Стерильная зона

К утру Харт перестал чувствовать вкус кафа. Так было легче работать. Горечь больше не цеплялась за язык, термоматериал не отдавал в горле, желудок не спорил с пустотой. Напиток превратился в горячую жидкость, которую можно было влить в себя между двумя картами и назвать это поддержанием работоспособности. Меддроид, если бы его спросили, выдал бы сухую справку о недостаточности питания, риске тремора и снижении концентрации. Харт не спрашивал. Меддроид все равно сообщил. - Продолжительность вашей непрерывной активности превышает рекомендованный диапазон для органического медицинского персонала. - Занеси это в список трагедий галактики, - сказал Харт, не поднимая взгляда от карты. - Уточните категорию списка. Ланцет, сидевший у соседней панели и проверявший стерилизацию инструментов после ночных перевязок, не выдержал: - Категория «начмед опять делает вид, что он не органический». - Данная категория отсутствует. - Создай. - Недостаточно прав. - Странно. Мы все тут работаем без прав на здравый смысл, но справляемся. Харт подписал назначение и передал карту Скобе. - Ланцет. - Я всего лишь развиваю отношения с дроидом. - Развивай молча. - Так у него хуже получается. Скоба забрал карту, скользнул взглядом по строкам и коротко кивнул. После истории с Факелом он проверял каждое назначение так, будто в медблоке началась тихая война с собственными ошибками. Харт не возражал. Ошибки нужно было ловить. Если для этого требовалось, чтобы Скоба перепроверял старшего медика, значит, так и должно было быть. На койке у стены Факел спал, нога была зафиксирована и покрыта охлаждающей пленкой. Его повторная проверка сенсором показала воспаление без разрыва, и это считалось хорошей новостью. Хорошая новость пахла гелем, усталостью и чужим раздраженным храпом. Корабль не знал настоящей тишины, но после ночи шум медблока проседал. В эту паузу становилось слышно, как кто-то дышит под обезболивающим, как щелкает дозатор, как Светляк слишком аккуратно закрывает контейнеры, чтобы не разбудить пациентов. В такие часы Харт обычно проходил вдоль коек и проверял не только показатели, но и то, что не попадало в сводку: кто сжал край одеяла, кто повернул голову к стене, кто оставил шлем ближе, чем положено, потому что без него сон был хуже. Сегодня он шел быстрее. Показатели, повязка, температура кожи, бакта, дренаж, пульс, зрачки, отметка в карте. Действие шло за действием: чисто, полезно, без лишнего. На третьей койке лежал Тихий, снайпер из крыла Рикошета. Его оставили на ночь из-за мигрени после шумовой гранаты на тренировке. Он почти не говорил даже в норме, а сейчас только открыл один глаз, когда Харт подошел. - Свет. Харт приглушил панель над койкой еще на два деления. - Боль? Тихий показал двумя пальцами: ниже средней. - Тошнота? Короткое движение ладонью: почти нет. - Зрение? Тихий поморщился, но сфокусировался на пальце Харта без сбоя. - Останешься до конца первого цикла. Тихий закрыл глаз. - Командир придет ругаться, - произнес он тихо. Харт сделал отметку. - Твой командир может ругаться в коридоре. - Он не ругается, когда волнуется. Слова были сказаны почти беззвучно. Не просьба. Не подкол. Наблюдение от человека, который видел многое и говорил мало. Харт задержал пальцы над датападом. - Тогда тем более пусть остается в коридоре. Тихий не ответил. Но угол его рта едва дрогнул, и от этого Харту стало хуже, чем от прямого спора. Крыло Рикошета начинало говорить о нем через отсутствие, через командирские привычки, через то, кто не ругается, когда дело становится серьезным. Рикошет не приходил, но его люди приносили в медблок следы его имени. Харт закончил осмотр и пошел дальше. У входа спорили Кикс и Скоба. Точнее, Кикс спорил, а Скоба стоял с датападом и отвечал ровно, как дверь с кодовым замком. - Мне нужен допуск по четырем из «Торрент» до обеда. - Очередь общая. - У меня вылет может сорваться. - У всех может. - Скоба. - Кикс. Харт подошел к стойке. - Что. Кикс повернулся. За последние часы его злость стала не ярче, а плотнее. Это было хуже: яркую злость можно переждать, плотная работала как бронепластина. - Четыре бойца после наземной отработки. Генерал дергает расписание. - Генерал всегда дергает расписание. - Сегодня дергает сильнее. Харт протянул руку за картами. - Имена. - Трос, Блик, Нокс, Тринадцатый. - Тринадцатый после вывиха плеча? - Да. - Он не выйдет. - Ты даже не посмотрел. - Он вчера держал руку так, будто плечо его предало лично. Не выйдет. Кикс прищурился. - Это медицинское заключение или твоя месть за то, что он пытался снять фиксатор зубами? - И то и другое. Но в карту внесу только первое. Скоба почти незаметно выдохнул носом. Для него это было смехом. Харт взял карты и открыл первую. Перед глазами на мгновение поплыли строки. Он моргнул, сфокусировался. Кикс заметил. Конечно, заметил. - Ты ел? - У вас в «Торрент» всех учат задавать один и тот же вопрос? - Нет, это медицинский заговор. - Проваленный. - Не совсем. Харт поднял взгляд. Кикс не улыбался. - Я принес питательную плитку. Она у Светляка. Съешь, пока он не решил, что это медикамент и его надо подписать. - У меня четыре допуска. - У тебя две минуты на еду, иначе у тебя будет пять пациентов, один из них старший медик. - Ты утомителен. - Я полевой медик. Утомительность входит в комплект. Харт хотел ответить, но из коридора послышались быстрые шаги. Не клонские. Легче, резче, с едва заметным срывом ритма, который Харт уже знал по медблоку после тренировок. Асока появилась у входа и остановилась слишком резко. На ней была не броня, а обычная корабельная одежда под плащом, но на левой щеке еще держался тонкий след от старого ушиба. Харт сам проверял его два цикла назад и запретил ей чесать регенерационную пленку. Пленка была снята. Конечно, снята раньше, чем следовало. Асока посмотрела на медблок, на Кикса, на Скобу, потом на Харта. Ее губы приоткрылись, закрылись снова. Она держала в руках небольшой пакет с маркировкой столовой. Кикс сразу стал слишком занятым картами. Скоба вернулся к панели. Светляк в дальнем углу повернулся к контейнерам так, будто его внезапно захватила судьба стерильных салфеток. Харт почувствовал, как внутри поднимается холодная усталость. - Падаван. Асока дернула подбородком, почти как перед спором. - Харт. Ее голос прозвучал ниже обычного. Меньше прыжка, больше усилия. Она посмотрела на Кикса, потом снова на Харта. - Можно... на минуту? - Если это медицинский вопрос, говори здесь. Она сжала пакет. - Не медицинский. Кикс тихо взял карты из руки Харта. - Я начну с Троса. Харт посмотрел на него. Кикс выдержал взгляд. - Он хотя бы не падаван и не генерал. С ним проще. Скоба молча открыл боковой проход в малый перевязочный отсек, пустой после ночной обработки. Не кабинет. Не слишком закрыто. Дверь оставалась прозрачной, звук при желании можно было отрезать. Правильно. Безопасно. Никаких углов, в которых разговор становился бы чужим. Харт пошел туда первым. Асока вошла следом, но осталась у двери, будто не была уверена, можно ли ей проходить глубже. Это тоже было новое. Обычно она занимала пространство сразу: садилась на край койки, спорила, вертелась, дергала повязку, лезла в разговор с таким видом, будто галактика обязана подвинуться, потому что у нее есть вопрос. Сейчас она стояла тихо. Харт включил звуковую завесу на минимальный уровень. За стеклом двигались медики. Видно. Достаточно. - Говори. Асока посмотрела на пакет в руках и протянула его. - Это из столовой. Там... ну. Еда. Нормальная, не то, что из автомата. Харт не взял. - Мне не нужны подношения. Она покраснела пятнами на скулах. У тогрутов цвет иначе ложился на лицо, но смущение все равно читалось: в слишком быстрых движениях, в сжатых пальцах, в том, как она заставила себя не отступить. - Это не подношение. Просто... вы не едите. - Это тебя не касается. - Кикс сказал... - Кикс сегодня сказал уже достаточно. Асока прикусила губу. Пакет опустился чуть ниже. - Я не поэтому пришла. Харт молчал. Она вдохнула. Слишком глубоко. Как перед прыжком. - Я хотела сказать, что тогда в столовой... я сказала глупость. Тело отреагировало раньше мысли. Плечи стали тверже, пальцы сами нашли край перчатки и прижали его к запястью. Харт не отвел взгляда, хотя в этот миг захотелось посмотреть куда угодно: на стену, на инструменты, на отражение медблока в стекле, на собственные руки, которые вдруг показались слишком заметными. - Ты говорила то, что видела. Асока дернулась. - Нет. То есть... да. Но не так. Я не должна была говорить это при всех. И вообще не должна была... - Она запуталась, нахмурилась на себя и на пол. - Я не хотела, чтобы они смеялись над вами. Над вами. Вежливость прозвучала хуже обычного «ты». Асока хваталась за форму фразы, потому что не знала, как подойти к содержанию. Харт почувствовал усталую злость. Не на нее одну. На столовую. На смех. На себя, который сидел тогда с подносом и вдруг понял, что его внутреннюю грязь вынесли на свет. На то, что сейчас перед ним была девчонка, которая ошиблась не из жестокости, и от этого ее нельзя было просто оттолкнуть как врага. Врагов лечить легче. - Они не смеялись надо мной, - сказал он. Асока подняла глаза. - Но после этого вы... - После этого я работаю. Она посмотрела на его лицо, на стакан кафа на стойке за стеклом, на темные круги под глазами, которые Харт не мог стереть ни водой, ни злостью. - Вы работаете так, будто вас наказали. Фраза вышла слишком прямой. Харт усмехнулся. - Юная наблюдательность снова решила пройтись по медблоку без допуска? Асока вздрогнула. Потом выпрямилась, уже упрямее. - Я пришла извиниться. - Извинение принято. Он сказал это быстро. Сухо. Так, как подписывал закрытую карту. Асока не обрадовалась. - Вы не приняли. - Падаван, у меня смена. - Я правда не хотела, чтобы стало так. - Как? Она растерялась. - Как сейчас. - Сейчас у нас утренний цикл медблока, четыре срочных допуска, один пациент с мигренью, один с воспалением колена, один подрывник, которого нельзя подпускать к собственным пальцам, и генерал, которому снова не терпится получить цифры под свой план. Если ты принесла травму, садись на койку. Если нет, разговор закончен. Асока сжала пакет так сильно, что упаковка хрустнула. - Вы говорите так, будто я пришла мешать. - Ты пришла не по медицинскому вопросу в медицинскую смену. - Потому что если ждать, когда у вас не будет медицинской смены, можно состариться. Харт посмотрел на нее. В голосе прорезалась прежняя Асока: резкая, живая, не умеющая долго ходить вокруг. И тут же она сама испугалась своей резкости. Харт увидел, как она вдохнула, как заставила плечи опуститься. - Простите, - сказала она уже тише. - Я опять не так. Он мог бы смягчиться. В другой жизни, где его не выворачивало от каждого «видела» и «сказала», он, возможно, сказал бы, что учиться молчать вовремя больнее, чем получать синяки. Что она не первая в этой войне ранила словом, не понимая веса. Что фраза была не ножом, а светом, попавшим туда, где он годами держал дверь закрытой. Но это требовало назвать рану. Харт не хотел, чтобы она существовала как рана. Рану можно было увидеть, обработать, проверить, перевязать. Его стыд был не повреждением на коже. Он сидел глубже, в том месте, где желание становилось доказательством опасности. - У тебя пленку сняли раньше срока, - сказал он. Асока моргнула. - Что? - На щеке. Регенерационная пленка должна была оставаться до вечернего цикла. Она машинально коснулась щеки. - Она чесалась. - Разумеется. Значит, нужно сорвать. - Я не ребенок. - Тогда не лечись как ребенок. Старый порядок почти восстановился. Медик. Пациент. Замечание. Ответ. Безопасно. Асока, кажется, тоже за него ухватилась. - Это вообще не болит. - Сядь. - Харт... - Сядь, падаван. Медицинский вопрос появился. Она смотрела на него еще секунду, потом села на край койки и положила пакет рядом. Харт взял диагностический сенсор. Движения стали привычными, точными. Он не касался ее без необходимости, и с Асокой это не требовало внутреннего боя. В ней не было той опасности, которой он боялся. Она была частью 501-го, пациенткой, падаваном, резкой девчонкой, способной сказать лишнее и потом прийти с едой вместо нормального разговора. Руки знали, что делать. Сенсор тихо пискнул. - Воспаления нет. Раздражение по краю. Получишь мазь и новую пленку. - Она опять будет чесаться. - Потерпишь. - Генерал говорит, что вы садист. - Генерал плохо переносит медицинскую дисциплину. На этом месте Асока обычно улыбнулась бы. Сейчас улыбка появилась не полностью и сразу исчезла. - Он велел вам зайти к нему. Харт остановил руку. - Когда? - После утренней смены. Он сказал, что если вы будете спрашивать зачем, сказать: отчет по готовности. - Отчет уже у Рекса. - Он сказал, вы так скажете. Харт выключил сенсор. За стеклом Кикс поднимал руку Троса, проверяя диапазон движения. Светляк что-то записывал. Ланцет указывал Запалу на койку с таким видом, будто подрывник лично оскорбил концепцию покоя. Работа двигалась без Харта. Это должно было успокаивать. Вместо этого внутри снова открывалась пустота: если работа может идти без него, значит, он может уйти. Если он может уйти, его можно убрать. Если его можно убрать, может, так безопаснее. Асока тихо сказала: - Я не говорила ему. Про... ну. Про то, что вы злитесь на меня. - Я не злюсь на тебя. Она посмотрела прямо. Харт не поправил себя. Асока опустила взгляд первой. - Я оставлю это здесь? - Она кивнула на пакет. - Можете выбросить. Или отдать Киксу. Он, наверное, будет ругаться, если вы не съедите. - Он ругается и без повода. - Это правда. Харт нанес мазь на раздраженный участок, закрепил новую пленку. Его пальцы не дрогнули. Врачебное касание было чистым, ровным, правильным. Асока сидела смирно, почти слишком смирно. - Готово. Она соскочила с койки. - Спасибо. - Не срывай. - Я постараюсь. - Это не сложная инструкция. - Для вас, может, нет. Харт убрал использованную салфетку. Асока остановилась у двери. - Харт. Он не хотел поворачиваться, но повернулся. - Я сказала неправильно. И теперь не умею сказать правильно. Но я не думала, что вы... - Она запнулась, сердито мотнула головой, не найдя слова. - В общем, я не хотела делать больно. Вот оно. «Больно». Как будто это можно было поставить в карту. Харт посмотрел на нее. Молодая, упрямая, слишком честная в своих ошибках и слишком неумелая в попытках их чинить. Она ждала ответа, который мог бы дать ей форму: прощение, отказ, приказ уйти, что угодно. Харт не был готов дать ей ничего живого. - В следующий раз думай до того, как говоришь при полном столе солдат, - сказал он. Асока побледнела чуть заметнее, но кивнула. - Да. - И не снимай пленку. Она снова кивнула. - Да, Харт. Он выключил звуковую завесу. Разговор закончился правильно: сухой вывод, медицинское назначение, дисциплина. Асока ушла, оставив пакет на краю койки. Через стекло Харт видел, как она пересекла приемную. Кикс сказал ей что-то короткое. Она ответила еще короче, не улыбнулась и вышла в коридор. В руках у нее уже ничего не было, поэтому плечи казались пустыми. Харт взял пакет. Внутри был контейнер с горячей едой, завернутый так, чтобы дольше держать тепло, и маленькая упаковка сладкого концентрата из офицерского пайка. Асока, похоже, действительно пошла в столовую не просто за тем, что лежало ближе всего. Она выбрала то, что легко есть между сменами. Харт поставил пакет на стол у стены. - Если ты сейчас не съешь хотя бы половину, - сказал Кикс из приемной, даже не глядя в его сторону, - я скажу меддроиду, что у него появились права. - Это угроза военного уровня. - Я стараюсь. Харт открыл контейнер. Еда пахла солью, подогретым белком и чем-то острым. Желудок отозвался болезненно, почти зло. Харт сделал несколько глотков воды, потом съел первую ложку. Вкус вернулся резко, слишком резко. Ему пришлось поставить контейнер и переждать, пока тело вспомнит, как принимать пищу, а не только каф. Ланцет прошел мимо с лотком инструментов. - О чудо. Начмед питается. Сообщить в архив Ордена джедаев? - Сообщи в свою карту, что язык у тебя функционирует избыточно. - Уже давно. Харт съел еще несколько ложек. Потом закрыл контейнер, чтобы не стало хуже, и вернулся к допускам. До вызова Энакина прошло меньше часа. За это время медблок успел выпустить двоих бойцов с ограничениями, отказать одному упрямцу в возвращении на тренировку, отправить Тринадцатого на повторную стабилизацию плеча и удержать Запала от проверки пальцев на «мелкой моторике», под которой он понимал сборку детонатора из учебного набора. Тихий уснул после второй дозы обезболивания, и Харт лично внес запрет на яркий свет в его секторе. Рекс прислал короткое сообщение: «Генерал ждет. Сводку вижу. Иди». Харт посмотрел на экран. Кикс, стоявший рядом, тоже посмотрел. - Даже капитан уже пишет, как медик. - Это не заразно. - Еще как заразно. Половина легиона уже говорит «Харт убьет» вместо «нельзя». Харт взял датапад со сводкой. - Если Факел проснется раньше контрольной проверки, не давай ему вставать. - Я справлюсь. - Если Тихий пожалуется на усиление света... - Я умею читать назначение. - Если Запал... - Если он приблизится к инструментам, я прибью его здоровой рукой. Харт посмотрел на него. Кикс выдержал взгляд. - Иди уже. Генерал терпелив, как голодный ранкор. Это было правдой. Коридоры «Решительного» после медблока всегда казались слишком широкими и слишком чистыми. В медицинском отсеке чистота была деятельной: ее поддерживали, нарушали кровью, восстанавливали, снова нарушали. В командных коридорах чистота выглядела официальной, как будто корабль хотел убедить всех, что война состоит из схем, приказов и ровного света под потолком. Харт шел быстро. Не потому что спешил к Энакину, а потому что медленный шаг дал бы телу шанс понять, насколько оно устало. На полпути ему навстречу прошли двое клонов из технической команды. Оба кивнули. - Док. - Док. Обычно он отвечал коротким движением головы. Сегодня тоже ответил. Один из них, с выбритой полосой у виска и пятном смазки на вороте, открыл рот, будто хотел добавить что-то, но второй незаметно толкнул его локтем. Они прошли мимо. Харт почувствовал это как касание. Даже молчание стало другим. После столовой люди осторожничали не там, где нужно. Не спрашивали, как он. Не шутили слишком прямо. Или шутили слишком неловко. В любой реакции ему мерещилось знание, хотя, возможно, половина легиона уже забыла фразу Асоки и думала только о следующем вылете. Он сам не забывал за них. У боковой переговорной возле командного отсека стоял Рекс. Шлем под мышкой, лицо собранное. Рядом на стене мигала тактическая панель с маршрутом ближайшего выхода. Харт успел заметить красные зоны, отметки возможной зенитной позиции, отдельную линию для малой группы проникновения. ARC-крыло. Он заставил взгляд уйти дальше. Рекс заметил. Ничего не сказал. - Он внутри, - произнес капитан. - Сводка у тебя. - Ему нужна не только сводка. - Генералу всегда нужно больше, чем ему можно дать. Угол рта Рекса дернулся. - Сегодня это взаимно. Харт остановился перед дверью. - Что это значит? - То, что ты выглядишь хуже, чем в отчете. - Моего отчета о себе нет. - Вот именно. Рекс нажал кнопку доступа. Дверь открылась. - Заходи. В переговорной было тесно: стол, голопроектор, две панели и Энакин Скайуокер, который не сидел, хотя кресло было прямо за ним. Он стоял у проекции, одной рукой упираясь в край стола, другой разворачивая сектор карты. На нем не было плаща, только темная туника и пояс с мечом. Волосы чуть растрепаны, под глазами тень недосыпа. На правом предплечье виднелась старая потертость от недавнего ожога, который Харт велел обрабатывать еще два дня. Разумеется, повязки не было. - Харт, - сказал Энакин. - Наконец. - Генерал. Дверь закрылась за Рексом снаружи. Значит, разговор должен был быть не для капитана. Плохо. Энакин ткнул пальцем в карту. - Мне нужен полный допуск по третьей группе и ясность по ARC-крылу. Рекс говорит, ты режешь списки. - Я не режу списки. Я запрещаю выход тем, кто развалится на половине задания. - Мне нужны люди. - Мне тоже. Желательно живые. Энакин резко посмотрел на него. В глазах вспыхнуло раздражение, знакомое, почти привычное. С ним было легче, чем с Асокой. Энакин спорил прямо. Энакин давил, когда хотел результат. Энакин не просил прощения с пакетом еды в руках. Его можно было останавливать фактами. - Тринадцатый? - спросил он. - Нет. - Он нужен в группе прикрытия. - Его плечо нужно в суставе. - Он говорит, что может держать винтовку. - Одной рукой он может держать и собственную глупость. Это не делает его годным. Энакин шумно выдохнул. - Трос? - Ограничение на прыжки, стрелковая линия допустима. - Блик? - Годен. - Нокс? - Годен после повторного обезболивания, но не больше шести часов нагрузки. - Запал? - Не подпускать к детонаторам. - Он подрывник. - Сегодня он пациент с поврежденными пальцами. Энакин отвернулся к карте. - Отлично. Прекрасно. У меня операция, где нужен подрывник, снайпер лежит у тебя в темноте, Тринадцатый не держит плечо, а ты говоришь так, будто все это моя прихоть. - Это не прихоть. Это цена. Энакин замолчал. Харт понял, что сказал слишком прямо, только когда тишина изменилась. Генерал медленно выпрямился. - Повтори. Харт устал. Устал до того ровного состояния, где осторожность начинала казаться лишней роскошью. - Каждое «мне нужны люди» потом приходит ко мне. Ожогами. Вывихами. Разрывами. Сотрясениями, которые все пытаются скрыть. Кровью на броне Кикса. Бойцами, которые говорят «нормально», пока их не рвет от боли. Вам нужны люди сейчас. Мне нужны эти же люди после. Энакин смотрел на него остро, почти зло. Но не перебивал. - Если вы хотите подрывника, подождите цикл. Если хотите снайпера, не заставляйте его стрелять после шумовой гранаты, иначе получите его с сорванной фокусировкой. Если хотите Тринадцатого, дайте плечу остаться плечом. Если хотите, чтобы я подписал красивую сводку, найдите другого медика. - Я не просил красивую сводку. - Тогда не спорьте с некрасивой. Секунду казалось, что Энакин взорвется. Он умел. На брифингах, в ангаре, после плохих новостей, когда кто-то из офицеров говорил «невозможно» слишком уверенно. Но здесь он не взорвался. Он посмотрел на Харта чуть дольше, чем требовалось для военного спора, и раздражение на его лице сдвинулось в сторону другого выражения. Харт не понял какого. Или не захотел. - Ты закончил? - спросил Энакин. - По медицинской части - да. - А по остальному? Харт холодно ответил: - Остальное не относится к допускам. Энакин усмехнулся. - Вот теперь понятно, зачем Рекс закрыл дверь. Харт напрягся. - Если капитан считает... - Рекс считает, что мой начмед идет вразнос. Кикс считает, что мой начмед не ест и прячется в работе. Асока ходит по кораблю с лицом, будто ее отчитали в Совете, хотя она просто пыталась принести тебе еду. А Рикошет, который обычно способен раздражать даже глухой комлинк, последние часы молчит так, что его крыло стало дисциплинированнее, чем мне нравится. Имя Рикошета в голосе Энакина ударило хуже, чем ожидалось. Харт выпрямился. - Это не медицинский отчет. - Зато это мой легион. - Личный состав функционален. - Не весь. - Если у вас есть конкретная жалоба на мою работу, сформулируйте ее. Энакин обошел стол. Быстро, резко, слишком близко к той манере, с которой он входил в бой: не угрожая, а сокращая расстояние раньше, чем противник готов. Харт остался на месте. - Конкретная жалоба? - переспросил Энакин. - Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь и будешь спорить с полом о праве лежать. Ты начал передавать осмотры так, что Кикс готов кусаться. Ты отвечаешь всем, как дроид с плохим характером, хотя даже дроиды у тебя живее. И когда падаван приходит извиниться, ты лечишь ей щеку, чтобы не отвечать на слова. Харт почувствовал, как кровь уходит от лица. - Асока не должна была... - Конечно, не должна была, - перебил Энакин. - Она сказала глупость при всех. Она умеет. Я тоже умею. Половина корабля умеет. Но ты сейчас ведешь себя так, будто ее глупость - приказ на твое уничтожение. Харт резко вдохнул. - Вы не понимаете. - Тогда объясни. Так же, как Рикошет. Те же слова. Другая интонация. У Рикошета это было приглашением. У Энакина - вызовом. Харт не ответил. Энакин смотрел прямо, и в этом взгляде не было спокойной мудрости джедаев из записей. В нем было нетерпение, злость, недосып, привязанность к своим людям и привычка хватать падающий предмет, даже если тот режет руки. Харт видел перед собой не терапевта, не судью, не святого генерала. Просто Скайуокера, который слишком ненавидел, когда его люди ломались молча. - Что ты от себя отрезаешь? - спросил Энакин. - Ничего. - Врешь плохо. - Я не обязан обсуждать личное с командованием. - Ты обязан быть годным к работе. - Я годен. Энакин шагнул еще ближе. - Нет. Ты работаешь. Это не то же самое. Фраза пришлась точно туда, куда до этого бил Кикс, Рекс, Рикошет и даже Асока. Харт сжал руки так сильно, что перчатки натянулись на костяшках. - Я не пропустил ни одного критического случая. - И собираешься этим прикрываться, пока не пропустишь? - Я исправил ошибку с Факелом. - После того как она случилась. - Ошибки случаются. - Не заставляй меня объяснять тебе твою же работу. Харт резко отвернулся к карте. Линии операции плавали перед глазами, и это злило больше, чем слова. Слабость тела была предательством. Он ел. Пил воду. Стоял. Думал. Этого должно было быть достаточно. - Генерал, - сказал он, каждое слово ставя отдельно, чтобы не сорваться, - если вы хотите снять меня со смены, сделайте это приказом. Если хотите медицинскую сводку, она перед вами. Если хотите поговорить о том, что сказала Асока, поговорите с ней. Я свою часть услышал. Энакин молчал так долго, что Харт почти поверил: все, разговор исчерпан. Потом генерал сказал тише: - Что именно ты услышал? Харт закрыл глаза на половину вдоха. Опасный вопрос. За ним открывался столовый шум, смех, чья-то шутка о взгляде Харта, внезапное ощущение собственной кожи как чего-то видимого. Открывалась стерилизационная, где он отмывал руки так, будто можно снять не кровь, а себя. Открывался Рикошет у автомата с кафом, осторожный, без привычного смеха, и собственный голос: «Ты мой пациент». Харт выбрал единственный ответ, который не разваливал стену полностью. - Что мне стоит быть аккуратнее. Энакин нахмурился. - С чем? - С тем, как я выгляжу со стороны. - Вот же ситхово упрямство... - Осторожнее, генерал. - Нет, это ты осторожнее. Энакин резко ткнул пальцем в сторону медблока, хотя стены закрывали направление. - Ты лечишь моих людей, Харт. Моих. Пятьсот первый. Ты думаешь, я не вижу, как они на тебя смотрят? Не как на проблему. Как на того, кто вернет их в строй и не даст им сдохнуть от собственной тупости. Если после одной идиотской фразы ты решил, что должен стать пустым коридором в белых перчатках, то я сейчас скажу тебе грубо: перестань. Харт услышал собственный пульс. - Это не так просто. - Я не сказал, что просто. - Вы не знаете, о чем говорите. Энакин усмехнулся, и усмешка получилась темной. - Слишком удобная фраза. Слишком близко. Слишком много. Харт повернулся к нему. - Я не ваш падаван. - Я заметил. Асока хотя бы спорит громче. - И не солдат, которого можно встряхнуть за броню. - А жаль. Иногда помогает. - Попробуйте, и я внесу в вашу карту рекомендацию на ограничение командования из-за травмы здравого смысла. На секунду в лице Энакина вспыхнуло что-то почти живое, почти смех. Потом исчезло, но напряжение немного сдвинулось. - Вот. Уже лучше. Появился Харт. - Он был все время. - Нет. Последние циклы вместо него ходит кто-то, кто говорит правильные медицинские слова и пугает даже Кикса. Кикса, Харт. Он на поле видел такое, после чего нормальные люди перестают есть, а ты сумел испортить аппетит ему. - У Кикса отличный аппетит. - Не уходи в сторону. Харт устало провел рукой по лицу и тут же пожалел: перчатка коснулась кожи, стерильный материал по нестерильной усталости. Глупая деталь. Он снял перчатки, бросил в контейнер у стены, хотя это была переговорная, не медблок. Автоматическая крышка закрылась с тихим щелчком. Энакин посмотрел на его голые руки. Харт сразу пожалел и об этом. - Асока была неправа, - сказал Энакин. Харт молчал. - Но она не враг. Рикошет тоже не враг. Кикс не враг. Рекс не враг. Я, как ни странно, тоже. - Я не считаю вас врагами. - Тогда почему ты окопался так, будто мы штурмуем? Харт хотел ответить резко. Сказать, что генерал видит штурм везде, потому что сам мыслит атаками. Что не всякая закрытая дверь означает укрепление. Что иногда дверь нужна, чтобы за ней никто не увидел того, что не должен. Но Энакин ждал. И в этом ожидании было меньше давления, чем в словах. Харт посмотрел на свои руки. Без перчаток они казались чужими: сухая кожа, следы от частого мытья, тонкая полоска раздражения у запястья, маленький порез на большом пальце, который он даже не заметил. Руки, которым доверяли тела. Руки, которых он боялся. - Потому что так безопаснее, - сказал он. Тихо. Слишком тихо. Энакин не переспросил. Харт видел, как у него напряглась челюсть. - Для кого? Харт закрыл пальцы в кулак. - Для всех. - Неправда. - Вы не знаете. - Знаю, что ты сейчас не безопаснее. Ты усталый, голодный, злой и делаешь вид, что если станешь меньше человеком, станешь лучше медиком. Это бред. Харт резко поднял голову. - Осторожнее. - Нет. Слушай. Мне не нужен начмед, который развалится раньше пациентов. Не нужен герой медблока, который спит стоя и думает, что самоистязание засчитывается как дисциплина. Не нужен дроид в братской броне. Мне нужен Харт. Злой, язвительный, живой. Тот, кто скажет мне, что мой план заполнит койки, и будет прав. Тот, кто не подпишет допуск, даже если я буду давить. Тот, кому мои люди верят, когда он говорит «лежать». Слова не были мягкими. Они шли рывками, как атака через обломки. Но от них почему-то становилось труднее держать воздух в груди. Харт отвернулся. - Красиво звучит для командного приказа. - Да плевать мне, красиво или нет. Вот это было совсем по-энакиновски. - Ты можешь ненавидеть, что Асока сказала это при всех. Можешь злиться на нее. Можешь злиться на Рикошета, если он полез не вовремя, хотя, судя по его лицу, он как раз полез впервые вовремя. Можешь злиться на Кикса, потому что он не отстанет, пока ты не съешь что-то тяжелее кафа. Но ты не будешь превращать медблок в наказание для себя и для них. Я ясно говорю? Харт посмотрел на карту. Линии операции больше не плавали. Красные зоны, синие траектории, маленькая отметка для ARC-крыла. Рикошет, если операция состоится, пойдет туда, где стрелки сужались в один рискованный проход. Харт сказал: - Рикошет годен к выходу. Энакин тихо выругался себе под нос. - Я не про это. - Я про это. Он годен. Тихий нет. Запал ограничен. Если вы замените подрывника неопытным бойцом, получишь больше травм. Если задержите выход на цикл, получите лучше подготовленную группу. Энакин несколько секунд смотрел на него так, будто выбирал между продолжением разговора и ударом головой об стол. - Ты невозможен. - Я медик. - Это многое объясняет, но не все. Харт взял датапад. - Медицинская рекомендация: задержать операцию на один цикл, оставить Тихого в медблоке, Запалу запретить самостоятельную работу с детонаторами, Тринадцатого заменить. Ноксу не давать нагрузку сверх шести часов. Троса - без прыжков. - И тебе? Харт замер. Энакин сложил руки на груди. - Медицинская рекомендация для начмеда Харта. Раз уж ты так любишь рекомендации. - Я не пациент. - Все любят так говорить. Собственная фраза, возвращенная чужим голосом, оказалась неприятной. - Я вернусь в медблок. - После еды и сна. - Нет. - Да. - Генерал... - Приказ. Харт стиснул зубы. - Вы снимите меня со смены перед возможным выходом? - Я сниму тебя на четыре часа, пока Кикс и твоя команда справляются. Рекс уже проверил. Они справятся. Через четыре часа вернешься злой, но с работающими глазами. - Это не нужно. - Нужно. - Я не разваливаюсь. Энакин шагнул ближе и вдруг ткнул пальцем ему в грудь. Не сильно. Не удар. Но достаточно, чтобы остановить. - Харт, ты мой начмед. Не заставляй меня ждать, пока ты упадешь, чтобы доказать очевидное. Грубость фразы, ее почти командирская простота, внезапно обошла все стены. Не утешение. Не извинение. Не попытка назвать его боль. Приказ живому человеку оставаться живым, потому что он нужен. Харт ненавидел, что это подействовало. Ненавидел еще сильнее, что в горле стало тесно. Он отвел взгляд первым. - Четыре часа. - Четыре. - После этого я возвращаюсь. - Если Кикс не запретит. - Кикс не мой начальник. - Но он твой медик на эти четыре часа. Харт посмотрел на Энакина с настоящим возмущением. - Это оскорбление. - Зато ты снова выглядишь так, будто хочешь кого-то убить, а не себя похоронить в сводках. Харт не ответил. Энакин вернулся к столу и выключил часть проекции. - Задержу выход на цикл. Рексу скажу, что это из-за подрывника и снайпера. - Это правда. - Да. Удобная штука. Харт взял датапад, но Энакин удержал его взглядом. - И еще. Асока ошиблась. Она это знает. Не обязан простить ее красиво. Но не режь ее как зараженную ткань. У Харта дернулся палец на корпусе датапада. - Я не режу. Энакин посмотрел так, будто не поверил ни одному звуку. - Она мой падаван. Она ляпает лишнее. Она учится. Иногда слишком поздно. Но она не хотела тебя ранить. - Я знаю. Слова вышли устало. Энакин чуть смягчился лицом, но голос оставил твердым. - Тогда не веди себя так, будто она хотела. Харт не обещал. Это было бы ложью, а он уже устал от правильно оформленной лжи. - Могу идти? - Можешь. В медблок только за тем, чтобы сдать смену. Потом еда и сон. - Если я обнаружу, что за это время кто-то подписал неправильный допуск... - Убьешь всех после сна. - Хорошо. Энакин почти улыбнулся. - Вот теперь верю. Харт вышел из переговорной с датападом в руке и ощущением, будто его не вылечили, а грубо поставили обратно в сустав. Больно. Неаккуратно. Но конечность снова держала вес. Рекс ждал у стены. - Жив? - спросил он. - Разочарован? - Кикс выиграл спор. Он сказал, ты выйдешь злее. - У вас ставки на состояние начмеда? - Нет. Только наблюдения. Харт сузил глаза. Рекс протянул ему небольшой пайковый пакет. - От Асоки. Харт посмотрел на пакет. - Она уже приносила. - Это другой. Сказала, первый ты, скорее всего, не доешь. Пальцы не сразу сомкнулись на упаковке. - Она сказала это тебе? - Она сказала Киксу. Кикс сказал мне. Теперь я говорю тебе, потому что все на корабле внезапно стали медиками. - Ужасная перспектива. - Согласен. Харт убрал пакет под локоть. Рекс не отходил. - Четыре часа отдыха, - сказал он. - Генерал уже отдал приказ. - Я добавляю, что если ты появишься в медблоке раньше, Скоба получит разрешение не пустить тебя в приемную. - Скоба не посмеет. - Скоба спросил, можно ли закрыть дверь. Харт посмотрел на капитана. Рекс был совершенно серьезен. И почему-то именно это добило сильнее всего. Не речь Энакина, не неловкость Асоки, не злость Кикса. Скоба, сухой, спокойный, почти невидимый у сортировки, спросил, можно ли закрыть дверь перед собственным начмедом, чтобы тот не вернулся слишком рано. Братская забота в 501-м действительно выглядела как нарушение допуска. - Вы все невозможны, - сказал Харт. - Мы учились у генерала. - Плохой выбор. - Поздно менять. Рекс кивнул в сторону коридора. - Иди. Харт пошел. Возвращение в медблок за сдачей смены оказалось хуже, чем командный разговор. Потому что медблок был его местом, а теперь его оттуда временно выталкивали собственные люди. Кикс стоял у центральной панели, уже с доступом к сменным назначениям. Ланцет делал вид, что вообще не смотрит. Светляк смотрел слишком явно. Скоба у двери действительно стоял так, будто готов выполнить приказ капитана. - Это мятеж, - сказал Харт. Кикс не поднял головы. - Медицинская мера. - Ты наслаждаешься. - Чуть-чуть. - Факел через три часа. - В карте есть. - Тихому свет не поднимать. - В карте есть. - Запалу... - Если он приблизится к инструментам, Ланцет отрежет ему язык. Обсуждали. Ланцет спокойно добавил: - Только если пальцы будут заняты. Светляк кашлянул, пряча улыбку. Харт обвел их взглядом. Своих медиков. Свою раздражающую, упрямую, измотанную команду, которая не говорила правильных слов и, возможно, вообще не умела говорить там, где становилось слишком больно. Они просто взяли его смену. Заблокировали дверь. Поставили еду. Поспорили с генералом или согласились с ним. Выстроили вокруг него порядок, как он выстраивал его вокруг пациентов. До исцеления было далеко, но кровотечение, которое он отказывался признавать, ему хотя бы прижали. - Четыре часа, - сказал Харт. - Пять, если будешь стоять и спорить, - ответил Кикс. - Не злоупотребляй временной властью. - Я ждал этого всю войну. Харт хотел сказать еще что-то ядовитое, но сил хватило только на взгляд. Кикс выдержал его с почти довольной усталостью. У выхода Харт остановился. Светляк вдруг сказал: - Док. Харт повернулся. Молодой медик протянул ему маленький контейнер с водой. - Чтобы не только каф. За это Ланцет мог бы высмеять его до следующего цикла. Скоба мог бы сухо заметить, что вода входит в базовую органическую необходимость. Кикс мог бы сказать, что наконец кто-то здесь думает. Никто не сказал ничего. Харт взял контейнер. - Проверь склад регенерационной пленки, - произнес он. Светляк кивнул так серьезно, будто получил награду. - Есть. Харт вышел. Коридор за дверью был пуст. Почти. В дальнем конце, у поворота к лифтам, стоял Рикошет. Не ждал демонстративно. Просто оказался там, прислонившись плечом к стене, в форме, с закрепленным предплечьем и без стаканов кафа. Рядом не было его крыла. Он поднял взгляд, когда Харт вышел, и выпрямился. На несколько ударов сердца между ними не было ни медблока, ни карты, ни пациента. Только коридор и расстояние, которое Харт сам построил. Рикошет первым отвел взгляд к контейнеру с водой в руке Харта. - Тебя выгнали? Голос был осторожный, но в нем вернулась тонкая нить привычной шутки. Не прежняя яркость. Проверка. Харт мог снова сказать: если есть жалобы, медблок за углом. Он почти сказал. Вместо этого ответил: - Временно отстранили за чрезмерную разумность. Рикошет моргнул. Потом угол его рта поднялся, слабее обычного, но по-настоящему. - Опасный диагноз. - Не заразный. - Жаль. Легиону бы пригодилось. Пауза стала мягче, но не исчезла. Харт чувствовал под ней вчерашний каф, «понял, док», свое холодное «ты мой пациент». Это все никуда не делось. Правильно, что не делось. Некоторые вещи не закрываются одним ответом в коридоре. Рикошет чуть кивнул в сторону лифтов. - Иди спать, Харт. Не «док». Харт заметил. Конечно, заметил. Слово легло опасно близко к коже. - Это приказ командира ARC-крыла? - Нет. Медицинский совет от человека, которого ты точно не послушаешь. - Тогда совет бесполезен. - Зато бесплатный. Харт не улыбнулся, но в груди стало чуть меньше льда. Это было плохо. Или хорошо. Он пока не знал. - Рикошет. Тот замер внимательнее, чем хотел показать. Харт удержал взгляд. Сказать «прости» было невозможно. Слишком рано. Слишком открыто. Слишком много дверей за одним словом. - Предплечье не перегружай до вечернего цикла. Рикошет посмотрел на него долго. Потом коротко усмехнулся, но без прежней боли. - Вот теперь узнаю. Он отступил от стены. - Спи. А то Кикс выглядит так, будто собирается поставить тебя на учет как сложный случай. - Пусть попробует. - Он попробует. Рикошет ушел первым, на этот раз не задетый так явно, как у автомата. Не приближенный. Не оттолкнутый до конца. Харт стоял в коридоре еще несколько секунд. Потом открыл контейнер с водой и сделал глоток. Вода оказалась безвкусной, комнатной температуры, совсем не похожей на каф и оттого почти невыносимо честной. Он пошел к своему отсеку. За спиной медблок работал без него четыре часа. Впереди был сон, которого он не хотел, еда, которую ему оставили, и приказ, который нельзя было обойти без объявления войны всему медицинскому составу 501-го. Харт не стал готовым и не получил прощения. Но впервые за несколько циклов он шел не обратно к койкам, чтобы спрятаться за чужой болью, а прочь от них, потому что кто-то грубо, неловко и по-своему не дал ему превратить себя в еще одну рану.