстро проверил край пленки поверх ткани. Ничего опасного. Просто плохо закрепил после душа, конечно же после душа, потому что приказ «не мочить» в 501-м переводился как «проверить, что будет, если намочить». - После еды в медблок, - сказал Харт. - Пять минут. Без героического похода через полкорабля в состоянии умирания. - Есть, док. - И ешь нормально. Регенерация на воздухе и упрямстве работает плохо. - Вот за это мы его и любим, - сказал второй. Харт посмотрел на него. - За лекции о питании? - За то, что лекции короче, чем у Кикса. - Передам Киксу, что у него появился конкурент. Улыбки стали шире. Харт прошел в столовую раньше, чем разговор превратился во что-нибудь более теплое. Внутри было тесно. Не физически - столовая «Решительного» была рассчитана на куда большее количество людей, чем сидело сейчас. Тесно было от шума, от дыхания, от жара ламп над раздачей, от столкновения голосов. 501-й после операции занимал пространство так, будто проверял, все ли еще помещаются рядом. Броня синела на спинках сидений. Шлемы стояли на столах, на полу, между локтями, на коленях. У одного стола кто-то показывал на подносе тактическую схему из хлебных ломтиков. У другого двое спорили, кто первым заметил замаскированную турель. В дальнем углу Запал, судя по громкости, доказывал, что взрыв был «контролируемым», хотя Харт еще утром видел на его перчатках следы оплавления. Асока сидела рядом с Энакином, полубоком к столу, с чашкой в обеих руках. На ее левом плече под тканью туники скрывался свежий слой мази от ушиба, который она пыталась не считать травмой. Энакин выглядел так, как всегда после операции, которую он считал успешной: живой, взъерошенный, раздражающе бодрый и слегка недовольный тем, что медики не разделяют его оценку «все прошло нормально». Рекс сидел напротив, ровный и спокойный, с подносом, к которому почти не притрагивался, пока рядом кто-то задавал ему вопросы по разбору. Шлем капитана лежал у его локтя, повернутый визором к столовой, как еще один молчаливый офицер. Рикошет был у соседнего стола. Харт увидел его почти сразу, хотя не искал. Или сказал себе, что не искал. ARC-крыло собралось вместе: Кремень сидел рядом, молчаливый, с подносом, к которому относился серьезнее, чем многие к приказам; Искра что-то объяснял руками, из-за чего Канал отодвинул свою чашку подальше; Тихий слушал, почти не меняя лица; Запал с повязкой на пальцах периодически вмешивался, и каждый раз Кремень смотрел на него так, что вмешательство умирало на половине фразы. Рикошет сидел на краю скамьи, спиной к проходу, но обернулся ровно в тот момент, когда Харт взял поднос. На предплечье у него белела регенерационная полоска. Он поднял заклеенную руку в приветствии. Не слишком высоко. Не демонстративно. Достаточно, чтобы Харт увидел. Харт отвернулся к раздаче. Рацион был стандартный: белковая порция, разогретая овощная масса, зерновой хлеб, каф, вода. Харт взял все. Кикс мог появиться из вентиляции, если решил бы, что его приказ нарушен. От этой мысли стало почти легче. Раздражение было удобнее, чем то, как кожа на ладони вспомнила запястье Рикошета через перчатку. Свободные места оставались у конца длинного стола, где сидели медики и несколько бойцов, которых Харт выписал в последние сутки. Он направился туда, но на полпути Энакин поднял руку. - Харт! Сюда. Харт остановился. Внутренне он успел составить три уважительные причины отказаться. Все были рабочими. Все были правдой. Ни одна не спасала от того, что генерал уже сказал громко, и половина ближайших столов повернула головы. Харт подошел. - Генерал. - Садись. Рекс как раз пытается сделать вид, что твой отчет был не личной атакой. Рекс поднял глаза. - Я сказал, что отчет подробный. - Ты сказал это тем голосом, которым говоришь «мина активна». Асока фыркнула в чашку. - Потому что отчет дока всегда как мина. Только взрывается медицинскими ограничениями. Харт поставил поднос на свободное место у края. Место было безопасным настолько, насколько вообще могло быть безопасным место за столом Энакина Скайуокера, капитана Рекса, Асоки Тано и нескольких клонов, которые теперь придвинули локти, освобождая ему пространство. - Мои отчеты не взрываются, - сказал Харт, садясь. - Они предотвращают взрывы того, что вы называете планированием. - Вот, - Энакин указал на него ложкой. - Это и есть личная атака. - Это медицинская оценка. - Она звучит как личная атака. - Генерал, если бы это была личная атака, я бы начал с вашего понимания слова «облегченная тренировка». Рядом кто-то прыснул. Асока уже не скрывала улыбку. Рекс сделал глоток воды, и только по чуть более долгой паузе стало понятно, что ему тоже смешно. Энакин посмотрел на Харта с прищуром. - Я же написал «облегченная». - Вы написали это про ARC-крыло, которое считает прыжок с высоты второго яруса разминкой. - Прыжок был один, - подал голос Рикошет с соседнего стола. Харт не повернулся. - Спасибо за признание. За спиной у Рикошета кто-то из ARC коротко рассмеялся. Кремень, кажется, сказал что-то низко, и Рикошет ответил: - Не начинай. Меня официально еще не поймали. - Уже поймали, - сказал Рекс, не повышая голоса. Рикошет развернулся на скамье так, чтобы видеть их стол. - Капитан, я ранен вашим недоверием. Харт взял вилку. - Это не входит в список признанных травм. - А если я приду в медблок? - Тебя примет дежурный медик. Реплика вышла быстрее, чем Харт хотел. На миг вокруг стало чуть тише, но, возможно, это просто кто-то за соседним столом перестал стучать кружкой. Рикошет моргнул, потом улыбнулся шире, привычнее. - Жестоко. Я думал, у нас после моей трагической царапины особая связь. - У тебя особая связь с контейнерами Искры. С ними и разбирайся. Искра поднял обе руки. - Контейнер был безопасен до вмешательства Рикошета. - Все в этой галактике безопасно до вмешательства Рикошета, - сказал Канал. - Клевета, - Рикошет ткнул в него ложкой. - Я улучшаю обстановку. - Ты повышаешь загрузку медблока, - ответил Харт. - И тем самым поддерживаю важность твоей должности. - Моя должность переживет твое здоровье. В отличие от тебя. За столом засмеялись. Беззлобно. Нормально. Так смеялся 501-й, когда живые могли дразнить живых за то, что они снова не умерли. Харт заставил себя съесть несколько ложек. Пища была горячей и почти безвкусной, но желудок принял ее с такой жадностью, что пришлось замедлиться. Кикс был бы невыносимо доволен. - Он и меня сегодня не выпустил на тренировку с двумя мечами, - пожаловалась Асока. Харт посмотрел на нее. - У тебя ушиб плеча. - Маленький. - Ушиб не становится маленьким от того, что ты злишься на него сильнее. - Я не злюсь. Энакин откинулся назад. - Шпилька, ты пыталась доказать двери, что она открылась слишком медленно. - Она правда открылась медленно. - Дверь в этом не виновата, - сказал Харт. - И твое плечо тоже. Асока вздохнула так драматично, что несколько клонов рядом одобрительно загудели. - Вы все против меня. - Мы все против повторного вывиха, - сказал Рекс. - Капитан, вы тоже? - Особенно я. Асока уткнулась в чашку, но глаза у нее смеялись. Харт отметил, что она держит левую руку ниже обычного и почти не поднимает локоть. Хорошо. Значит, боль напоминала. Боль иногда была разумнее падаванов. - Она хотя бы пришла сама, - сказал Рикошет. - Меня в медблок уже вызывают по расписанию, как опасный груз. Харт не посмотрел на него. - Опасный груз обычно лучше закреплен. Запал хлопнул ладонью по столу и тут же поморщился из-за повязанных пальцев. - Вот! Я говорил, что док умеет бить точнее снайпера. Тихий поднял взгляд на Запала. - Снайпер не тратит столько слов. - Потому что у снайпера нет такого выражения лица, - сказал кто-то из «Торрент» с дальнего конца. - Харт посмотрит, и ты сам ложишься обратно. По столу прокатился смех. Харт почувствовал, как разговор меняет направление. Незаметно для остальных, естественно для столовой: от ограничений, рациона и операции к нему. Не к медблоку. Не к отчетам. К нему. Это бывало и раньше. Его дразнили за жесткость, за взгляд, за карты, за угрозы фиксатором. Обычно он выдерживал, отвечал сухо, получал свою долю смеха и уходил. Братья смеялись не над ним, а рядом с ним. Сегодня кожа между лопаток напряглась. - У Харта взгляд хуже наркоза, - сказал боец со шрамом на скуле, тот самый, у кого сползла повязка. Он уже успел взять добавку и явно решил, что раз Харт сидит в столовой, медблок временно далеко. - Сразу тело перестает спорить. - У тебя тело перестает спорить только после фиксаторов, - сказал Харт. - Неправда. Я один раз лег добровольно. - Потому что потерял сознание. - Детали. Рикошет развернулся еще сильнее, локтем опершись о спинку скамьи. - Нет, взгляд у него не хуже наркоза. Наркоз хотя бы дает поспать. Харт смотрит так, что ты вспоминаешь все плохие решения за последние два цикла и еще три, которые только собирался принять. - На тебе это не работает, - сказал Кремень. - На мне работает, я просто храбрый. - На тебе работает только Рекс, - сказал Канал. Рекс поднял брови. - Я рад, что хоть что-то работает. Смех стал громче. Энакин смотрел на Рикошета с тем выражением, с каким обычно смотрел на клонов, которые были невозможны, но свои. Асока переводила взгляд от Рикошета к Харту, к бойцам, к Рексу. Она наблюдала за всем сразу, как всегда. Быстро, живо, не умея иногда оставить увиденное внутри. Харт взял чашку с кафом. Горячий край обжег пальцы. Он удержал чашку. - Его взгляд еще и сканирует, - сказал Запал. - Я клянусь, он видит ожог под броней через две переборки. - Потому что ты пахнешь паленым до того, как входишь, - сказал Харт. - Это часть моего образа. - Твой образ однажды получит отдельную койку. - Уже получал, - напомнил Искра. - Благодаря твоему контейнеру, - сказал Рикошет. Искра прижал руку к груди. - Меня ранит эта неблагодарность. Асока засмеялась и чуть дернула плечом. Тут же поморщилась, почти незаметно. Харт заметил. - Левую руку ниже, - сказал он. Она тут же опустила чашку. - Я просто смеялась. - Смейся правым плечом. Энакин хмыкнул. - Вот почему его все слушаются. Он может запретить смеяться неправильно. - Я не запрещаю смеяться, генерал. Я запрещаю делать это травмированной частью тела. - Слышали? - Рикошет повысил голос. - Смех по медицинскому допуску. Форма три-один, подпись Харта, печать медблока. - Тебе смех запрещен, - сказал Харт. - Он мешает соблюдать ограничения. - Не может быть. Смех - лечебный. - Не твой. - Мой особенно. Он поднимает моральный дух. - Он поднимает вероятность повторного осмотра. За столами снова рассмеялись. Харт услышал свое имя в нескольких местах сразу. «Док», «Харт», «медблок», «взгляд», «загонит обратно». Обычно это рассыпалось по шуму и не цепляло. Сегодня каждое слово задевало, как край плохо обработанной панели. Потому что вчера он сам вписал Рикошета в порядок мелких повреждений так, чтобы не принимать его. Потому что вчера он лежал в каюте и представлял не рану. Потому что Рикошет сидел в нескольких шагах и смеялся, не зная, каким грязным Харт чувствовал себя от одного этого смеха. Асока наклонилась вперед, поставив чашку на стол обеими руками. На лице у нее все еще была улыбка, но взгляд стал тем самым - быстрым, цепким, слишком честным. Она смотрела на Харта не с подозрением. Просто смотрела, как падаван, которая привыкла замечать больше, чем успевала понять. - А он правда смотрит иначе, чем Кикс, - сказала она. Слова не были громкими. И все равно Харт услышал их слишком ясно. Несколько ближайших разговоров не оборвались сразу. Они как будто споткнулись, продолжаясь по инерции. Кто-то еще смеялся над последней шуткой Рикошета. Кто-то стукнул ложкой о поднос. Медленно, с задержкой, внимание начало собираться вокруг фразы. Энакин повернул голову к Асоке. - Что? Асока пожала плечом и тут же вспомнила про ушиб, потому что движение вышло осторожным. - Ну, когда Кикс смотрит на раненого, он сразу как будто уже злится на рану. А Харт... - она поискала слова, все еще улыбаясь, не чувствуя края. - Харт иногда смотрит на братьев не так, как Кикс. Не как просто на раненых. Тишина не упала. Это было бы проще. Вместо тишины пришла неловкая волна смеха - не злая, не жестокая, просто столовая не умела сразу понять, что делать с фразой, которая звучала как подкол и как правда одновременно. Кто-то присвистнул. Кто-то сказал: «Ого, док». Боец со шрамом на скуле обернулся к Харту с широкой, беззлобной ухмылкой. - Так вот почему повязки сами сползают. Хотят внимания. Рядом кто-то толкнул его локтем. - Заткнись, ты сейчас себе повторный осмотр заработаешь. - Я не против, если док так смотрит, - бросил другой голос из-за спины, и тут же несколько клонов засмеялись еще громче. Все это было обычным шумом. Таким же, как тысячи других шуток, которыми 501-й закрывал боль, страх, усталость и слишком близкую смерть. Они шутили о взрывах, шрамах, койках, бакте, фиксаторах, упрямстве, о том, кто кого приволок в медблок, кто орал под обезболиванием, кто признался в любви к наркозу и потом отрицал. Они не травили. Не выносили приговор. Не понимали. Харт понимал слишком много. Вилка в его пальцах стала тяжелой. Край чашки обжигал ладонь, но он не поставил ее сразу, потому что любое движение могло выдать дрожь. Кровь ушла от лица куда-то вниз, в пустоту под ребрами. Шум столовой вытянулся в длинный металлический гул. На мгновение он увидел не столы, не подносы, не Энакина, не Асоку, не Рекса, а медблок: койки, открытые поддоспешники, чужие бедра под стерильной тканью, руки в перчатках, Рикошета на диагностическом стуле, собственную ладонь у себя между ног в пустой каюте. Они увидели. Мысль не прозвучала словами. Она стала холодом в позвоночнике. Они увидели, как он смотрит. То, что он годами замуровывал в работу, стерильность, язвительность, короткие осмотры, перчатки, маршруты через технические переходы. То, что он не позволял себе назвать даже перед зеркалом. Асока сказала это так, будто заметила отличие между двумя боевыми стилями или манерой держать меч. Без злости. Без понимания. При всех. Харт поставил чашку на стол. Аккуратно. Слишком аккуратно. Рекс уже смотрел не на Асоку, а на Харта. Лицо у него оставалось спокойным, но плечи чуть выпрямились. Энакин перестал улыбаться. Асока наконец заметила, что смех изменился: ее улыбка сбилась, взгляд метнулся от Энакина к Рексу, потом к Харту. Рикошет больше не сидел развалившись на скамье. Он повернулся полностью, одна рука легла на край стола, пальцы рядом с белой регенерационной полоской сжались. Харт видел все это обрывками, через расстояние, которое за один вдох стало огромным. - Харт, - сказал Энакин. Голос был осторожнее обычного. Это было хуже. Харт поднялся. Скамья не скрипнула. Он рассчитал движение так, чтобы она не скрипнула. Поднос остался на столе. Порция была почти нетронутой. В голове мелькнула бессмысленная мысль: Кикс заметит. Потом другая: Светляк не должен видеть его таким. Потом третья, самая холодная: если сейчас он скажет хоть слово, оно не будет медицинским. - Медблок, - сказал он ровно. - Тридцать вторая койка требует повторной проверки температуры. Это была правда. Не вся правда. Рекс отодвинулся, освобождая проход, хотя Харт мог пройти и так. - Я отправлю Кикса, - сказал он. - Не нужно. Асока встала наполовину, слишком резко для ушиба, и тут же оперлась рукой о стол. - Харт, я не... - Плечо, командир Тано, - сказал Харт. Фраза вышла сухой. Медицинской. Почти идеальной. Она села обратно. Энакин тоже начал подниматься. Рекс коротко положил пальцы на край его наруча. Не удержал, только коснулся. Этого хватило, чтобы Энакин замер на полдвижения. Харт не стал смотреть дольше. Он не хотел видеть, как генерал Скайуокер решает, нужно ли спасать ситуацию, которую никто еще не назвал катастрофой. Рикошет сказал: - Док... Харт сделал ошибку и посмотрел. Рикошет больше не улыбался. На лице у него не было привычной защиты, и от этого стало только страшнее. Потому что Харт не мог понять, что видит: растерянность, жалость, тревогу, любопытство, отвращение, внезапно сложенную картину из всех шуток, царапин, осмотров и слишком долгих пауз. Он не имел права спрашивать. Не имел права ждать ответа. Не имел права дать Рикошету увидеть, что именно одно его лицо сейчас может добить сильнее всей столовой. - Пленку не мочить еще час, - сказал Харт. Рикошет моргнул. Харт вышел прежде, чем кто-нибудь успел рассмеяться снова или перестать смеяться окончательно. Коридор за столовой был прохладнее. Он заставил шаг быть ровным: не бегством и не демонстрацией слабости, а походкой начмеда, которого вызвали по делу. У двери столовой кто-то сказал за спиной приглушенно: - Да ладно, она же не это имела в виду. Другой голос ответил: - А что она имела? Потом Рекс что-то произнес низко, слишком тихо, чтобы Харт разобрал слова, но достаточно твердо, чтобы шум за дверью провалился. Харт продолжал идти. На первом повороте он встретил Кикса. Тот шел в столовую с подносом в руках, наконец-то выполняя собственный совет есть не на ходу. Увидев Харта, он остановился. Взгляд быстро прошел по лицу, рукам, плечам, пустому месту там, где должен был быть поднос. - Что случилось? Харт не остановился. - Тридцать вторая койка. Кикс развернулся и пошел рядом. - Скоба бы вызвал. - Я сам проверю. - Харт. - Ешь. Кикс не отстал. - Ты белый как стерильная простыня. Харт резко повернул голову. - Ешь, Кикс. Кикс остановился. Не потому, что подчинился. Потому что услышал тон. Харт прошел дальше один и только у входа в медблок понял, что сжимает пальцы так, будто в них все еще чашка. Костяшки ныли. Медблок встретил его ровным светом и мягким писком датчиков. Скоба поднял глаза от панели. - Ты рано. - Тридцать вторая. - Температура стабильна. - Проверю. Скоба не спорил. Просто отступил от панели. Вот почему медблок был безопасен. Не потому, что здесь не было тел. Здесь их было слишком много. Не потому, что здесь не было боли. Боль жила в стенах. Медблок был безопасен потому, что каждое движение имело назначение. Подойти. Проверить. Считать показатели. Сменить охлаждение. Записать. Сказать пациенту, что он жив, прежде чем он спросит. Здесь никто не должен был задаваться вопросом, как именно Харт смотрит. Он подошел к тридцать второй койке. Боец спал. Температура нормальная. Пульс ровный. Пленка на ожоге держалась хорошо. Никаких причин будить. Харт все равно проверил датчики вручную. Скоба молчал у панели. Меддроид проехал по дальней линии, остановился, развернулся и уехал, не сообщив ничего раздражающего. Из соседнего отсека донесся тихий сонный кашель. Нормальная смена. Нормальный медблок. Нормальная работа. Харт закончил проверку, поправил край одеяла у бойца и отступил. Руки работали. Они не дрожали. Это было важно. Важнее всего остального. Если руки не дрожали, значит, он еще мог быть здесь. Если мог быть здесь, значит, столовая не разорвала все до конца. Слова Асоки остались там, за дверями, за коридором, за шумом живого 501-го. Здесь были данные. - Харт, - сказал Скоба. Он стоял у панели и не смотрел прямо, давая возможность не отвечать лицом. Умный. Слишком умный для ночной смены. - Что? - Койка стабильна. - Я вижу. - Тебе поставить каф? Харт почти сказал нет. - Черный. - Понял. Скоба пошел к каф-терминалу. Ни вопросов. Ни утешений. Ни попытки сказать, что все в порядке, когда он не знал, что случилось. Только каф, потому что так 501-й лечил то, что не проходило через диагностический сенсор. Харт остался между койками. В столовой сейчас, наверное, Рекс говорил с Асокой. Или Энакин. Или никто не говорил, и все просто возвращалось к шуму, потому что клоны умели отпускать неловкость, если она не пахла кровью. Рикошет, возможно, снова шутил. Или молчал. Или смотрел на дверь. Харт не знал и не должен был знать. Он знал другое. Асока сказала это вслух. Теперь фраза жила не только в нем. Харт опустил взгляд на свои руки. Чистые, открытые, без перчаток. Он медленно сжал пальцы и разжал. Потом взял из ближайшего держателя новую пару перчаток и надел их, хотя прямо сейчас не собирался делать ни одной процедуры. Латекс плотно лег на кожу. Стерильная граница вернулась туда, где ее можно было увидеть. Скоба поставил рядом стакан кафа. - Горячий. - Спасибо. - У тебя еда осталась в столовой? Харт взял стакан. - Уже не голоден. Скоба помолчал, потом сказал: - Кикс будет ругаться. - Пусть возьмет номер. Сухость в голосе удержалась, но не до конца. Харт сделал глоток. Каф обжег язык, горло, пустой желудок. Боль была маленькой, понятной, законной. Она не требовала ответа. За дверью медблока прошли голоса. Кто-то смеялся. Кто-то сказал: - Да я сам дойду, у меня только бок. Другой ответил: - Скажи это Харту, герой. Смех стал тише, когда они приблизились к медблоку, и один из голосов уже у двери добавил: - Лучше не скажу. Харт поставил стакан на панель и повернулся к входу. Двери раскрылись. На пороге стоял боец со сползшей повязкой, тот самый, которого Харт отправил после еды. Улыбка у него была осторожнее, чем в столовой, но все еще своя, братская, немного виноватая без понимания причины. За его плечом маячил второй, который привел его, как и обещал бы любой нормальный брат, если не хотел потом слушать лекцию. - Док, - сказал первый. - Пять минут, как приказано. Харт посмотрел на повязку, на его лицо, на второго бойца за спиной, на открытую дверь, за которой шум столовой еще мог дотянуться до медблока тонкой полосой. - На койку, - сказал он. - И если опять скажешь, что она сползла сама, я оформлю повязке перевод из 501-го за недисциплинированность. Боец улыбнулся шире, с облегчением. - Есть, док. Он прошел внутрь. Харт взял диагностический сенсор. Руки в перчатках были точными. Голос держался ровно. Работа приняла его обратно без вопросов, как всегда принимала всех раненых, виноватых, усталых, испуганных и слишком живых. Только теперь Харт уже не мог вернуть столовую туда, где она была раньше. Несколько минут назад ее смех был просто смехом. Шумом живых братьев после операции. Доказательством, что 501-й снова выдохнул и сел за общий стол. Теперь в этом смехе навсегда осталась фраза Асоки. И Харт не знал, как снова войти туда так, будто ее никто не произносил.