Стерильная зона

Через два корабельных цикла после приказа Энакина медблок научился ходить вокруг трещины так, будто на полу появилась свежая сварная линия. Ее не задевали сапогами. Через нее переступали. Иногда смотрели слишком внимательно, иногда делали вид, что не замечают. Харт видел все: неловкий поворот плеча у Светляка, когда тот хотел спросить что-то личное и успевал передумать; слишком громкое ворчание Ланцета, прикрывающее тишину; Кикса, который приносил отчеты с поля и оставался у панели на две минуты дольше обычного, будто проверял не только списки пациентов. Никто не попросил другого медика. Это не успокаивало так быстро, как должно было. Харт каждое утро ждал первой отмены. Первый брат, который зайдет, увидит его у койки и скажет: «Позови Кикса». Первый раненный на тренировке, который отдернет руку до осмотра. Первый пилот, который улыбнется слишком криво. Первый приказ Рекса, где медблок обойдут стороной. Ничего такого не происходило. Вместо этого Запал честно страдал без взрывчатки и приходил показывать ожог по расписанию. Канал принес треснувший комлинк и попросил проверить, не повредил ли слух после близкого импульсного удара. Искра засунул руку в чужую панель и получил разряд по пальцам; Харт обработал ожоги, а тот сидел смирно, только ворчал, что сепаратистская техника мстительная и мелочная. Вираж, еще бледный после прежней операции, явился за допуском к легкой нагрузке и попытался торговаться за дополнительные десять минут на тренажере. Харт отказал. Вираж назвал его жестоким. Нормально. Почти нормально. Столовую Харт по-прежнему обходил. Не демонстративно. Просто смены вдруг стали длиннее, отчеты - тяжелее, а питьевой каф у панели - удобнее. Кикс пару раз смотрел так, будто собирался выгнать его за общей едой силой, но пока ограничивался батончиками, которые появлялись рядом с датападом. На одном кто-то написал: «Для стерильного злюки». Почерк был Запала. Харт выкинул обертку в утилизатор и доел батончик до последней крошки. На третью смену Рикошет пришел на повторный осмотр вовремя. Это само по себе было настолько подозрительно, что Харт проверил корабельное время. - Ты заблудился и случайно оказался пунктуальным? Рикошет остановился у входа в процедурную. Броня на нем была неполная: без боковой пластины, с мягкой фиксацией под одеждой, шлем под мышкой. На лице - привычная ухмылка, но она держалась не так уверенно, как раньше. Рикошет словно проверял каждую линию собственной шутки на острые края. - Я решил испугать медицину дисциплиной. - Медицину сложно испугать. У нее есть Ланцет. - Ланцета боятся даже дроиды. Из соседнего сектора донеслось: - Дроиды не боятся, потому что у них нет вкуса. Харт кивнул на койку. - Садись. Рикошет сел. Без театрального вздоха. Без жалобы на жестокость. Харт заметил это и разозлился на себя за то, что заметил. - Боль? - Терпимо. - Это ответ для командира или для медика? Рикошет посмотрел на него. - Для медика - тянет при повороте, жжет после нагрузки, ночью мешает, если лечь на бок. Для командира - жить буду. - Командира я не спрашивал. - Он все равно лезет. Харт открыл карту и сделал отметку. - Нагрузка? - Только обязательная. Без брони. Без рывков. Кремень следил так, будто я его личный провинившийся кадет. - Впервые одобряю Кремня без замечаний. - Я передам. Он будет сиять молча. Харт вымыл руки, надел перчатки и подошел. В процедурной было светло, чисто и тихо. Обычный рабочий свет. Обычная койка. Обычный набор диагностических сенсоров. После всего, что случилось, эта обычность требовала от него больше сил, чем полная операционная. - Подними край одежды. Рикошет сделал это сам. Аккуратно, без флирта, без попытки растянуть движение. Под ребрами открылась повязка, чистая, ровная, уже без влажных следов. Кожа вокруг синела желто-зелеными краями ушиба. Тело клона под ней было тем же, что и у всех: знакомая линия мышц, плотность солдатского корпуса, шрамы, оставленные войной, след от ремня брони. Индивидуальность Рикошета жила не в форме тела, а в том, как он держал дыхание, когда хотел сделать вид, что не больно; как пальцы свободной руки постукивали по краю койки; как он смотрел в сторону, чтобы не мешать работе Харта слишком прямым взглядом. Пациент. Харт коснулся края повязки только там, где нужно. Снял крепление, проверил шов, температуру кожи, реакцию на легкое давление. Рикошет втянул воздух на одном участке, но не дернулся. - Здесь? - Да. - Острая? - Тянущая. Как если бы Запал попытался пошутить и застрял на середине. - Не оскорбляй боль. Она полезнее Запала. Из приемной зоны тут же донеслось: - Я снова все слышу! - Значит, слух по-прежнему годен, - ответил Харт, не повышая голоса. Рикошет тихо усмехнулся. Харт почувствовал это не кожей, хотя рука была рядом, а по движению ребер под собственными пальцами. Тут же убрал ладонь и взял диагностический сенсор. - Смеяться можно. Умирать от собственной наглости нельзя. - Медицинские ограничения становятся все страннее. - Пациенты тоже. Диагностический проход показал ожидаемое: воспаления нет, разрыв затягивается, глубоких повреждений нет, кровоподтек рассасывается. Харт провел вторую проверку, хотя первая была достаточной. Не из желания. Из упрямого профессионального недоверия к хорошим новостям. - Заживает нормально. Еще сутки без полной брони. Потом легкая тренировка, без рукопашной, без рывков корпусом. Через двое суток - повторный допуск. До этого не геройствовать, не спорить и не изображать живой снаряд. Рикошет посмотрел на него с почти прежней искрой. - Док, ты сейчас описал мой командирский стиль и запретил его целиком. - Наконец-то я сформулировал идеальное лечение. Харт закрепил новую тонкую повязку. Отступил. Снял перчатки, выбросил их, снова вымыл руки. Ритуал был обычный, но Рикошет смотрел на руки. Харт видел это боковым зрением и заставил себя не ускорять движение. Когда вода остановилась, в процедурной стало слишком тихо. - Ты больше не на активном наблюдении, - сказал Харт, открывая карту. - Если не сорвешь шов и не полезешь в броню раньше допуска, медблок тебе не нужен до контрольного осмотра. Рикошет опустил одежду. Несколько секунд поправлял край так, будто это требовало внимания. - А если нужен не медблок? Пальцы Харта на датападе остановились. - Уточни. - Не здесь. Голос был тише обычного. Без демонстративной тайны. Просто без медблока вокруг слов. Харт закрыл карту. - Рикошет. - Я знаю. Я только что снят с наблюдения. Обезболивающего с прошлого цикла нет. Температуры нет. Повязка чистая. Если хочешь, можешь попросить Ланцета подтвердить, что я достаточно живой, чтобы говорить глупости без медицинской скидки. - Ты всегда говоришь глупости без скидки. - Вот видишь. Состояние штатное. Харт повернулся к нему. Рикошет сидел на койке, но уже не выглядел пациентом так, как выглядел в первые часы после ранения. Не было слабости после стима, серого пота у виска, болезненной дрожи в мышцах. Осталась осторожность движения, чистая повязка и этот прямой взгляд, в котором Харт последние два дня видел слишком много и каждый раз уходил к другому пациенту. - Что тебе нужно? Рикошет задержал дыхание на короткую долю секунды. Харт заметил. Ненавидел себя за это. Любил свою профессию за это. Не знал, как разделить. - Чтобы ты зашел ко мне после смены. Ответ был сказан ровно. Без шутки. Без вызова при всех. Не «док, спасай умирающего от скуки». Просто приглашение. Харт почувствовал, как внутри поднимается жесткая, почти спасительная холодность. - Зачем? - Поговорить. - Мы говорим. - Здесь ты говоришь с пациентом. - Ты только что был пациентом. - Был. Сейчас ты сам снял меня с наблюдения. Я не прошу тебя лечить. Не прошу осмотреть. Не прошу нарушить смену. После. Когда закончишь. Харт посмотрел на дверь процедурной. За ней медблок дышал обычной работой: шаги Светляка, голос Кикса, спор Ланцета с меддроидом, приглушенное ворчание Запала. Там было место, где Харт знал правила. Там каждое касание имело причину. Там можно было спрятаться за перчатки, назначения, устав и раздражение. Каюта Рикошета была чужим личным пространством и пугала именно тем, что там никто не лежал бы на медицинской койке. - Если это из-за того, что было сказано, - начал Харт, - тебе не нужно... - Не решай за меня, док. Рикошет сказал это без резкости. Почти устало. И от этого фраза ударила сильнее. Харт медленно поднял глаза. Рикошет стоял уже на ногах. Не слишком близко. Держал шлем у бедра, плечи ровные, подбородок чуть поднят. Командир ARC-крыла, не пациент на койке. Мужчина в неполной броне, с чистой повязкой под одеждой, с правом уйти, остаться, говорить, молчать. - Я не знаю, как говорить здесь, - сказал Рикошет. - В медблоке ты всегда быстрее. У тебя в руках сенсор, в голосе приказ, за спиной кто-нибудь кровит или пытается украсть бакта-пластырь. Я начну, ты скажешь «не сейчас», и будешь прав. Поэтому после смены. У меня в каюте. Дверь открыта, если тебе так легче. Или закрыта, если не легче. Как скажешь. Харт не сразу ответил. Глупее всего было то, что в этом предложении не было ловушки. Рикошет оставил выход там, где Харт заранее искал стену. - У тебя через шесть часов подготовка крыла. - Через восемь. - Тебе нужен сон. - Мне нужен разговор. - Рикошет. - Харт. Он редко называл его так. Без «док». Без защиты ролью, которая была между ними надежнее брони. Харт почти физически ощутил отсутствие перчаток на руках, хотя успел снять их минуту назад. Кожа была сухой после антисептика. Пальцы пустые. - После смены, - сказал Рикошет. - Если не придешь, я не буду ломиться в медблок и устраивать спектакль. Но я буду ждать. - Не жди долго. Рикошет впервые за весь разговор улыбнулся почти нормально. - Это отказ или медицинское предупреждение? - Это требование спать. - Значит, не отказ. Харт должен был поставить точку. Отрезать, вернуть к расписанию, сказать «контроль через двое суток» и выйти. Но после приказа Энакина, после вопроса Рекса, после украденного кафа и молчания Асоки у него осталась новая, неудобная обязанность: не решать за всех заранее, что они от него отвернутся. Он ненавидел эту обязанность. - После смены, - сказал он. Улыбка Рикошета исчезла не от разочарования, а от серьезности. Он кивнул один раз. - После смены. Когда он вышел, Харт еще несколько секунд стоял в процедурной и смотрел на чистую койку. Потом Ланцет из приемной зоны сказал: - Если ты сейчас начнешь сверлить стену взглядом, я назначу стене успокоительное. Харт вышел. - Назначь себе молчание. - Пробовал. Побочные эффекты ужасные. Кикс стоял у панели с картой полевых допусков. Он перевел взгляд с двери процедурной на Харта, потом обратно, но ничего не спросил. Это было почти оскорбительно. Харт был готов к допросу, к подколу, к командирскому «не делай глупостей». Вместо этого Кикс протянул ему датапад. - Рекс прислал допуски на утреннюю тренировку. Проверь, пока я не подписал кому-нибудь смерть от упрямства. - Ты не имеешь права подписывать мои назначения. - Зато имею право угрожать пациентам твоим именем. Очень эффективно. Харт взял датапад. В списке было двенадцать бойцов после легких ранений, трое после ожогов, Рикошет в отдельной строке: «ограниченная подготовка ARC-крыла, без полного бронекомплекта, без рукопашной». Напротив уже стояла пометка Кремня: «прослежу». Харт подписал. Работа оставшейся смены стала тоньше и острее. Ничего крупного не случилось. В медблок привели техника с порезом предплечья после сорванной панели. Потом двух пилотов после жесткой посадки в учебном ангаре: один ушиб плечо, второй разбил губу и пытался убедить Светляка, что зуб «и раньше шатался от характера». Кикс принес отчет о полевой аптечке «Торрента» и ругался на недостачу коагуляционных пластырей. Скоба пересчитал бакта-пакеты и молча поставил перед Хартом список экономии на ближайшие сутки. Меддроид дважды сообщил очевидное, и Ланцет оба раза угрожал разобрать его «в учебных целях». Медблок жил. Харт работал. Но каждый раз, когда дверь открывалась, часть его ждала, что вернется Рикошет и скажет, что передумал. Или что приглашение было шуткой, попыткой проверить, способом сгладить неловкость после признания. Рикошет не вернулся. Это было хуже. Это было лучше. К концу смены руки у Харта гудели от усталости. Не после операции, а после долгого удержания формы, когда каждая мелочь требовала больше контроля, чем должна. Он проверил последние карты, передал Скобе список наблюдения, Ланцету - контроль шва у Блика, Светляку - повторную температуру Шрама, Киксу - допуски на утро. Кикс слушал молча, а потом сказал: - Иди. - Я еще не закончил отчет по расходу бакты. - Я закончу. - Ты ненавидишь отчеты по бакте. - Очень. Поэтому у тебя будет долг передо мной. Харт посмотрел на него. Кикс не улыбался. Он стоял у панели, усталый, с тенью под глазами, с чужой кровью, въевшейся в край налокотника, и делал вид, что все это исключительно ради отчета. - Кикс. - Я не спрашиваю. - Я ничего не сказал. - Вот и хорошо. Иди, пока я не начал спрашивать из вредности. Ланцет, не поднимая глаз от инструментов, добавил: - Если вернешься через пять минут под предлогом забытого датапада, я запру тебя в кладовой для стерильных комплектов. Там темно, тесно и прекрасная вентиляция для размышлений. - Вы оба слишком много говорите. - Работа такая, - сказал Кикс. - Компенсируем твое молчание. Харт забрал свой датапад, проверил, что комлинк включен, и вышел из медблока раньше, чем успел придумать причину остаться. Коридор «Решительного» был прохладнее медблока. В нем пахло металлом, озоном, смазкой и далеким корабельным воздухом, прошедшим через слишком много фильтров. Смена менялась: по стенам шли техники, клоны в неполной броне несли шлемы под мышкой, кто-то тихо спорил о тренировочном расписании, кто-то спал сидя у грузовой ниши, пока товарищ толкал его сапогом. Харт шел не к душевым, не на свою койку, не в медсклад. Это уже было ошибкой на уровне маршрута. Тело знало корабль слишком хорошо и сопротивлялось новому направлению: на каждом повороте предлагало привычный путь, безопасный путь, рабочий путь. Каюта Рикошета находилась в секторе, где жили командиры специальных групп и офицеры с отдельным доступом. Не роскошь. Просто чуть больше пространства, чем в общей секции, дверь с индивидуальным замком, место для брони и закрытый канал связи. Харт бывал в этом коридоре как медик несколько раз: приносил допуски, проверял бойца после позднего приступа боли, однажды вытаскивал Запала, который решил, что каюта командира - лучшее место для обсуждения неразрешенного подрыва. Но к двери Рикошета он никогда не подходил по приглашению. Он остановился перед ней и посмотрел на панель вызова. Можно было уйти. Рикошет сказал, что не будет ломиться в медблок. Не будет устраивать спектакль. Он оставил выход. Харт мог выбрать его и потом объяснить, что смена задержала, что медблок, что отчеты, что следующее дежурство. Все эти причины были бы почти правдой. Почти правда была удобной формой трусости. Харт нажал вызов. Дверь открылась почти сразу. Рикошет стоял на пороге без брони. Это оказалось хуже любой брони. На нем была простая темная корабельная одежда, мягкая, без пластин и ремней, только повязка под ребрами чуть выделялась под тканью. Волосы после душа лежали иначе, короче у висков, темнее от влаги. На лице не было сажи, только маленькая царапина у скулы, которую Харт уже видел и не стал лечить, потому что она не требовала лечения. Легкие корабельные сапоги были аккуратно застегнуты. Сейчас перед ним стоял не образ из медблока или брифинга, а мужчина в своей двери. Харт сразу посмотрел ему в лицо, потому что любое другое направление взгляда казалось опасным. - Ты пришел, - сказал Рикошет. - Ты сомневался? - Да. Ответ был слишком честным. Харт мог бы развернуться прямо тогда. Вместо этого сказал: - Кикс украл мой отчет. - У Кикса хорошие инстинкты. - Не поощряй. Рикошет отступил в сторону. - Входи. Или стой в коридоре, если так спокойнее. Но там через три минуты пройдет Запал, увидит нас и скажет что-нибудь настолько гениальное, что нам обоим придется выброситься в шлюз. Харт вошел. Дверь осталась открытой за его спиной. Рикошет заметил, но не потянулся закрывать. Просто прошел вглубь каюты и убрал с единственного стула бронепластину. Каюта была маленькой, но не тесной до удушья. Узкая койка у стены, закрепленный над ней сетчатый отсек для вещей, стойка с броней, два оружейных крепления, стол с датападом и открытой картой последнего маршрута ARC-крыла. На полке стоял шлем Рикошета, рядом - маленькая металлическая деталь с обгоревшим краем, вероятно, трофей с какой-то операции. У стены висел запасной ремень, на нем - следы ремонта. В углу стояла кружка, пустая, с темным налетом от кафа. Живое пространство. Не стерильное. Именно поэтому Харт почувствовал себя в нем так, будто вошел без права. - Садись, - сказал Рикошет, кивая на стул. - Ты ранен. Сиди сам. - Я два дня слышал, что я уже почти здоров. Пользуюсь. - Почти не значит полностью. - В твоем исполнении почти значит «не умер и уже может раздражать». Харт остался стоять. Рикошет посмотрел на стул, потом на него, и по паузе стало ясно: понял. Он не стал настаивать, сел на край койки. Расстояние между ними осталось приличным. Дверь - открытой. В коридоре прошли двое клонов, голоса на секунду приблизились и ушли дальше. Харт держал датапад в руке, хотя не собирался ничего записывать. - Ты хотел поговорить. - Да. Рикошет оперся локтями о колени, потом выпрямился, словно это потянуло бок. Харт сделал движение вперед раньше, чем успел подумать. Рикошет поднял ладонь. - Нормально. Просто потянуло. - Не сгибайся так. - Видишь? Здесь ты тоже начинаешь как врач. Харт остановился. - Ты ранен. - Да. И ты прав, когда говоришь не сгибаться. Но я позвал тебя не за этим. Слова в каюте звучали иначе, чем в медблоке. Там их съедали сенсорные панели, шаги, чужая боль. Здесь каждое слово оставалось в воздухе и не уходило. Харт положил датапад на край стола. Это было маленькое поражение. Без него руки стали слишком свободными, и он сцепил пальцы за спиной. Рикошет заметил. - Можешь держать датапад, если так легче. - Не надо. - Хорошо. Пауза потянулась длиннее, чем позволил бы медблок. Там Харт уже заполнил бы ее приказом, диагнозом, язвительностью. Здесь он ждал. Рикошет смотрел на свои руки. На костяшках были мелкие зажившие ссадины. Левая ладонь чуть шершавела после старого ожога от кабеля, который Искра когда-то назвал «техническим недоразумением», а Харт - «попыткой самоубийства через проводку». - Я думал, что ты знаешь, - сказал Рикошет наконец. Харт не ответил. - Не все. Не то, как тебе тяжело. Это я не понял. Я видел, что ты держишься жестче, чем надо. Думал, это потому, что ты Харт и у тебя вместо отдыха встроенная угроза пациентам. Но про меня... Я думал, что ты знаешь. - Что именно? Рикошет поднял глаза. - Что я приходил не только из-за ран. Харт почувствовал, как сцепленные за спиной пальцы сжались. - Ты командир ARC-крыла. Вы приходите с ранами чаще, чем большинство бойцов, потому что генерал Скайуокер считает невозможное рабочим вариантом. - Верно. Но я приходил и тогда, когда мог не приходить. - Все должны приходить, если есть риск осложнения. - С мелким порезом на пальце после блока данных Искры? - Инфекция... - Харт. Он замолчал. Рикошет не улыбался. - Я мог показать это Светляку. Или Киксу. Или вообще промыть сам, получить от тебя разнос потом и считать день удачным. Я пришел к тебе. - Ты постоянно провоцируешь медблок. - Медблок - да. Но к тебе я приходил иначе. Харт резко прошел к столу, взял датапад, потом положил обратно. Глупое движение. Слишком заметное. Он заставил себя остановиться. - Ты флиртуешь со всеми, - сказал он. Рикошет моргнул. Потом коротко, без веселья, усмехнулся. - Вот это я заслужил. - Это факт. - Это броня, док. - Не называй меня так, если хочешь говорить не с врачом. Рикошет замер. Харт сам не ожидал, что скажет это вслух. Фраза вышла резче, чем должна была, но в ней была правда. В этом тесном пространстве слово «док» становилось и спасением, и стеной. Рикошет медленно кивнул. - Хорошо. Харт. Имя снова прозвучало без медицинской защиты. Харт не сел. Ноги не позволили. Рикошет не требовал. - Я флиртую, - сказал Рикошет. - Шучу. Дразню. Лезу под руку, когда можно было бы промолчать. Это правда. Так проще жить, когда половина планов начинается со слов генерала «у меня есть идея», а заканчивается у тебя на столе. Но с тобой это давно перестало быть просто привычкой. Харт слышал собственное дыхание. - Ты путаешь благодарность. - Нет. - Пациенты часто привязываются к тем, кто... - Харт, если ты сейчас начнешь объяснять мне мои чувства через медицинскую карту, я встану, и ты будешь обязан ругаться на меня за бок. Голос Рикошета стал тверже. Не злой. Командирский. Харт сжал челюсть. - Ты не понимаешь, о чем говоришь. - Тогда объясни. - Ты слышал, что я сказал в медблоке. - Да. - Этого должно быть достаточно. - Для чего? Харт посмотрел на него. Рикошет сидел на койке, держал руки открыто на коленях. Не приближался. Не давил телом. Только взглядом удерживал разговор на месте. - Чтобы держаться подальше, - сказал Харт. Рикошет медленно выдохнул. - Потому что ты хотел? Слово в каюте стало почти осязаемым. Харт резко отвернулся к открытой двери. В коридоре было пусто. Далеко гудела вентиляция. - Потому что я имел право касаться тебя только как врач. - В медблоке - да. - Не дели так легко. - Я не делю легко. Я два дня думаю, как сказать это так, чтобы ты не решил за меня, будто я благодарный идиот, раненый идиот или просто идиот. - Последнее спорно. - Вот. Уже лучше. Харт не улыбнулся, но воздух на мгновение стал менее острым. Рикошет поднялся. Харт сразу повернулся. - Сядь. - Я встану у стены. Медицински допустимо? - Если не будешь сгибаться. Рикошет сделал два шага и оперся плечом о стену рядом с койкой. Расстояние между ними почти не изменилось, но теперь он не выглядел пациентом, принимающим врача. Он выбрал позу сам. Харт заметил это и понял, зачем Рикошет встал. - Так лучше? - спросил Рикошет. Харт не ответил. Рикошет продолжил: - Я хотел тебя до того, как Асока сказала свою глупость. До того, как ты начал смотреть на меня так, будто я мина под койкой. До того, как ты решил, что за тебя уже вынесли приговор. Я хотел тебя, когда приходил с порезом. Когда спорил с тобой из-за допуска. Когда валялся на твоей койке и делал вид, что мне не больно, потому что ты злился так, будто я лично испортил тебе войну. - Ты часто портишь мне войну. - Значит, у меня был повод приходить снова. Харт провел ладонью по лицу. Слишком устало. Слишком открыто. - Рикошет. - Харт, я не говорю, что ты должен что-то сделать. Я не говорю, что это просто. Я не говорю, что медблок не важен. Наоборот. Я видел, как ты там работаешь. Я видел, как ты останавливаешь руку ровно там, где надо. Как отворачиваешься, когда кто-то без брони и ему уже не нужен осмотр. Как режешь ткань только до раны, хотя другой на твоем месте мог бы даже не заметить лишнего. Я не слепой. Харт застыл. В груди стало пусто и горячо. - Ты видел? - Я видел тебя. Не все. Не сразу. Но больше, чем ты думал. Это было катастрофой другого рода. Харт сделал шаг к двери. Рикошет не двинулся следом. - Я не должен был приходить. - Почему? - Потому что ты сейчас говоришь так, будто это делает меня лучше. - Что? - То, что я удерживался. То, что не трогал. Не смотрел слишком долго. Не брал. Это не доблесть, Рикошет. Это минимум. - Для тебя - минимум. Для меня - причина доверять тебе. Харт резко повернулся. - Не надо. - Что именно? - Делать из этого что-то хорошее. Голос сорвался не громкостью, а нажимом. Харт услышал это и заставил себя снизить тон. - Я каждый день был рядом с телами братьев. С твоим телом. У меня были перчатки, инструменты, доступ, право приказать не двигаться, право снять броню, разрезать ткань, ввести обезболивание. Это не равные условия. - В медблоке - да. Поэтому я позвал тебя сюда. Каюта вдруг стала еще меньше. Харт посмотрел на открытую дверь, на стол с картой, на стойку с броней, на Рикошета у стены. Здесь не было медицинской койки. Не было инструментов. Не было чужих ран. Не было причины касаться. Именно это пугало. - Я не знаю, кто я здесь, - сказал Харт. Фраза вышла тише, чем он хотел. Рикошет не ответил сразу. Снаружи по коридору прошли шаги, кто-то тихо рассмеялся, звук удалился. - Здесь ты Харт, - сказал Рикошет. - Не начмед. Не приговор самому себе. Не руки в перчатках. Просто Харт. Если захочешь уйти - уйдешь. Если захочешь сидеть у двери - будешь сидеть у двери. Если захочешь ругаться на мою повязку, я потерплю минуту, потому что сам виноват. Но я позвал тебя не за лечением. Харт закрыл глаза на один вдох. - Тогда зачем? - Чтобы сказать прямо. Рикошет оттолкнулся от стены, но остался на месте. - Я хочу тебя. Слова не были громкими. Они не нуждались в громкости. Харт будто услышал сразу все: далекий гул корабля, собственное дыхание, слабый щелчок панели двери, кровь в ушах, память медблока, стерильный свет, руки в перчатках, Рикошет на койке, Рикошет на совещании, Рикошет с мелким порезом, который не требовал начмеда, Рикошет сейчас - без брони, у своей стены, с открытой дверью и ясным взглядом. - Не как врач, - добавил Рикошет. - Не потому, что ты спас меня. Не потому, что ты страшный и полезный в медблоке. Не потому, что мне жалко тебя после того, что случилось. Я хотел тебя раньше. Неловко, криво, через шутки, как идиот, потому что я умею лезть под огонь лучше, чем говорить такие вещи. Но хотел. Харт не мог двигаться. Рикошет говорил дальше, и каждое слово отбирало у Харта привычные пути к отступлению. - Иногда я приходил с ерундой, потому что хотел услышать, как ты злишься именно на меня. Хотел, чтобы ты посмотрел. Хотел задержаться в твоем медблоке на лишние пять минут, хотя понимал, что мешаю. Я думал, ты видишь. Потом решил, что не видишь. Потом решил, что видишь и не хочешь. После столовой... - Он остановился, провел рукой по коротким волосам, поморщился от движения в боку и тут же опустил руку. - После столовой я понял, что вообще ничего не понял. Харт ухватился за эту фразу. - Вот именно. Ты не понял. - Тогда скажи. - Ты должен держаться от меня подальше. - Потому что ты хочешь меня? - Потому что я могу хотеть неправильно. Рикошет смотрел на него без улыбки. - А я могу хотеть правильно за нас двоих? - Не шути. - Я не шучу. Это было видно. По голосу. По лицу. По тому, как Рикошет стоял, не приближаясь, хотя вся его обычная манера была про движение, вторжение, подкол, удар плечом в плечо. Харту стало почти больно от его неподвижности. - Ты не обязан отвечать мне сейчас, - сказал Рикошет. - Я не звал тебя, чтобы загнать в угол. Дверь открыта. Я стою здесь. Ты там. Между нами достаточно места, чтобы вместить весь твой медблок, если тебе так надо. Харт посмотрел на промежуток между ними. Места было всего несколько шагов. Для медблока - мало. Для страха - целый коридор. - Зачем тогда говорить? Рикошет чуть склонил голову. - Потому что ты так боялся взять без спроса, что даже не дал мне шанса сказать, хочу ли я быть рядом. Харт вдохнул резко, будто фраза ударила под ребра. - Не продолжай. Рикошет замолчал. И это было хуже всего, потому что он действительно замолчал. Не добил. Не пошел следом. Не сгладил шуткой. Оставил Харту возможность остановить разговор. Харт смотрел на него и понимал, что сейчас может уйти. Прямо сейчас. Сделать шаг назад, выйти в коридор, вернуться в медблок, сказать Киксу, что все нормально, и дальше жить внутри привычной клетки, которую 501-й почему-то больше не запирал снаружи. Рикошет не удержит. Это почему-то не облегчало. - Я не знаю, как быть не врачом, - сказал Харт после долгой паузы. Голос вышел глухим. Рикошет ответил не сразу. - Тогда не начинай с «быть». Начни с того, чтобы постоять здесь еще минуту. Без сенсора. Харт посмотрел на свои руки. Пустые. Без перчаток. Сухие после антисептика, с маленькой трещиной у костяшки, которую он снова не обработал вовремя. Руки, которые знали, как зажимать сосуд, как держать иглу, как прижимать повязку, как остановиться на границе раны. Руки, которые не знали, куда деваться, когда никто не просил ими лечить. Рикошет проследил взгляд и тихо сказал: - Ты можешь положить их куда угодно. На стол. В карманы. На чертову стену. Я не жду, что ты сразу научишься. - Ты говоришь так, будто это возможно. - Я командир ARC-крыла. Нас отправляют делать невозможное по расписанию. На этот раз в голосе мелькнула шутка. Не чтобы спрятаться. Чтобы дать вдохнуть. Харт вдруг почувствовал, что устал стоять у выхода. Не успокоился. Не поверил. Не перестал бояться. Просто устал так, что даже бегство требовало больше сил, чем шаг в сторону. Он подошел к столу и оперся на край ладонью. Не сел. Но уже не стоял у двери. Рикошет заметил. Ничего не сказал. Только немного расслабил плечи. Дверь осталась открытой. В коридоре снова прошли шаги. Никто не заглянул. - Я не обещаю, что смогу говорить, - сказал Харт. - Я уже заметил, что ты предпочитаешь угрожать пациентам. - Ты не пациент. Рикошет посмотрел на него. Тишина после этих слов стала иной. Харт понял, что сказал, только когда увидел, как изменилось лицо Рикошета. Не радость. Не победа. Что-то осторожное, сдержанное, будто тот услышал не разрешение, а первый камень, вынутый из стены. - Сейчас - нет, - сказал Рикошет. Харт кивнул. - Сейчас - нет. Собственные слова звучали опаснее признания в медблоке. Рикошет медленно подошел к столу с другой стороны. Остановился напротив, оставив между ними столешницу, карту операции, пустую кружку и всю их недосказанность. - Тогда я скажу еще одну вещь, - произнес он. - И потом ты сам решишь, уйти или остаться. Харт хотел запретить. Не смог. Рикошет смотрел прямо. - Я не хочу «своего врача». Мне не нужен медик, который будет любить меня больше остальных в сортировке. Если меня принесут вместе с другим, и другой будет тяжелее, ты пойдешь к нему. Я знаю. Я хочу именно этого человека. Того, кто пойдет к нему. Того, кто потом, если останутся силы, подойдет ко мне и будет злиться, что я живой идиот. У Харта пересохло во рту. - Ты не понимаешь, какую цену у этого просишь. - Понимаю часть. Не всю. Но я не прошу у тебя медблок. Я прошу шанс поговорить с тобой за его пределами. Харт смотрел на карту между ними. На красные метки проходов, желтые точки риска, синие отметки эвакуации. Рикошет жил среди таких линий не меньше, чем Харт среди кровотечений и швов. Оба знали, что любая карта врет, пока по ней не пойдут живые. - А если я уйду? - спросил Харт. - Я буду злиться, - честно сказал Рикошет. - Потом, наверное, приду на контрольный осмотр и буду вести себя прилично минут пять. Потом сорвусь и скажу что-нибудь тупое. Но я не скажу, что ты обязан был остаться. - Благородно. - Нет. Просто я тоже не хочу брать без спроса. Харт поднял глаза. Рикошет стоял близко и далеко одновременно. Руки лежали на столе раскрыто, пальцы не тянулись к Харту. Вся его обычная дерзость была собрана внутрь, удержана на привязи. От этого он казался не слабее, а опаснее: не для Харта, а для той клетки, которую Харт годами строил так аккуратно. - Я не знаю, что ответить, - сказал Харт. - Тогда не отвечай сегодня. - Ты позвал меня для разговора. - Разговор уже идет лучше, чем я рассчитывал. Ты не ушел и всего один раз почти приказал мне сесть. - Дважды. - Я решил быть милосердным к твоей статистике. Харт почти усмехнулся. На этот раз движение дошло до губ, слабое и усталое. Рикошет увидел. Его лицо на секунду осветилось так, что Харту стало страшно снова. - Вот, - тихо сказал Рикошет. - Я скучал по этому. - По чему? - По тебе, когда ты не режешь себя изнутри. Харт резко выдохнул. - Не делай из меня рану. - Тогда не прячься от меня как от перевязки. Ответ был быстрым, живым, почти прежним. И сразу после него Рикошет замолчал, будто проверил, не задел ли слишком сильно. Харт смотрел на него через стол. Можно было уйти. Все еще можно. Он не ушел. - Закрой дверь, - сказал Харт. Рикошет не двинулся сразу. - Уверен? - Если Запал пройдет мимо и решит вставить слово, я не отвечаю за медицинские последствия. Рикошет медленно улыбнулся. Не торжествующе. Тепло и чуть неровно. - Вот это уже серьезный аргумент. Он подошел к двери, нажал панель. Дверь закрылась мягко, без щелчка замка. Харт услышал именно это: закрылась, но не заперлась. Рикошет вернулся не ближе прежнего. Снова встал по другую сторону стола. Каюта не стала безопаснее, зато стала честнее. Харт положил обе ладони на край стола и впервые позволил себе посмотреть на Рикошета не как на пациента, не через повязку, не через карту назначения. Просто посмотреть. Это длилось недолго. Несколько секунд. Рикошет выдержал взгляд, не превратил его в шутку, не шагнул вперед, не попросил большего. Харт отвел глаза первым. - Я останусь на несколько минут, - сказал он. - Хорошо. - Ты сядешь. Бок. Рикошет тихо рассмеялся. - Есть, Харт. Он сел на край койки, осторожно, правильно, как пациент, который уже знал, что за плохое движение получит разнос. Но смотрел при этом не как пациент. Харт остался у стола. Между ними были несколько шагов, закрытая незапертая дверь, пустые руки Харта и слова Рикошета, которые уже нельзя было вернуть в медблок. Впервые за долгое время Харт не знал, где проходит стерильная зона. И впервые не смог заставить себя уйти сразу.