Стерильная зона

После четырех часов сна Харт проснулся с ощущением, что его вытащили из бакты слишком рано. Тело стало тяжелым, голова - яснее, и от этого все оказалось хуже. До сна усталость хотя бы шумела в ушах и гасила лишнее. Теперь мысли вернулись резкими, чистыми, как инструменты после стерилизации. Каждая лежала на своем месте и блестела тем, чего Харт не хотел касаться. Асока у двери перевязочной с пакетом еды. Энакин у карты, злой и слишком внимательный. Рекс с пайком от падавана. Рикошет в коридоре, без шутки, с тихим «иди спать, Харт». И собственный голос у автомата с кафом: «Ты мой пациент». Это было правдой. Неполной, но правдой. В медблоке Рикошет был пациентом. На койке, под диагностическим сенсором, с разрезанным поддоспешником, с кровью у ребер, с ожогом на предплечье, с тем самым слишком живым голосом, который умел цеплять за кожу даже тогда, когда Харт держал в руках стерильный зажим. Пациент. Брат. Командир ARC-крыла. Мужчина, которого Харт не должен был хотеть. Сон ничего не вылечил. Просто вернул ему способность понимать, насколько далеко все зашло. Когда Харт вошел в медблок, Кикс стоял у центральной панели и говорил с меддроидом так, будто тот лично подрывал порядок 501-го. - Если ты еще раз предложишь отправить Тихого на общий световой режим, я использую тебя как подставку для инфузионных магистралей. - Угроза физического переоборудования медицинского оборудования зафиксирована. - Отлично. Зафиксируй еще, что ты идиот. - Уточните диагностический критерий. - Наличие динамика. Ланцет, не отрываясь от лотка с инструментами, произнес: - Завидую. Меня идиотом зовут без критериев. Светляк поднял глаза от складской ведомости и сразу выпрямился, заметив Харта. - Док. Кикс повернулся. Взгляд быстро прошелся по лицу, по рукам, по стойке плеч. Оценка заняла меньше секунды. Полевой медик остался полевым даже в чужом медблоке: прежде чем говорить, проверил, не падает ли человек. - Выспался? - Нет. - Уже честнее, чем обычно. - Уйди от панели. - С удовольствием, - сказал Кикс и не отошел. - Сначала еда. Харт посмотрел на него. Кикс поднял обе руки, но с места не сдвинулся. - Не начинай. Приказ генерала выполнен, но я тоже имею право на маленькую победу. - У тебя была смена. - И она прекрасна. Факел не вставал, Тихий не ослеп, Запал не взорвал себе пальцы, Тринадцатый обижен, но плечо на месте. Медблок пережил отсутствие твоего ужасающего силуэта. Скоба у сортировочной стойки добавил, не поднимая взгляда: - Дверь не пришлось закрывать. - Разочарован? - спросил Харт. - Немного. Светляк уронил взгляд обратно в ведомость. Плечи у него дрогнули от сдержанного смеха. Харт должен был рявкнуть. Должен был вернуть медблоку привычную остроту, чтобы никто не успел заметить, как неприятно тепло разлилось под ребрами. Они не говорили о случившемся. Не называли. Не спрашивали. Просто держали смену, подсовывали воду и позволяли себе подколы, будто Харт все еще имел право стоять на привычном месте. Будто ничего не было испорчено окончательно. Он взял контейнер с едой с края панели. Сделал несколько глотков густого питательного супа, который успел остыть до терпимой температуры, и вернул контейнер на место. - Доволен? - Нет, но уже меньше хочу связать тебя ремнями, - сказал Кикс. - Попробуй. - После операции. Сейчас ты нужен злой. Слово «операция» вернуло порядок. Харт открыл сводку. Выход Энакина задержали на цикл. Запал вышел с ограничением и под контролем Искры, Тихого заменили другим стрелком, Тринадцатого оставили на борту. Рикошет числился годным. Харт сам это подписал, потому что Рикошет был годен. Не потому что хотелось удержать его. Не потому что хотелось отправить прочь, чтобы не видеть. Потому что параметры были чистыми: подвижность предплечья восстановлена, ожог закрыт, реакция нормальная, признаков контузии нет. Годен к выходу. Командир ARC-крыла. Не личная катастрофа Харта. - Время до возвращения? - спросил Харт. Кикс сразу стал серьезнее. - По плану - три часа. По Скайуокеру - как повезет. - Подготовить две операционные, три койки под ожоги, четыре под переломы и одну тихую зону на случай повторной акустической нагрузки. Скоба уже писал. - Бакта? - Две капсулы готовы, третья на очистке. - Слишком медленно. - Фрейм из техников обещал ускорить насос. Ланцет фыркнул. - Он обещал, что насос «почти поет». Если оно запоет у меня в операционной, я зашью его в пакет для биоотходов. - Насос или техника? - спросил Кикс. - По ситуации. Харт проверил медикаменты, подтвердил сменные допуски, перенес Светляка на приемную, а Ланцета на вторую операционную. Собственные руки перестали казаться чужими, пока набирали команды. Это было почти облегчением. Работа всегда возвращала форму. В ней не было места для того, что невозможно внести в карту. Три часа растянулись на пять. Сначала пришло сообщение о задержке у внешнего ангара станции. Потом - об огневом контакте. Потом канал начал отдавать короткие, обрезанные фразы, из которых медблок складывал будущие койки: «осколки», «ожог», «давление держит», «несем двоих», «Кикс, готовься». Кикс ушел к стыковочному рукаву за двадцать минут до первого транспорта. Харт остался у приемной. В такие минуты медблок менялся. Разговоры срезало. Шутки уходили под броню. Скоба стоял у входа с датападом, сухой и прямой. Светляк проверял катетеры, и руки у него не дрожали. Ланцет перекинул стерильное полотнище через лоток и посмотрел на Харта всего один раз - коротко, точно. Готов. Сирена не завыла. Ее поставили на приглушенный режим после жалобы Тихого. Вместо воя по медблоку прошел низкий сигнал поступления. Первого внесли на носилках два бойца «Торрент». Шлем лежал на груди пациента, белая броня была рассечена на бедре, кровь темнела на стыке пластины и поддоспешника. - Скоба. - Бедренная рана, давление проседает, сознание спутанное, - уже говорил Скоба. - Первая операционная. - Ланцет, со мной. Светляк, доступ. Дроид, плазму. Вторым пришел Кикс, почти влетел, удерживая рукой повязку на боку другого клона. - Осколок под ребро, дыхание жесткое, сатурация падает. - Вторая операционная. Светляк, не смотри на кровь, смотри на грудную клетку. Где дренаж? - Здесь, док. - Тогда двигайся. Третий шел сам и ругался. Запал. Левая рука прижата к груди, пальцы в саже, на щеке ожоговая полоса. Он улыбнулся Харту так, будто принес подарок. - Док, до того как ты начнешь, это было не мое. - Что именно? - Взрыв. - Отлично. Значит, чужая глупость обожгла твою рожу. - Я бы сказал, командная работа. - Сядь, пока я не решил, что тебе нужна ампутация чувства юмора. - Оно у меня важный орган. - Не жизненно важный. Светляк хмыкнул, но тут же получил взгляд Харта и снова стал медицинским персоналом. Поток шел дальше. Искра с ожогом ладони от перегретой панели. Канал с рассеченной бровью и ссадинами по шее. Двое из «Торрент» с ударными травмами. Один техник с вывихом плеча. Еще один боец без сознания, но с ровным дыханием и подозрением на сотрясение. Медблок наполнился голосами, запахом горелой ткани, антисептика, крови и озона, принесенного с брони. Харт работал. Руки находили повреждения раньше, чем страх успевал добраться до кожи. Перчатки менялись. Инструменты входили в ладонь. Команды шли коротко, но без срыва. Он видел рану - и закрывал ее. Видел ожог - охлаждал, обезболивал, снимал загрязнение. Видел слишком бледные губы - проверял давление и требовал плазму до того, как меддроид успевал повторить очевидное. В первой операционной бедренную рану удалось закрыть без потери конечности. Во второй Кикс и Ланцет стабилизировали осколок под ребром до того, как воздух в плевральной полости стал приговором. Харт переходил между зонами, оставляя за собой назначения, ругань, поправленное одеяло и ощущение, что еще держится. Рикошета привели почти в конце. Не внесли. Привели. Кремень держал его под локоть, хотя Рикошет шел сам. Шлем был зажат в свободной руке, броня на правом боку прочерчена черной полосой, под пластиной темнела кровь. Немного. Достаточно, чтобы Харт увидел ее сразу. Рикошет улыбался. Харт возненавидел эту улыбку еще до того, как тот открыл рот. - Док, у меня хорошая новость. - Молчи. - Но я почти уверен... - Рикошет. Тот закрыл рот. Кремень, молчаливый второй номер, посмотрел на Харта без тени улыбки. - Задело пластиной. Он держался до отхода. - Конечно, держался. Всем же известно, что внутренние повреждения уважают героическую тупость. Рикошет сел на койку до того, как Харт приказал. Это было плохо. Обычно он торговался хотя бы из принципа. - Броню снять. Кремень помог расстегнуть боковую пластину. Рикошет вдохнул резче, когда крепление отпустило давление. Харт отметил это, как отмечал всё: боль при движении, задержка дыхания, пот на виске, слишком спокойный взгляд Кремня. - Обезболивание? - спросил Харт. - В поле не ставили, - ответил Кремень. - Он сказал, что обойдется. - Он много что говорит. Не значит, что стоит слушать. - Я стою рядом, док, - заметил Рикошет. - Пациенты без права голоса получают его после проверки. - Жестоко. - Практично. Харт разрезал ткань поддоспешника ровно по линии повреждения. Только столько, сколько требовалось. Ножницы прошли вдоль ребер, открывая кожу, синяк, длинную ссадину и неглубокий разрыв там, где край пластины впился под ударом. Под кожей уже наливалось темное кровоизлияние. Неприятно. Больно. Не катастрофа. Тело Рикошета было теплым под медицинским светом. Живот напрягался на вдохе, ребра двигались чуть осторожнее, кожа блестела от пота и пыли. Харт смотрел на повреждение: на края раны, цвет кровоподтека, глубину удара и признаки внутреннего кровотечения, которых не было. Он заставил взгляд удержаться на этом и ни на чем больше. Рикошет молчал слишком долго. Это мешало сильнее шуток. - Говори, - сказал Харт, не поднимая взгляда. - Ты сам велел молчать. - Твое молчание ухудшает атмосферу. Кремень тихо выдохнул. Почти смех. Рикошет повернул голову к Харту. - Тогда хорошая новость: я был прав. Почти целиком. Старая фраза вернулась в медблок, но не легла на место. После столовой она звучала иначе. После автомата с кафом - еще иначе. Харт почувствовал, как пальцы на секунду слишком плотно сжали край стерильной салфетки. - Однажды я внесу «почти» в список противопоказаний к службе. - Рекс не подпишет. Он сам иногда почти целиком. - Капитан хотя бы не улыбается, когда у него бок открыт. - У него просто улыбка хуже. Кремень сказал: - Командир, заткнись. Рикошет посмотрел на него с притворным оскорблением. - При свидетелях? - При медике. - Хуже. Харт очистил рану, поставил местное обезболивание. Рикошет дернулся только пальцами. Шутка сползла с его лица, но он не издал ни звука. - Дыши ровно, - сказал Харт. - Стараюсь. - Старайся лучше. - Ты всегда так вдохновляешь пациентов? - Только любимых идиотов медблока. Слова вышли сами. В медблоке на секунду стало тише. Харт понял поздно. Слишком поздно для того, чтобы забрать фразу обратно. Она была обычной. Почти обычной. Он говорил подобное Запалу, Энакину, половине «Торрент». Но после столовой любое слово перестало быть просто словом. «Любимых» можно было услышать иначе. «Идиотов» спасало не до конца. Рикошет не пошутил. Он просто посмотрел на Харта. Харт продолжил обрабатывать рану. Правильно. Аккуратно. Без задержки. Но кожа под воротом формы стала слишком горячей. Светляк, проходивший мимо с контейнером, замедлился на долю секунды. Запал с соседней койки повернул голову, конечно же, именно в этот момент. - О, командир в любимчиках? - сказал он, голосом человека, которому ожог щеки никак не мешал быть самоубийцей. - Док, а мне что сделать, чтобы попасть в список? Ланцет из дальнего сектора бросил: - Сначала научись попадать в цель, а не в собственную рожу. Несколько клонов коротко засмеялись. Беззлобно. Устало. Нормально для медблока после операции, когда живые убеждаются, что могут смеяться. Харт замер ровно на один вдох. Запал продолжил, потому что Запал был Запалом и потому что никто в 501-м не умел вовремя почувствовать край, если край не выглядел как открытая рана. - Хотя нет, я понял. Надо, чтобы док смотрел так, будто сейчас приварит тебя к койке лично. Рикошет, учи, как ты это делаешь. У тебя талант. Кто-то фыркнул. Канал, сидевший рядом с салфеткой у брови, тихо сказал: - Запал, пасть закрой. Но было поздно. Слово «смотрел» прошло через медблок не громче остальных, но попало в Харта как осколок, который не увидели на первичной проверке. Смотрел. Асока сказала. Они смеялись. Рикошет молчал. Харт держал салфетку у ребер Рикошета и вдруг почувствовал, что его рука стоит слишком близко к теплой коже, к открытому поддоспешнику, к чужому животу, к тому месту, где медицинская необходимость давала право касаться. Право. Не желание. Право касания, выданное болью и доверием. А он хотел. Не сейчас. Не так. Не на этой койке. Но хотел. В другие смены, в пустых душевых, в одиночестве, после таких же осмотров. Хотел именно это тело, этот голос, этого мужчину, который сейчас был пациентом и молчал под его рукой. Руки остались неподвижными. Это было единственное, что не развалилось. - Ланцет, - сказал Харт. Голос получился чужим. Ланцет появился рядом почти сразу. - Док? - Закрой рану. Поверхностный разрыв. Глубина до фасции не доходит. Ребра проверить повторным сенсорным проходом через пятнадцать минут. Без допуска к выходу до утреннего цикла. Рикошет резко вдохнул. - Харт... - Ланцет закончит. Харт убрал руки от Рикошета. Снял перчатки. Бросил их в контейнер. Надел новые, потому что рядом были пациенты, потому что любое движение должно было оставаться правильным. Перчатки натянулись плохо. Пальцы вдруг стали слишком влажными внутри. - Скоба, общую сводку. Кикс, проверь ожог Запала. Светляк, Канал. Дроид, контроль давления по первому сектору. Кикс уже смотрел на него. - Харт. - Работать. Слово ударило по медблоку, как закрытая дверь. Запал перестал улыбаться. Поздно, но перестал. Рикошет сел ровнее, и Ланцет сразу прижал его плечо обратно к стенке койки. - Дернешься - шов уйдет криво, - сказал Ланцет. - А мне потом слушать, как док ругает мой эстетический уровень. Рикошет не ответил. Харт отошел к панели. Перед глазами стояли строки сводки, но буквы не складывались. Он слышал слишком много: дыхание Рикошета за спиной, тихий голос Кикса у койки Запала, шелест салфетки, низкий сигнал датчика, собственный пульс. Он нажал не ту вкладку. Скоба оказался рядом. - Док. - Что. - Ты открыл складскую ведомость вместо сводки. Харт посмотрел на экран. Правда. Простая, дурацкая ошибка. Не смертельная. Но после Факела, после сна по приказу, после слов Энакина это было не мелочью. Это был второй треск в броне, достаточно громкий, чтобы рядом стоящие услышали. Кикс подошел уже без попытки быть незаметным. - Отойдем. - Нет. - Отойдем, Харт. - У меня медблок. - У тебя медблок, в котором ты сейчас нажал не ту вкладку и передал поверхностную рану Ланцету так, будто она горит у тебя в руках. Харт повернулся к нему. - Не сейчас. - Именно сейчас. Скоба тихо сказал: - Приемная под контролем. Изнутри это ощущалось почти как предательство, хотя Харт слишком хорошо понимал, что Скоба делает ровно то, чему его учили. Харт увидел, как в дверях медблока появилась Асока. Она, должно быть, пришла с Энакином или Рексом после возвращения группы, потому что на ней были наручи и дорожная пыль, но без ран. Позади нее стоял Рекс. Еще дальше - Энакин, говорящий с кем-то по комлинку. Все слишком быстро собрались в одном месте. Все слишком близко. Рикошет сидел на койке с расстегнутым боком поддоспешника, Ланцет накладывал шов. Запал смотрел уже не весело, а испуганно-зло, как солдат, который понял, что бросил гранату не туда. Кикс стоял перед Хартом. Скоба держал медблок в руках. И Харт вдруг понял: это и есть тот момент. Не красивый. Не выбранный. Не подготовленный. Не разговор в закрытой комнате с правильными словами. Медблок, раненые, запах крови, шутка, взгляд, чужая открытая кожа на койке, его рука, которую он убрал слишком быстро. Они увидели. Или увидят сейчас. Он мог еще уйти. Сказать, что перегруз. Что операция. Что ему нужен воздух. Что Ланцет справится. Что Кикс прав, а он просто устал. Усталость была удобной ложью, почти правдой. Но Рикошет сказал с койки: - Харт, это была тупая шутка. Запал идиот. - Да, - быстро сказал Запал. - Док, я не... Харт поднял руку. Запал замолчал. Тишина стала слишком большой для медблока. Даже меддроид не произнес ни одного очевидного факта. Харт посмотрел на свои перчатки. Новые. Чистые. Без крови Рикошета. Без следа от той кожи, которую он обрабатывал. Только стандартный стерильный материал, натянутый на руки, которые все еще помнили слишком много. - Я не брал, - сказал он. Слова прозвучали негромко, но их услышали. Кикс перестал дышать на половину вдоха. Рекс у двери чуть поднял голову. Асока замерла так, будто любое движение могло разбить пол. Харт не смотрел на Рикошета. Не мог. - Ни разу. Кикс осторожно произнес: - Харт... - Я не брал у пациента ничего, чего мне не давали. Теперь голос стал ровнее. Не спокойнее. Просто ровнее, потому что что-то внутри уже сорвалось вниз и больше не нужно было удерживать его на краю. - Ни у одного: ни у раненого, ни под обезболиванием, ни в бакте, ни на койке, ни на осмотре. Ни когда броню снимали. Ни когда поддоспешник резали. Ни когда они не могли стоять. Ни когда просили помочь с тем, что сами не могли сделать. Он остановился. Вдохнул. Воздух пах антисептиком и ожогом Запала. - Мои руки в медблоке работают, - сказал он тише. - Всегда. Рикошет с койки произнес глухо: - Никто не говорил, что... - Говорили не это. Харт наконец поднял взгляд, но не на Рикошета. На Рекса. Почему-то именно на него. Может, потому что Рекс стоял ровно, без лишних движений, с лицом капитана, который принимает доклад под огнем. Не облегчает. Не спасает. Слушает. - Говорили про взгляд, - продолжил Харт. - Про то, что я смотрю. Не как Кикс. Не как просто на раненых. И это правда. Асока резко опустила глаза. Энакин у двери выключил комлинк. Медленно. Очень медленно, чтобы не перебить. Кикс сделал шаг ближе. - Не надо здесь. Харт усмехнулся одними губами. - Здесь как раз место. Это медблок. Здесь у меня есть право касаться. Вот в чем дело, Кикс. Имя вышло почти больно. Кикс дернулся, будто его ударили не обвинением, а доверием, которого он не просил. Харт посмотрел на свою команду. На Ланцета, застывшего со шовным инструментом у бока Рикошета. На Светляка, побледневшего у койки Канала. На Скобу, чей датапад был опущен ниже обычного. На Запала, который уже не находил места рукам. - Я знаю, где у кого шрамы. Кто плохо переносит фиксаторы. Кто дергается от холода. Кто шутит от боли. Кто молчит, когда больно сильнее всего. Я знаю тела лучше, чем большинство из вас знают собственную броню. Потому что вы приносите их сюда разбитыми, а я должен вернуть их войне. Слова пошли быстрее, но не срывались. - И иногда я вижу больше, чем должен был бы хотеть видеть. Кожу. Живот. Бедра. Поддоспешник, когда его приходится резать. Паховую зону, когда рана рядом и смотреть необходимо. Мышцы, когда пациент напрягается от боли. Тела братьев. Мужчин. Не только раненые единицы в карте. Не только номера коек. Рикошет опустил голову. Харт видел это краем зрения и все равно не смог остановиться. - Я хотел. Теперь медблок будто окончательно перестал быть медблоком. Не по виду - койки, свет, инструменты остались. Но порядок, на котором Харт держался, раскололся по центру. Слово «хотел» лежало между ним и всеми остальными грязнее крови, потому что кровь можно было смыть. Асока стояла у двери, не поднимая глаз. Харт сказал: - И я знаю, как это звучит. - Харт, - произнес Энакин. В голосе генерала было предупреждение. Не злость. То самое «остановись, пока сам себя не добил», только без мягкости. Харт покачал головой. - Нет. Пусть уже будет сказано правильно. Не шуткой. Не через столовую. Он посмотрел на Рекса. - Я хотел. Не всех и не так, как это превратили бы в грязную казарменную байку. Не из-за беспомощности. Не из-за власти медблока. Я ненавидел это. Ненавижу. Каждый раз, когда тело реагировало не там, где должно быть только лечение, я уходил. Мыл руки. Снимал напряжение один, если уже не мог стоять ровно. Потом возвращался и работал. Я не задерживал осмотры ради себя. Не трогал вне необходимости. Не пользовался препаратами. Не путал согласие с тишиной пациента. Не брал. Последние два слова вышли почти без воздуха. Кикс закрыл глаза на секунду. Потом открыл. - Осел, - сказал он тихо. Харт дернулся так, будто ожидал совсем другого удара. Кикс выглядел злым. Очень злым. Но не отвращенным. Это сбивало. - Ты ситхов осел, Харт. - Кикс, - резко сказал Энакин. - Нет, генерал, дайте мне. - Кикс шагнул еще ближе к Харту. - Ты все это время думал, что если тело что-то заметило, значит, ты уже преступник? Харт не ответил. - Отвечай. - Я не твой пациент. - Сейчас как раз мой. Отвечай. Харт сжал челюсть. - Я думал, что это делает меня опасным. Кикс выругался сквозь зубы. Не красиво. Не литературно. Очень по-клонски. - Опасным делает не желание, а когда руки лезут туда, куда их не звали. Харт почти отшатнулся от прямоты. Светляк у койки Канала смотрел на пол. Канал сидел с салфеткой у брови и слишком ровной спиной. Запал тихо сказал: - Док, я не знал. Я бы не... - Молчать, - одновременно сказали Кикс и Ланцет. Запал замолчал. Ланцет снова опустил взгляд к шву, но пальцы его двигались без прежней легкости. Он работал. Правильно. Потому что Рикошет все еще был пациентом, а медблок не мог остановиться из-за правды Харта. Это почему-то помогло. Немного. Рекс вошел глубже в медблок. Шаги были спокойными. Он остановился перед Хартом не как судья и не как брат, который спешит обнять. Как капитан, которому нужно понять факт. - Харт. Харт повернулся к нему. Вот теперь будет приказ. Отстранение. Проверка. Перевод. Любая форма, которую можно подписать, потому что так проще защитить всех. Рекс держал шлем под мышкой. На скуле у него была свежая царапина, не требующая обработки. Он, конечно, не показал ее. Позже Харт все равно заставит. Если «позже» у него еще будет место в этом медблоке. - Скажи по сути, - произнес Рекс. - Ты хоть раз сделал с пациентом что-то не ради лечения? Харт услышал вопрос так ясно, будто все остальные звуки выключили. Не «что ты хотел». Не «на кого смотрел». Не «почему». Не «как давно». Не «какой ты». Только поступок. Только вред. Только то, что можно проверить в мире, где клоны привыкли жить по действиям, а не по исповедям. Харт сглотнул. - Нет. Рекс не отвел глаз. - Хоть раз растянул осмотр, потому что хотел смотреть? - Нет. - Назначил лишнюю обработку, лишний сенсорный проход, лишнее касание? - Нет. - Пользовался обезболиванием, шоком, наркозом, тем, что брат не мог ответить? У Харта перехватило дыхание от самого образа. - Нет. - Трогал там, где не было медицинской необходимости? - Нет. - Оставлял кого-то с собой наедине не ради лечения? - Нет. Вопросы падали один за другим. Жесткие. Сухие. Почти жестокие. Рекс не смягчал их, и именно поэтому Харт смог отвечать. Потому что это были не вопросы о его душе. Это была проверка медблока после боя: где пробито, где держит, где реальный ущерб. Рекс кивнул. - Значит, по делу вреда нет. Харт выдохнул слишком резко. - Этого недостаточно. - Для чего? - Чтобы... Он не смог закончить. Чтобы остаться чистым. Чтобы иметь право. Чтобы братья снова легли на койку и не думали, куда он смотрит. Чтобы Рикошет не сидел с открытым боком и не слышал, что Харт хотел. Чтобы Асока не стояла у двери с таким лицом. Чтобы собственные руки не казались ловушкой. Рекс ждал. Харт сказал хрипло: - Чтобы им было безопасно. Рекс посмотрел на Кикса. Кикс, все еще злой, ответил: - Если бы я думал, что с его руками небезопасно, я бы первым выбил его из медблока. Харт резко повернул голову. Кикс смотрел прямо. Без жалости. С яростью, усталостью и чем-то еще, от чего становилось трудно дышать. - Я полевой медик, Харт. Я приношу их сюда открытыми, поломанными, иногда с половиной жизни в руках. Я смотрю, кому отдаю. Думаешь, я бы не заметил, если бы ты хоть раз сделал что-то не так? Харт молчал. - Ты не бог стерильности. Ты брат с плохим сном и ужасным характером. И если тебя надо ударить по шлему, чтобы ты это вспомнил, я в очереди первый. - Второй, - сказал Ланцет, не поднимая головы от шва. - Первый я. Он бросил мне рану командира ARC-крыла на середине обработки. Рикошет издал странный звук - то ли подавленный смех, то ли слишком тяжелый выдох. Харт не смог посмотреть на него. Энакин подошел ближе. Асока осталась у двери, но больше не прятала глаза. Лицо у нее было напряженным, взрослым не по возрасту, и это тоже было последствием. Не тем, которого Харт хотел для нее. Генерал остановился рядом с Рексом. - Ты правда думал, что мы выкинем тебя за то, что ты чувствуешь? - спросил он. Харт усмехнулся. Плохо, криво. - Я думал, вы уберете меня за риск. - Риск чего? Харт посмотрел наконец туда, куда избегал смотреть. Рикошет сидел на койке, бледнее обычного. Ланцет уже закрепил повязку на его боку. Расстегнутый поддоспешник был прикрыт медицинской простыней, и за это Харт мог бы потом молча благодарить Ланцета до конца войны. Рикошет не улыбался. В лице было слишком много серьезности, и Харт не мог ее вынести дольше одного взгляда. - Риск перепутать, - сказал Харт. - Работу и желание. Доверие и разрешение. Боль и... доступ. Слово «доступ» прозвучало мерзко, как технический термин там, где речь шла о живой коже. Но другого он не нашел. Рикошет тихо сказал: - Ты не путал. Харт закрыл глаза. - Ты не знаешь. - Знаю, как ты лечишь. - Ты не знаешь, что было у меня в голове. - А мне и не надо туда лезть, чтобы знать, что ты делал руками. От этих слов медблок снова качнулся. Харт открыл глаза. Рикошет смотрел прямо на него. С койки. Как пациент. Как командир. Как мужчина, которого Харт хотел и которого сейчас нельзя было слышать слишком близко. Рекс перехватил разговор раньше, чем тот стал чем-то другим. - Вот и основа, - сказал он. - Мы не судим голову. Мы смотрим на руки. Харт почти рассмеялся, но звук умер в горле. Руки. Все снова возвращалось к ним. - Ты можешь хотеть, - сказал Рекс сухо, неловко, будто фраза была неудобной частью снаряжения, которую все равно надо нести. - Я не знаю, как об этом правильно говорить. И не собираюсь учиться сейчас посреди медблока. Но если ты не вредил, не брал, не нарушал лечение, то ты не опасность для 501-го. Асока у двери вдруг сказала: - Я не должна была говорить так. Тогда. Я правда не должна была. Голос у нее дрогнул, но она не замолчала. Харт повернулся к ней. Асока стояла прямо, руки сжаты в кулаки по бокам. Энакин чуть повернул голову, но не перебил. Кажется, впервые дал ей сказать самой и не бросился ни прикрывать, ни оправдывать. - Я увидела что-то и решила, что могу сказать, потому что... - Она выдохнула. - Потому что я часто так делаю. Вижу, говорю, потом думаю. И все засмеялись. А ты... - Она запнулась, но выдержала. - Ты стал таким, будто тебя ударили. Я не поняла сразу. Потом поняла, но уже поздно. Прости. Я не хотела вытащить это при всех. В медблоке никто не пошутил. Харт смотрел на нее и не находил ответа. Внутри все еще было слишком много открытого. Извинение не закрывало рану. Но теперь оно хотя бы касалось настоящего места, а не приносило еду вместо слова. - Больше так не делай, - сказал он. Асока кивнула сразу. - Не буду. Энакин тихо произнес: - Хорошо. Одно слово. Не похвала. Не урок. Просто точка, поставленная там, где падаван удержалась и не сбежала от последствий. Запал вдруг хрипло сказал: - Док. Кикс повернулся к нему с таким видом, что любой разумный солдат умер бы молча. Запал не был разумным, но сейчас выглядел так, будто готов принять выстрел. - Я тоже. Не должен был. Я не думал, что... - Он сглотнул. Ожог на щеке блестел под гелем. - Это была тупая пасть. Моя. Не твоя. Харт долго смотрел на него. - Да, - сказал он. - Тупая. Запал кивнул, почти с облегчением от того, что приговор оказался знакомым. - Есть. - Если еще раз решишь шутить в медблоке про мой взгляд, я назначу тебе неделю без взрывчатки. Запал побледнел сильнее, чем при обработке ожога. - Док, это жестоко. - Это милосердно. У меня есть варианты хуже. Где-то в углу Канал тихо выдохнул. На этот раз смех не вспыхнул. Только прошел по медблоку слабой волной и быстро ушел. Неловкий, осторожный, не прежний. Но уже не мертвый. Харт почувствовал, как усталость обрушивается на плечи. Не сонная. Другая. После вскрытия абсцесса всегда становилось легче дышать, но гной от этого не превращался в чистую воду. Рекс сказал: - Харт. В служебный отсек. Сейчас. Приказ прозвучал мягче, чем мог бы. Но это был приказ. Харт хотел возразить. Посмотреть на датчики. Проверить Рикошета. Закончить сводку. Спрятаться в любом действии. Кикс шагнул к центральной панели и молча занял его место. - Медблок держим, - сказал он. - Иди. Ланцет добавил: - Я закончил повязку. Командир ARC-крыла не умрет от того, что ты выйдешь на пять минут. Хотя он, конечно, постарается драматизировать. Рикошет не пошутил в ответ. Харт пошел. Служебный отсек у медблока был маленьким, с двумя стульями, шкафом для расходников и узким столом. Здесь обычно подписывали неприятные документы, отчитывали бойцов за скрытые травмы и иногда пили каф стоя, потому что сидеть было некогда. Рекс вошел следом. Энакин остался у двери снаружи, не заходя. Асока тоже осталась в медблоке или коридоре. Харт не проверил. Дверь закрылась. Несколько секунд они молчали. Рекс поставил шлем на стол. - Сядь. Харт сел. Не потому что хотел. Потому что ноги вдруг оказались ненадежными. Рекс остался стоять. - Слушай внимательно. Харт поднял взгляд. - Я не отстраняю тебя от медблока. Воздух вышел из груди так резко, что Харт почти не удержал лицо. Рекс заметил. Конечно. - Но если ты снова начнешь прятаться в сменах, передавать осмотры так, будто братья стали минным полем, или работать до ошибок, Кикс получит право снять тебя. Временно. Без обсуждения. - Он будет невыносим. - Он уже. Харт почти улыбнулся. Рекс продолжил: - То, что ты сказал, останется там, где было сказано. Не в сплетнях. Не в столовой. Не в казарменных шутках. Я поговорю с теми, кто слышал. Генерал тоже. Харт сжал руки на коленях. - Они все равно будут знать. - Да. Честность ударила, но была лучше утешения. Рекс сел напротив. Движение было редким. Обычно капитан стоял, пока разговор не заканчивался. Сейчас сел, и от этого маленький отсек стал теснее. - Знать не значит отвернуться, - сказал он. Харт посмотрел на него. Рекс говорил с трудом. Не потому что сомневался. Потому что слова были не его привычным оружием. - Ты наш медик. Наш брат. Ты держал нас живыми слишком много раз, чтобы одна правда перечеркнула все это. - Такая правда может. - Нет, если за ней нет вреда. Харт устало закрыл глаза. - Ты говоришь так, будто это просто. - Я говорю так, как есть. - Для меня не просто. - Я вижу. Эти два слова Рекс произнес без давления. Просто факт. И почему-то от них стало хуже. Харт сказал: - Теперь каждый раз, когда кто-то ляжет на койку, он будет думать, смотрю ли я. - Может быть. Харт открыл глаза. - Это должно успокоить? - Это правда. Первое время будет неловко. Кто-то будет говорить глупости. Кто-то будет молчать слишком громко. Запал, скорее всего, едва не умрет от желания извиняться каждые пять минут, пока Кикс его не ударит. - Это было бы медицински полезно. - Согласен. Но потом работа продолжится. Потому что ты не сделал того, за что доверие ломается окончательно. Харт не ответил. Рекс наклонился вперед, локти на коленях. - Харт, я не полезу к тебе в голову. Мне не надо. Я не понимаю всего, что ты на себя навесил. Но понимаю приказ, доверие и нарушение. Ты не нарушил. - Я хотел. - Хотел - не сделал. - Это тонкая граница. - Тогда продолжай ее держать. Ты умеешь. Харт посмотрел на свои руки. Перчатки были сняты еще в медблоке? Нет. Он не помнил. На руках были перчатки. Чистые, уже не новые, с легкими складками у пальцев. Он медленно снял их. Сначала правую, потом левую. Положил на стол. Кожа под ними была влажной. - Я устал ее держать, - сказал он. Рекс не сразу ответил. - Тогда не держи один. Харт горько усмехнулся. - И как это должно выглядеть? Объявление на построении? - Нет. Как Кикс, который следит, чтобы ты ел. Как Скоба, который перепроверяет карты. Как Ланцет, который закрывает рану, когда тебе нужно выйти. Как я, который спрашивает по делу. Как генерал, который не даст тебя сожрать за спиной. Как Асока, которая учится молчать вовремя. Харт услышал отсутствие одного имени. Рекс тоже, возможно, услышал. Или просто был слишком хорошим командиром, чтобы обойти это случайно. - С Рикошетом сам разберешься, - сказал он. - Но не сейчас. Сейчас он пациент. Харт кивнул. Слишком быстро. - Я знаю. - Знаю, что знаешь. Напоминаю. Эта фраза была милосерднее любого утешения. Рекс поднялся. - Пять минут. Потом вернешься. Сначала проверишь себя, потом пациентов. - Проверю себя? - Руки. Дыхание. Голову. Что угодно у вас, медиков, считается признаком работоспособности. - У нас это называется «не мешать себе». - Вот и не мешай. Рекс взял шлем. У двери он остановился. - И, Харт. - Да? - Если кто-то решит, что после этого может смотреть на тебя как на угрозу, пусть сначала поговорит со мной. Харт поднял голову. Рекс говорил спокойно. Почти буднично. Но в этой будничности была стена. - А потом с генералом, - добавил он. - Если ему совсем жить надоело. Дверь открылась. Рекс вышел. Харт остался один на пять минут. Он не рухнул и не заплакал. Вообще не сделал ничего, что соответствовало бы масштабу сказанного. Просто сидел в тесном служебном отсеке, смотрел на снятые перчатки и чувствовал, как пальцы слегка дрожат. Он сказал правду. Не всю. Но достаточно, чтобы ее уже нельзя было засунуть обратно под кожу. Медблок за дверью продолжал работать. Голоса возвращались осторожно. Кикс ругался на кого-то за попытку встать. Ланцет требовал нормальный свет. Меддроид сообщил что-то о некорректном эмоциональном фоне органического персонала и был немедленно послан в утилизатор тремя голосами сразу. Харт сделал вдох. Проверил руки. Дрожь была, но мелкая. Работать можно. Проверил дыхание. Неровное, но управляемое. Проверил голову. Там было слишком много боли, стыда и страха, чтобы назвать это нормой. Но среди этого впервые стоял один сухой, жесткий факт, поставленный Рексом как распорка под обрушившейся потолочной плитой. Хотел - не сделал. Харт не знал, достаточно ли этого, чтобы остаться братом. Но этого оказалось достаточно, чтобы подняться, выбросить старые перчатки, надеть новые и открыть дверь обратно в медблок.