Стерильная зона

Каюта Рикошета оставалась такой же тесной, как несколько минут назад. Рикошет сидел на краю койки, осторожно, с учетом бока, как пациент, который уже выучил, за какое движение начмед сорвется на голос. Но смотрел он не как пациент. Харт стоял у стола, ладони лежали на металлическом крае, между ними оставались несколько шагов, закрытая незапертая дверь, пустые руки и слова, которые уже нельзя было вернуть в медблок. Каюта оказалась слишком маленькой для всего, что Харт пытался втиснуть между ними. Для устава, для медблока, для всех коек, над которыми он когда-либо склонялся с зажимом в пальцах и приказом в голосе. Для стерильного поля, контейнеров с перчатками, диагностических сенсоров и привычного запаха антисептика, который всегда помогал удерживать себя в руках. Здесь пахло металлом корабельных стен, чистой тканью, оружейной смазкой, остаточным теплом брони и кафом, который Рикошет, судя по всему, пил слишком часто и слишком крепким. Харт не мог придумать ни одного разумного приказа. В медблоке приказ всегда находился. Остановить кровотечение. Подать зажим. Ланцета в операционную. Скобу к сортировке. Светляка от койки шестнадцать, потому что там пациент просыпался после наркоза и начинал паниковать от фиксаторов. Кикса к докладу, Рекса на койку, генерала Скайуокера в кресло, если тот опять делал вид, что ожог на предплечье не считается ранением. Здесь Рикошет сидел без брони, в темной нижней форме, с расстегнутым воротом и слишком спокойными руками на коленях. А Харт не знал, куда деть собственные. - Ты сейчас опять сделаешь это лицо, - сказал Рикошет. Голос у него был хрипловатый, уставший. Не операционный, не столовский, не тот, которым он швырял шутки через боль, чтобы его люди не услышали, насколько больно на самом деле. Он говорил тише. Ровнее. Без зрителей. Харт сцепил пальцы за спиной, как будто стоял перед командным столом, а не в чужой каюте. - Уточни, - сказал он. - У меня много лиц, которые ты заслужил видеть за последние недели. Рикошет коротко усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз. - То, где ты уже решил, что мне лучше без моего участия. Харт почувствовал, как под ребрами поднялось тугое, неприятное тепло. Не то, которое приходило после смены и заставляло ненавидеть себя в санитарной нише. Другое. Сухое, злое, почти командирское. Оно возникало, когда раненый пытался сорвать повязку, когда генерал тянулся к световому мечу с недолеченным плечом, когда брат говорил «я нормально» с давлением ниже допустимого. - Если ты ждешь от меня, что я просто поверю в сказанное тобой, потому что ты выбрал удачный момент и закрыл дверь... - Не запер, - перебил Рикошет. Он поднял руку и показал на панель. Индикатор стоял на обычном приватном режиме, без блокировки изнутри. - Можешь выйти, док. В любой момент. Я даже не обижусь так, чтобы это было заметно при капитане. Харт не посмотрел на панель. Если бы посмотрел, пришлось бы признать, что путь к отступлению есть. А если путь есть и он все еще стоит здесь, это уже становилось его выбором. Слишком опасным, слишком личным, слишком живым. - Не называй меня так. Рикошет моргнул. Пальцы на его колене дрогнули, но он не встал. - Док? - Сейчас. Пауза легла между ними, как снятая бронепластина: тяжелая, неудобная, открывающая слишком много. Рикошет медленно кивнул. Не насмешливо. Не так, как в медблоке, когда Харт объявлял ему, что очередная «царапина» нуждается в шести швах и запрете на героические кульбиты. Этот кивок был внимательным, почти осторожным. - Ладно. Харт. Собственное имя в его голосе оказалось хуже любого «дока». В медблоке позывной был рабочим, четким, удобным. Так звали того, кто возвращал дыхание, закрывал раны, знал, кому нельзя давать сильный седатив без предупреждения. В устах Рикошета, в каюте, без чужих глаз, это имя вдруг стало кожей. Харт отвел взгляд к полке. На ней лежали чисто сложенные перчатки от брони, пара зарядных блоков, разобранный комлинк, тканевый мешок с чем-то личным и маленький тренировочный нож. Все в каюте Рикошета было устроено так, чтобы при тревоге за минуту стать частью бойца. Ничего лишнего. Никакой мягкости, которой можно было бы прикрыться. - Ты не понимаешь, что сказал, - произнес Харт. Рикошет выдохнул через нос. Теперь улыбка появилась, но кривая, острая. - Я командир ARC-крыла, не перегревшийся меддроид. Слова пока различаю. - Это не то же самое, что понимать последствия. - Последствия того, что я хочу тебя? Харт резко повернул голову. Фраза прозвучала просто. Без шутки, без защитной мишуры, без того привычного рикошетовского выкрутаса, который позволял любому слушателю решить, что все сказано не всерьез. Харт за последние недели сотни раз прокручивал в голове его голос, его смешки, его «я принес себя почти целиком», его «своего дока», его взгляд в медблоке, когда повязка ложилась на кожу. Во всех этих воспоминаниях он вырезал себе место виновного. Желание всегда было односторонним доказательством его повреждения. А теперь Рикошет произносил «я хочу тебя» так, будто это был факт обстановки: пульс, уровень кислорода, координаты выхода. - Последствия того, - сказал Харт, и голос у него оказался ниже, чем он хотел, - что ты был моим пациентом. Что я лечил тебя. Что я видел тебя раненым, под препаратами, без брони, с разрезанным поддоспешником. Что ты приходил в медблок не в равном положении. Рикошет слушал без улыбки. Когда Харт произнес «под препаратами», челюсть у него чуть заметно напряглась. - Сейчас я под препаратами? - Нет. - На твоей медицинской койке? - Нет. - В твоем медблоке? - Рикошет. - Я хочу, чтобы ты ответил, - сказал он жестче. - Не как начмед, который пытается закрыть все двери сразу. А как Харт, который стоит в моей каюте и делает вид, что его не трясет. Харт сжал пальцы за спиной так сильно, что суставы отозвались болью. Это помогло. Боль всегда помогала возвращать тело в понятное место. - Тебе не нужно это делать, - сказал он. - После всего. После столовой. После того, что ты услышал. После того, как Рекс спросил меня вслух то, что надо было спросить. Ты не обязан превращать свою жалость в... Рикошет поднялся. Не резко. Не угрожающе. Просто встал, и каюта стала еще меньше. Он был таким же, как остальные братья в основе лица, в линии плеч, в строении тела, которому война слишком рано дала зрелость. И все же Харт узнавал его без брони по движению: легкая экономия корпуса из-за недавнего повреждения, привычка держать левое плечо свободнее, будто под ним всегда оставалось место для ремня карабина, короткое движение пальцев возле бедра, где обычно висел бластер. - Не смей, - сказал Рикошет тихо. Харт замолчал. - Жалость можешь оставить тем, кто не знает, как ты орешь на генерала Скайуокера, когда тот пытается удрать с койки. Я знаю. Я видел. Я лежал на твоем столе достаточно раз, чтобы понимать разницу между жалостью и тем, как ты держишь человека живым зубами, даже когда сам уже валишься. - Именно поэтому... - Нет, - отрезал Рикошет. - Именно поэтому ты сейчас услышишь меня до конца. Он сделал шаг ближе, но остановился достаточно далеко, чтобы между ними оставался воздух. Харт оценил это автоматически. Дистанция безопасная. Руки Рикошета видны. Голос контролируемый. Дыхание учащено, но не от боли. Зрачки нормальные. Никаких признаков медикаментозного воздействия. Потом Харт понял, что снова проводит осмотр, и почти возненавидел себя за это. Губы Рикошета дернулись так, будто он мог бы сострить, но удержался. - Я приходил к тебе с ранами, которые мог бы показать Киксу, - сказал он. - Иногда с такими, за которые Кикс сам бы отвесил мне подзатыльник и велел не тратить время начмеда. Я знал, что ты будешь злиться. Мне нравилось, как ты злишься. Харт сглотнул. Горло пересохло. - Ты ведешь себя так со всеми. - Я шучу со всеми. Это не одно и то же. Корабль за стеной глубоко, низко загудел. Где-то вдалеке прошла смена двигательного режима, привычная вибрация отозвалась в полу и в металлическом каркасе койки. Харт на миг ухватился за этот звук, как за внешний ориентир. «Решительный» жил. Легион спал, ел, дежурил, проверял оружие, писал отчеты, спорил с мехами, ругался в коридорах. Медблок под наблюдением Ланцета принимал ночную смену, две койки с ожогами были стабильны, Канал еще должен был прийти на контроль сотрясения утром, Светляк получил приказ спать шесть часов подряд и не геройствовать с кафом. Мир не остановился из-за того, что Харт стоял в каюте Рикошета и не мог дышать ровно. - Ты не можешь быть уверен, - сказал он. - Не сейчас. Ты видел, как меня... Он не нашел слова, которое не звучало бы слишком жалко. Разобрали. Вывернули. Оставили стоять среди братьев с тем, что он прятал даже от самого себя. Но это сделала не жестокость 501-го, и от этого было хуже. Они не отвернулись. Не выгнали. Рекс задал вопрос по сути. Энакин поставил свою грубую генеральскую черту. Клоны неловко приносили каф и вели себя так, будто ничего непоправимого не случилось. Харт не знал, что делать с милостью, если она не была оформлена приказом. Рикошет стоял очень прямо. - Я видел, как ты решил за всех, что тебя теперь можно только терпеть. За Рекса решил. За генерала. За меня тоже. - Я не... - Ты и сейчас решаешь. Харт вдохнул слишком резко. - Я пытаюсь не навредить тебе. - А я пытаюсь объяснить, что не сделан из бакты и чужой благодарности. Я не лежу сейчас на операционном столе. Не прошу обезболивающего. Не путаю твои руки с чудом. Я взрослый мужчина, Харт. Я командую людьми, которых каждый раз могу не вывести назад. Я знаю, что такое хотеть, бояться, ошибаться и все равно выбирать. - Ты слишком долго прятал это за шутками. - Да. Признание было таким простым, что Харт споткнулся на нем. Рикошет провел ладонью по лицу, устало, почти зло. - Да, я прятал. Потому что ты каждый раз смотрел так, будто шаг в сторону от медицинской необходимости отправит тебя под трибунал твоей собственной головы. Потому что я не хотел стать еще одним давлением на тебя. Потому что, если бы ты сказал мне нет, я бы пережил. А если бы ты испугался самого себя еще сильнее, я бы не знал, как это чинить. Харт хотел сказать, что чинить его не надо. Что Рикошет не обязан. Что это и есть проблема: все теперь пытаются осторожно обходить трещину, которую не должны были видеть. Но Рикошет смотрел на него без жалости. Злился, да. Уставал от его отступления, да. Сжимал пальцы так, будто удерживал себя от лишнего движения. Но не жалел. - Ты так боялся взять без спроса, - сказал Рикошет, и голос у него вдруг стал ровнее, глубже, - что даже не дал мне шанса сказать да. Харт не сразу понял, что перестал сцеплять руки за спиной. Пальцы разомкнулись сами. В ладонях осталась пустая боль. Он опустил их вдоль тела и почувствовал себя раздетым сильнее, чем если бы снял форму. Потому что перчаток не было. Потому что между ними не было медицинского стола. Потому что Рикошет был трезв, зол, здоров настолько, чтобы выбирать, и стоял в своей каюте, где Харт не имел власти начмеда. Только право уйти. И право остаться. - Скажи, - произнес Харт. Рикошет не шагнул ближе. Не воспользовался паузой. Просто смотрел, и в этом было больше уважения к границе, чем Харт мог выдержать без дрожи в груди. - Да, - сказал Рикошет. - Я хочу, чтобы ты остался. Да, я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне не как врач. Да, я хочу трогать тебя в ответ. Да, я хочу узнать, как ты целуешься, когда не пытаешься одновременно составить список причин для побега. Да, если ты сейчас скажешь нет, я открою дверь, дам тебе уйти и утром буду вести себя как придурок в пределах обычной нормы. Но если ты хочешь меня, Харт, я не буду делать вид, что этого не вижу. Харту показалось, что корабельный воздух стал плотнее. Он мог назвать десяток физиологических объяснений собственной реакции: адреналин после стресса, недосып, хроническая перегрузка, длительное подавление желания, близость объекта устойчивого влечения, снижение внешнего контроля. Все эти слова были правильными, сухими, удобными. Ни одно не объясняло, почему ему хотелось закрыть глаза и впервые не вычеркнуть из себя то, что поднималось навстречу Рикошету. - Я не знаю, как это делать, - сказал он. Рикошет моргнул медленно. На этот раз улыбка пришла настоящая, но без смеха. - Хорошо. Потому что если бы ты сейчас выдал мне инструктаж на три пункта, я бы начал волноваться. - Я серьезно. - Я тоже. Рикошет протянул руку. Медленно. До середины расстояния, ладонью вверх. Как перед зверем, которого нельзя загонять в угол. Харт чуть не отступил именно из-за этой бережности. Он смотрел на открытую ладонь и видел не место для катетера, не старый ожог у запястья, не кисть, которую когда-то удерживал, пока Ланцет закрывал рваную рану ниже плеча. Это была рука, которая держала бластер, вытаскивала братьев из шахты, хваталась за край операционного стола, когда боль пробивала седатив. Рука, которая сейчас ничего не требовала. Харт поднял свою. Первое касание оказалось почти нелепым. Ладонь к ладони, пальцы неловко нашли место, кожа теплая, сухая, настоящая. Никакой перчатки. Никакой медицинской необходимости. Харт на миг задержал дыхание, ожидая внутреннего удара, привычного обвинения, резкого «нельзя», которое обычно поднималось в нем быстрее желания. Пришло не оно. Пришла дрожь. Рикошет осторожно сомкнул пальцы. Не удержал, просто ответил. От этого у Харта дернулась рука, но Рикошет не усилил хватку. Оставил ему возможность убрать ладонь. Харт не убрал. - Смотри на меня, - сказал Рикошет. Харт заставил себя поднять глаза. - Если что-то станет слишком, ты говоришь. Если захочешь остановиться, остановимся. Если захочешь только это и ничего дальше, значит, будет только это. - Ты слишком много говоришь для человека, который утверждал, что ждал меня в каюте не ради переговоров. - Я командир. Переговоры перед штурмом снижают шанс идиотских потерь. У Харта вырвался короткий смешок. Слабый, неровный, почти болезненный, но настоящий. Рикошет услышал его, и лицо у него изменилось: напряжение осталось, но в глазах на секунду мелькнуло то самое живое, дерзкое тепло, от которого Харт раньше уходил в санитарную нишу и смывал с рук чужую кровь слишком долго. - Я могу поцеловать тебя? - спросил Рикошет. Вопрос ударил сильнее прикосновения. Харт лечил рты, разбитые губы, выбитые зубы, ожоги лица, рассеченные скулы. Его руки знали, как держать подбородок, чтобы осмотреть слизистую, как повернуть голову раненого, чтобы тот не захлебнулся кровью. Все это было работой, и работа не спрашивала так. Можно? Слово открыло в нем пустое место, где слишком долго стоял один запрет. Харт ответил не сразу. Он не хотел кивком проскользнуть мимо собственного голоса. Рикошет ждал. Его большой палец едва касался края ладони Харта, не гладил, не торопил. Просто был там. - Да, - сказал Харт. Рикошет приблизился на один шаг. Потом еще на половину, оставляя Харту время отступить. Харт не отступил, хотя тело напряглось до боли. Он видел линию шрама у Рикошета на подбородке, тень щетины, темные глаза, в которых больше не было ни шутки, ни публики. Рикошет наклонился и коснулся его губ. Поцелуй сначала был осторожным до злости. Не потому что Рикошет не хотел. Харт чувствовал это в дыхании, в напряжении пальцев, в том, как Рикошет удерживал себя на границе. Он не врывался. Не забирал. Не проверял, сколько Харт выдержит. Просто прижался губами к губам, теплым, живым, чуть сухим после кафа, и остался так на пару ударов сердца. Харт не знал, куда деть свободную руку. Она висела вдоль тела, бесполезная и тяжелая. Вторая была в ладони Рикошета. Рот под чужим ртом не становился раной, которую надо обработать. Это было невозможно классифицировать. Рикошет отстранился на толщину дыхания. - Жив? Харт хотел ответить резко, но голос не сразу подчинился. - Пока не за что выписывать посмертный отчет. Рикошет тихо фыркнул. - Вот он. Мой любимый кошмар медблока. - Не называй меня своим. Он сказал это слишком быстро. Рикошет застыл. Харт услышал собственную фразу и понял, как она прозвучала. Отказом. Ударом. Страхом, переодетым в команду. Ладонь Рикошета начала разжиматься. Харт сам сжал пальцы. - Не так, - сказал он, сбиваясь. - Я не... это не запрет. Просто если ты говоришь «мой», я слышу медблок. Слышу пациента, который решил, что начмед принадлежит ему, потому что вернул его в строй. Рикошет медленно выдохнул. Пальцы снова легли плотнее. - Тогда не мой док, - сказал он. - Харт. Просто Харт. Тот, который может послать меня к дьяволу, если я полезу не туда. - Я и так могу. - Я знаю. Это часть очарования. Вторая улыбка у Харта не получилась, потому что Рикошет снова поцеловал его, уже глубже. Спросил не словами: легким нажимом, паузой, теплым движением губ. Харт ответил неловко, поздно, слишком сдержанно. Потом Рикошет отпустил его руку, и Харт испугался, что контакт оборвался, но обе ладони легли ему на бока поверх формы. Сквозь ткань. Не на кожу. Достаточно надежно, чтобы тело Харта сразу вспомнило, что оно тело. Он вдохнул в рот Рикошета. Тот замер, не убирая рук. - Нормально? Харт стиснул зубы. Это слово в медблоке он ненавидел. Все говорили «нормально», когда кровь пропитывала повязку, когда ребро мешало дышать, когда стим-препарат держал бойца на ногах за счет завтрашнего провала. Но сейчас Рикошет спрашивал не как пациент. И ответ «нормально» был бы трусостью. - Я не привык, - сказал Харт. - К рукам? - К тому, что они не требуют от меня работы. Рикошет смотрел серьезно. - Мои сейчас требуют только честного ответа. Это должно было облегчить. Не облегчило. Честность была гораздо страшнее хирургии. Харт поднял руку и коснулся Рикошета сам. Сначала плеча. Там, где обычно броня закрывала сустав, где он накладывал фиксатор после вывиха, где однажды держал ладонью, пока Ланцет подшивал рваную рану ниже ключицы. Сейчас под пальцами была ткань нижней формы и плотное живое тепло. Рикошет не был неподвижным пациентом. Он дышал, смотрел, ждал. Харт провел ладонью ниже, к груди, и остановился, когда под пальцами почувствовал учащенный ритм. - Ты боишься, - сказал он прежде, чем успел остановить профессиональное наблюдение. Рикошет усмехнулся уголком рта. - Конечно. Я только что выложил тебе весь свой красивый план, а ты выглядишь так, будто прикидываешь, можно ли ампутировать ситуацию без вреда для пациента. - Это не смешно. - Мне помогает, когда страшно. Харт знал. Он знал это давно. В медблоке Рикошет шутил не потому, что ничего не болело. Шутил, чтобы боль стала воздухом, которым можно дышать. Шутил, чтобы его люди слышали командира, а не раненого. Шутил, потому что тишина иногда была опаснее крови. Харт накрыл его грудь ладонью плотнее. - Не прячься сейчас. Рикошет перестал улыбаться. В этой остановке оказалось больше близости, чем в поцелуе. Харт чувствовал, как под его ладонью поднимается и опускается грудная клетка. Рикошет держал руки на его боках, уже теплее через ткань, и не сводил с него глаз. - Постараюсь, - сказал он. Харт поцеловал его сам. Неловко, резко, почти сердито. Не потому что умел. Потому что, если бы продолжил думать, он нашел бы выход. Рикошет ответил сразу, с коротким глухим звуком, который прошел по Харту от рта до паха. На этот раз руки Рикошета сдвинулись, обняли его крепче, притянули на полшага, и тела соприкоснулись через форму. Харт дернулся всем телом. Не от отвращения. От силы собственного желания. Рикошет остановился мгновенно, но Харт уже ухватился за его плечо, удерживая не его, а себя от бегства. - Не останавливайся из-за каждого моего вдоха, - выговорил он. - Тогда говори, из-за какого останавливать. - Если я скажу. - Ладно. Простое «ладно» прозвучало так, что у Харта подломилась привычная внутренняя опора. Без торга. Без «потерпи». Без «я знаю лучше». В медблоке он сам каждый день требовал доверия к своим рукам. Сейчас Рикошет отдавал ему доверие другого вида: верил, что Харт сможет сказать, когда надо остановиться. Они целовались дольше. Сначала Харт все еще считал движения. Чужие руки на спине, давление пальцев, собственное дыхание, температура кожи у воротника, бедро Рикошета рядом с его бедром. Потом счет начал сбиваться. Рикошет целовал его терпеливо, но не невинно. В этом терпении был голод. Он не скрывал его полностью: иногда прикусывал губу, иногда тянул Харта ближе, иногда выдыхал слишком резко, когда Харт отвечал чуть смелее. От каждого такого срыва у Харта внутри что-то опасно расправлялось. Его хотели. Не терпели. Не лечили его стыд своей добротой. Не прикрывали как брата после позорной ошибки. Хотели. Рикошет оторвался первым, опустил лоб к его виску и сказал глухо: - Снимешь форму? Харт закрыл глаза. Вопрос снова. Не руки на застежках без спроса, не привычная медблочная необходимость оголить рану, не приказ снять броню. Вопрос. От этого почему-то стало труднее. - Да, - сказал он. Пальцы не сразу слушались. Верх формы казался застегнутым сложнее, чем гермоконтур брони. Харт потянул застежку, сбился, Рикошет осторожно накрыл его руки своими. - Можно? Харт кивнул, потом заставил себя добавить голосом: - Можно. Рикошет расстегивал медленно. Слишком медленно для тела Харта, уже налитого тяжелым возбуждением, и достаточно медленно для головы, которая все еще пыталась найти опасность. Ткань разошлась на груди. Воздух каюты коснулся кожи. Рикошет смотрел не как пациент и не как брат под шутку в душевой. Открыто. Жадно. С усилием удерживая руки там, где Харт разрешил. Харту захотелось закрыться. Он почти сделал это, но Рикошет остановился на одном движении пальцев, не тронув его дальше. - Ты красивый, - сказал он. Харт резко выдохнул. - Не надо. - Почему? - Потому что это звучит как то, что говорят, когда хотят успокоить. Рикошет провел пальцами по краю расстегнутой ткани, не касаясь кожи. - А если это звучит как то, что говорят, когда хотят раздеть дальше? Харт рассмеялся бы, если бы в груди не было так тесно. - Тогда это звучит как очередная попытка умереть от моей руки. - Я рисковый. У меня должность такая. Рикошет помог снять верх формы, и Харт остался перед ним в нижней рубашке. Это было меньше, чем он видел у сотен братьев. Гораздо меньше. Но его собственная кожа под тканью горела так, будто разрезали поддоспешник прямо до ребер. Рикошет коснулся его плеча. Подушечками пальцев, осторожно, почти спрашивая заново. Харт выдержал. Потом Рикошет коснулся шеи, провел ниже, к ключице. Харт дрожал, и это нельзя было списать на холод. Рикошет видел. Харт ненавидел это и хотел еще. - Ты можешь тоже, - сказал Рикошет. Харт понял не сразу. Рикошет отступил на полшага и взялся за край своей нижней формы. - Если хочешь. Харт хотел. Желание поднялось слишком резко, почти с болью. Он помнил Рикошета в разрезанном поддоспешнике, на койке, с кровью у ребер, с ожогом у бедра, с белыми от напряжения губами. Помнил, как заставлял себя смотреть только на рану, только на поле обработки, только туда, где его руки были нужны. Теперь Рикошет стоял перед ним в своей каюте и предлагал смотреть. Не украсть взгляд. Не сорваться в одиночестве после. Смотреть потому, что ему позволили. - Хочу, - сказал Харт. Рикошет снял верх через голову. Каюта, и без того тесная, стала невыносимо близкой. Свет от настенной панели лег на кожу, на старые шрамы, на свежие полосы заживших повреждений, которые Харт помнил под повязками. Вот след, где осколок прошел поверхностно и Рикошет шутил про «почти декоративное ранение». Вот плотный участок ниже ребер после недавней обработки. Вот потемневший край старого ожога у бедра, уходящий под пояс. Харт видел карту боли, которую лечил. И впервые увидел мужчину, который не был этой болью. Рикошет стоял перед ним с обнаженной грудью, с немного учащенным дыханием, с руками опущенными вдоль тела. Не выставлял себя напоказ, не превращал это в спектакль. Просто дал Харту время. - Можно прикоснуться? - спросил Харт. Рикошет шумно выдохнул, и в этом выдохе было столько сдержанного напряжения, что у Харта потемнело перед глазами. - Да. Сила, Харт. Да. Харт коснулся его груди. Кожа была горячей. Не лихорадочной, не травмированной, просто живой. Под ладонью сдвинулись мышцы. Рикошет закрыл глаза на одно дыхание, потом открыл и посмотрел так, что Харт едва не убрал руку. Слишком много. Слишком прямо. Слишком не похоже на терпение пациента. Он провел ладонью ниже, к ребрам, минуя старый шрам так, как делал бы при осмотре. Потом понял, остановился, вернулся и коснулся шрама уже иначе. Большим пальцем по краю, медленно, не проверяя плотность ткани, не оценивая заживление. Рикошет вздрогнул. - Больно? - Нет. Просто ты наконец трогаешь то, на что раньше ругался. Харт поднял глаза. - Я ругался на твою склонность приносить мне себя кусками. - А я приносил целиком, когда мог. В этой фразе опять было место для шутки, но голос у Рикошета сорвался на последнем слове. Харт услышал и не дал ему спрятаться. Подался ближе, поцеловал его в угол рта, потом в щеку, потом ниже, к линии челюсти. Рикошет резко втянул воздух и обхватил его за спину. Тело Харта отозвалось сразу. Пах налился тяжестью, член болезненно уперся в ткань формы. Стыд пришел следом, привычный, злой, но уже не успел занять все место. Потому что Рикошет тоже был возбужден. Харт чувствовал это, когда их бедра снова соприкоснулись: твердая, откровенная линия через ткань, не спрятанная, не случайная. Рикошет тихо выругался ему в шею. - Скажи мне, что я могу тебя трогать. Харт вцепился пальцами в его плечо. - Можешь. Руки Рикошета ушли ниже. На спину, на пояс, к бедрам. Он не хватал грубо, но и не касался так, будто Харт мог рассыпаться. Его ладони были уверенными, теплыми, чуть дрожащими. Когда одна скользнула к животу и легла поверх ткани у самого пояса, Харт зажмурился. - Посмотри на меня, - снова сказал Рикошет. - Если я буду все время смотреть, я сойду с ума. - Тогда сходи понемногу. Я подожду. Харт открыл глаза и почти ненавидяще прошептал: - Ты невозможен. - Зато не пациент. Эта фраза попала точно в то место, где страх и желание срослись в узел. Харт сам взял его за запястье и опустил руку ниже, до застежки своих брюк. Рикошет не двинулся дальше. - Скажи. Харту пришлось проглотить остаток воздуха. - Расстегни. Пальцы Рикошета сработали ловко, но не торопливо. Застежка поддалась. Давление ткани ослабло, и Харт не удержал тихого звука. Стыд вспыхнул мгновенно, но Рикошет поцеловал его прежде, чем он успел закрыться. Поцелуй стал глубже, горячее, уже без прежней осторожной оболочки. Теперь они оба знали, что происходит. Оба слышали дыхание друг друга. Оба чувствовали, что назад можно, но это будет не спасение, а выбор уйти от того, чего они хотят. Харт сам расстегнул форму Рикошета. Пальцы скользнули по поясу, задели теплую кожу ниже живота. Рикошет дернулся, уткнулся лбом ему в плечо и глухо сказал: - Если ты сейчас начнешь извиняться за каждое касание, я тебя укушу. - Укусишь начмеда, окажешься на профилактических инъекциях. - Я уже готов страдать. Харт снова почти улыбнулся, но улыбка растворилась, когда он обхватил член Рикошета через нижнюю ткань. Рикошет замер весь. Это было не медицинское знание. Не анатомия из учебника, не очередной мужской организм, который надо удержать живым. Под ладонью была твердая, горячая тяжесть, и Рикошет дышал ему в шею, сдерживаясь так явно, что Харт почувствовал отклик во всем теле. Его собственная рука не нарушала ничего. Ему дали. Он спросил. Ему ответили. Рикошет стоял здесь, в своей каюте, с руками на его спине и с желанием, которое не нуждалось в лечении. - Харт, - выдохнул он. Харт медленно сжал пальцы. Рикошет застонал тихо, коротко, почти сердито, и это сломало последнюю тонкую перегородку. Харт поцеловал его в шею, потом ниже, в грудь, туда, где под кожей бился пульс. Рикошет запустил пальцы ему в волосы, но тут же ослабил хватку, будто вспомнил о границе. Харт сам прижался к его ладони. - Можно, - сказал он хрипло. - Так можно. Рикошет вздохнул так, словно это разрешение ударило по нему сильнее прикосновения. Они добрались до койки неловко, почти спотыкаясь. Это не было красивым плавным движением из голодных фантазий Харта. Рикошет задел бедром край ящика и выругался, Харт автоматически спросил «ушиб?», получил в ответ взгляд, который в медблоке означал бы «попробуй только достать диагностический сенсор», и сам удивился тому, как в груди на секунду стало легче. Реальность не разрушала желание. Неловкость не делала его грязным. Они были двумя уставшими мужчинами в маленькой каюте, слишком долго обходившими друг друга по кругу. Рикошет сел на край койки, потянул Харта к себе, но не уложил. Харт остановился между его коленями. Внизу ткань формы все еще мешала, собственное возбуждение болезненно пульсировало. Рикошет поднял руки к краю его нижней рубашки. - Снимем? Харт хотел сказать, что свет слишком яркий. Что у него шрамы от ожогов у ребер, след старого рассечения на боку, плечо с плохо зажившим когда-то разрывом после аварийной посадки. Что он не Рикошет, не ARC, не тот, на кого смотрят в столовой, когда он входит с шуткой и шлемом под мышкой. Но все это были не причины. Это были осколки старой защиты. - Снимем, - сказал он. Рикошет снял ткань через его голову и сразу положил ладони ему на талию, будто не хотел дать холоду каюты забрать место раньше него. Харт остался обнаженным по пояс перед его взглядом. Рикошет смотрел жадно и серьезно. Не оценивал. Не сравнивал. Впитывал. Харт не выдержал. - Что? Рикошет поднял взгляд. - Пытаюсь запомнить, как ты выглядишь, когда не прячешься за медицинской формой. - У нас не... - Харт. Он замолчал. Рикошет притянул его ближе и поцеловал в живот, чуть выше пояса. У Харта дыхание оборвалось. Губы. Не руки. Не перчатки. Не поле обработки. Рикошет поцеловал его кожу, потом еще раз, медленнее, ниже, у края расстегнутой ткани. Харт вцепился в его плечи, потому что ноги внезапно стали ненадежными. - Ты можешь сказать мне нет, - произнес Рикошет, подняв голову. Голос у него стал низким, шероховатым. - В любой момент. Харт смотрел на него сверху вниз и понимал, что вся его жизнь в медблоке была построена на запрете брать без согласия, но его никто не учил принимать согласие, когда оно обращено к нему. - Я хочу, - сказал он. Слова вышли с трудом, зато честно. - Я хочу, чтобы ты продолжил. Рикошет закрыл глаза на одно дыхание, как от боли, хотя боли не было. Потом расстегнул и стянул с Харта нижнюю часть формы вместе с бельем ровно настолько, чтобы освободить его член. Харт резко отвернулся, но Рикошет взял его за бедро. - Не уходи туда, где ты один. Харт повернулся обратно. Сидящий перед ним Рикошет, полуобнаженный, с темными глазами и опухшими от поцелуев губами, был опаснее любой фантазии. Фантазия всегда принадлежала Харту одному, а значит, могла быть наказана только им. Здесь Рикошет смотрел, видел его возбуждение, его страх, его голод, и не отворачивался. Рикошет коснулся его рукой. Харт глухо выдохнул, пальцы соскользнули с плеча на затылок Рикошета. Тот поднял глаза. - Так? Харт кивнул, но Рикошет не двинулся. - Голосом. - Да. Так. Рикошет провел ладонью по стволу медленно, уверенно. Харт зажмурился от резкой волны удовольствия, но заставил себя открыть глаза, когда почувствовал теплое дыхание ниже живота. - Рикошет... - Можно? Харт посмотрел вниз. Вопрос был последней границей перед тем, что в его одиночных сценах существовало только как запретный образ, никогда не имеющий права стать реальностью. Рот Рикошета на нем. Не фантазия, за которую потом надо было мыть руки. Не стыдная картинка после смены. Рикошет, живой и ясный, спрашивающий разрешения. Харт провел большим пальцем по его скуле. Это касание неожиданно вышло нежным, и от него Рикошет стал совсем серьезным. - Да, - сказал Харт. - Можно. Первое прикосновение губ к головке было почти осторожным. Харт все равно дернулся так, что Рикошет удержал его за бедра. Не прижал силой, просто дал опору. Теплый язык прошел по чувствительной коже, и Харт застонал прежде, чем успел сжать зубы. Рикошет отозвался тихим звуком, почти довольным, и взял его глубже. Мир сузился до рта, тепла и рук на бедрах. Харт пытался дышать. Пытался не сжимать пальцы в волосах слишком сильно. Пытался не думать о том, что это Рикошет, что еще недавно он заставлял себя не задерживать взгляд на линии его бедра в медблоке, а теперь тот стоял на коленях перед ним между своей койкой и стеной, ласкал его ртом и смотрел снизу вверх так, что в этом взгляде не было ни подчинения, ни беспомощности. Был выбор. Рикошет двигался медленно, как будто хотел не просто довести его до разрядки, а заставить поверить каждому мгновению. Губы плотно скользили, язык находил чувствительные места, пальцы поглаживали бедра, иногда сжимали сильнее, когда Харт терял равновесие. Удовольствие нарастало слишком быстро. Слишком давно сдерживаемое тело хваталось за него с жадностью, от которой Харт почти испугался. - Подожди, - выдохнул он, потянув Рикошета за плечо. Тот сразу отстранился. Губы влажные, дыхание сбитое, глаза темные. - Перебор? Харт покачал головой, потом понял, что снова молчит. - Я слишком быстро... Рикошет усмехнулся, и на этот раз в улыбке было немного прежней дерзости. - Это жалоба или медицинское заключение? Харт мог бы отругать его. Вместо этого обхватил его лицо ладонями и наклонился к поцелую. Вкус себя на губах Рикошета ударил жаром в живот. Стыд попытался подняться, но Рикошет целовал его открыто, жадно, будто это тоже было желанным, и Харт впервые не смог поверить стыду до конца. Он опустился на койку рядом с ним. Теперь раздевание стало общим. Не быстрым, не идеально слаженным. Рикошет помогал Харту избавиться от остатков формы, Харт стянул с него нижнюю часть одежды, задержался ладонью на бедре, где знал линию старого повреждения, и получил тихий смешок. - Проверяешь допуск? - Привычка. - И что скажет начмед? Харт провел ладонью выше, туда, где кожа становилась горячее, где возбуждение Рикошета лежало тяжелым и твердым у живота. - Начмед остался за дверью. Рикошет перестал улыбаться. Харт обхватил его член рукой без ткани между ними. Рикошет подался вперед, лбом к его плечу, с выдохом, который больше не прятал ничего. Он был красивым в этом срыве, но Харт не сказал. Не потому что не хотел. Потому что еще не умел говорить так, чтобы не испугаться собственного голоса. Он сказал рукой: медленным движением, большим пальцем по головке, ладонью по горячей коже, второй рукой на пояснице, удерживая Рикошета рядом не как пациента, а как мужчину, которого хочется ближе. Рикошет быстро перехватил его запястье. - Если так продолжишь, я закончу раньше, чем успею произвести хорошее впечатление. - Ты уже произвел достаточно хаоса за последние месяцы. - Хаосом я горжусь, но сейчас у меня другие планы. Он потянул Харта на себя, и они легли боком на узкой койке, слишком тесной для двух взрослых мужчин, привыкших спать в одиночку или не спать вовсе. Рикошет устроился так, чтобы не давить поврежденным боком, и Харт заметил это даже теперь. Кожа к коже оказалась невыносимой. Грудь Рикошета к груди Харта, бедро между бедрами, твердые члены соприкоснулись, и оба одновременно выдохнули. Рикошет хрипло рассмеялся в его рот. - Сила, надо было сделать это раньше. Харт замер. Рикошет сразу понял по его телу, что попал в опасное место, и поднял голову. - Не в медблоке, - сказал он быстро, серьезно. - Не тогда. Не когда я был ранен. Не когда ты не мог. Я про сейчас. Про нас. Я не обвиняю тебя. Харт медленно вернул ладонь ему на спину. - Я все еще слышу обвинение там, где его нет. - Тогда я буду повторять, где его нет, пока у тебя не заест комлинк. - У тебя отвратительная манера утешать. - Зато рабочая? Харт не ответил словами. Поцеловал его, прижимаясь бедрами, и Рикошет ответил движением навстречу. Их члены скользнули друг о друга, влажно, горячо, слишком хорошо. Харт вцепился в его плечо. Рикошет держал его за поясницу, задавая медленный, трущий ритм. Это было уже почти достаточно, чтобы сорваться. Но внутри Харта, под удовольствием, под страхом, под дрожью, поднялось другое желание. Не только разрядиться. Не только получить рот, руки, кожу. Хотелось впустить. Принять. Дойти туда, где их тела перестанут быть двумя отдельными доказательствами стыда. Он не был уверен, что сможет сказать это без того, чтобы не разрушить момент. Рикошет, дыша ему в губы, спросил: - Что ты хочешь? Харт закрыл глаза и почти рассмеялся от невозможности. Рикошет снова спрашивал. Снова оставлял ему право голоса. И теперь молчание стало бы новой ложью. - Больше, - сказал Харт. Рикошет застыл. Его пальцы на пояснице Харта стали неподвижными. - Насколько больше? Харт открыл глаза. Лицо Рикошета было совсем близко. Никакой шутки. Никакой победы. Только напряженное внимание, от которого говорить стало возможно. - Я хочу тебя, - сказал Харт. - Полностью. Если ты тоже хочешь. Рикошет выдохнул, как после удара, и на секунду прижался лбом к его лбу. - Хочу. Но не потому, что надо доказать тебе что-то. - Я знаю. И это, странным образом, было почти правдой. Не полной, не устойчивой, но уже не пустой фразой. Рикошет потянулся к небольшому встроенному ящику у стены. Харт заметил движение и, конечно, успел подумать о запасах медблока, о стерильности, о препаратах, о том, как нелепо его голова пытается перевести близость в инвентаризацию. Рикошет достал небольшой тюбик смазки и бросил на койку рядом. - У ARC бывают опасные миссии и оптимизм, - сказал он, заметив взгляд Харта. - Не делай такое лицо. Я не хранил это специально под табличкой «на случай, если начмед наконец перестанет быть упрямым ослом». Харт посмотрел на него. - А хранил? Рикошет выдержал паузу. - Скажем так, я не был против разных хороших исходов жизни. Харт закрыл лицо ладонью. Рикошет рассмеялся тихо, почти счастливо, и поцеловал его пальцы. Смех помог. Не разрушил. Помог. Они решали без больших речей, через вопросы и ответы, кто как ляжет, что удобно, где остановиться. Рикошет не делал вид, что знает за Харта. Харт не делал вид, что не боится. Это оказалось важнее любой гладкой уверенности. Они оба умели воевать, переносить боль, сдерживаться при чужих глазах. А вот быть осторожными с желанием приходилось учиться прямо здесь, на узкой койке в каюте, где за стеной корабль нес их через войну. Харт лег на спину не потому, что сдался, а потому что хотел видеть лицо Рикошета. Рикошет навис над ним на локте, голый, горячий, с темным взглядом, и спросил еще раз: - Уверен? Харт провел ладонью по его щеке, потом ниже, к затылку. - Я боюсь. Но хочу. - Этого достаточно, если ты будешь говорить со мной. - Ты слишком требовательный для человека, которого я еще недавно держал на койке под угрозой седатива. - Видишь, как быстро меняются обстоятельства. Рикошет поцеловал его, и пока целовал, Харт потянулся за тюбиком. Это простое действие почему-то смутило сильнее наготы. Рикошет заметил, но не отобрал инициативу. Только помог, когда пальцы Харта снова стали слишком напряженными. Смазка была прохладной, чужеродной на коже, потом быстро нагрелась. Рикошет касался его осторожно, постоянно глядя в лицо, и от этой заботы у Харта сводило горло. Первое проникновение пальца было странным, тесным, смущающим. Харт зажмурился, тело автоматически напряглось. Рикошет остановился. - Дыши, - сказал он. - Я никуда не тороплюсь. - Не командуй начмедом. - Тогда начмед пусть не пытается победить собственную задницу усилием воли. Харт фыркнул, потом выдохнул, и напряжение чуть отпустило. Рикошет улыбнулся ему в плечо, поцеловал ключицу, потом шею. Палец двинулся глубже, медленно, с паузами. Непривычное давление перестало быть только вторжением, стало ощущением, к которому тело искало путь. Харт держался за спину Рикошета, чувствовал под ладонями движение мышц, тепло, живую силу. Когда Рикошет добавил второй палец, Харт выругался сквозь зубы. - Больно? - Тянет. Терпимо. - Мне не нужно «терпимо». Мне нужно «можно продолжать» или «остановись». Харт открыл глаза. Рикошет смотрел на него без улыбки. - Можно продолжать, - сказал Харт тише. - Просто медленно. - Медленно умею. - Сомнительное заявление для твоего позывного. Рикошет усмехнулся, и Харт вцепился в эту усмешку как в воздух. Потом пальцы внутри сдвинулись под другим углом, и шутка развалилась на резкий стон. Удовольствие вспыхнуло неожиданно, глубоко, почти пугающе. Харт дернулся навстречу, сам, без приказа тела на бегство. Рикошет замер на мгновение, потом повторил движение. - Вот так? - спросил он, и голос у него стал совсем низким. Харт не смог сразу ответить. Кивнул, потом, вспомнив его требование, выдохнул: - Да. Так. Подготовка перестала быть только осторожностью. Она стала частью близости. Рикошет целовал его грудь, плечо, рот, двигал пальцами медленно и внимательно, иногда останавливался, когда Харт слишком напрягался, иногда находил тот самый угол, от которого у Харта дрожали бедра и пальцы на спине Рикошета сжимались сами. Член лежал тяжелым на животе, влажный, пульсирующий. Рикошет иногда касался его свободной рукой, не давая удовольствию уйти в страх, и Харт постепенно переставал думать о себе как о проблеме, которую надо контролировать. Он был телом. Живым. Желанным. Отвечающим. Когда Рикошет наконец убрал пальцы и потянулся за новой порцией смазки, Харт почувствовал пустоту и тут же смутился собственной реакции. Рикошет заметил и поцеловал его в угол рта. - Я тоже уже еле держусь. Это признание помогло больше, чем любая нежность. Рикошет был не спокойным спасателем, который вел его через ужас. Он сам хотел до дрожи. Сам сдерживался. Сам рисковал быть отвергнутым. Сам дышал тяжело, когда Харт обхватил его член и помог нанести смазку. Харт смотрел на свои пальцы на нем. Без перчаток. Рикошет накрыл его руку. - Все еще здесь? Харт поднял глаза. - Да. - Хорошо. Рикошет устроился между его бедер. Харт развел ноги, чувствуя, как в лицо поднимается жар, не только от желания, но и от открытости. Рикошет не дал ему спрятаться. Наклонился, поцеловал внутреннюю сторону бедра, потом живот, потом губы. Харт обнял его за плечи. - Если остановишься, я остановлюсь, - сказал Рикошет у его рта. - Я знаю. И вот это уже было правдой. Вход был медленным. Даже подготовленный, Харт почувствовал растяжение сразу: плотное, жгучее, заставившее пальцы впиться в плечи Рикошета. Тот остановился на первом же резком вдохе. Не вышел, не двинулся дальше, только остался, удерживая себя с такой явной силой, что у него дрожали руки. - Дыши, - сказал он почти неслышно. Харт дышал. Сначала коротко, зло, потом глубже. Боль не исчезла, но изменилась, стала краем чего-то большего. Рикошет целовал его лицо, висок, губы, не требуя ответа. Харт чувствовал его внутри себя, и от этого голова не справлялась с реальностью. Невозможное стало физическим фактом. Не фантазией, не виной после, не одиночной разрядкой в санитарной нише. Рикошет был с ним, над ним, в нем, и ждал его разрешения. Харт провел рукой по его спине вниз, к пояснице. - Дальше. Рикошет двинулся еще немного. Харт застонал, теперь уже не только от боли. Тело сопротивлялось и принимало одновременно. Каждый медленный толчок менял ощущение, раскрывал его глубже, заставлял держаться за Рикошета, а не за привычный запрет. Когда Рикошет вошел полностью и замер, оба долго просто дышали. Лоб Рикошета упирался ему в плечо. - Харт? Он услышал в голосе Рикошета напряжение, почти страх. Харт повернул голову и поцеловал его в висок. - Я здесь. Рикошет выдохнул ему в кожу. Только после этого он начал двигаться. Осторожно, неглубоко, с паузами. Харт сначала ощущал каждый толчок как слишком многое: давление, растяжение, жар, собственную беспомощную открытость. Потом Рикошет изменил угол, и удовольствие снова вспыхнуло глубоко, ударило под ребра, заставило Харта выгнуться. - Так? - выдохнул Рикошет. Харт почти рассмеялся от того, что тот все еще спрашивает, хотя сам уже едва держится. - Да. Только не останавливайся каждый раз так, будто я развалюсь. - Я видел, как ты смотришь на треснувшие ребра. Не хочу стать худшим пациентом вечера. - Ты не пациент. Рикошет посмотрел на него. Харт повторил, уже тверже: - Ты не пациент. Двигайся. На лице Рикошета мелькнуло что-то острое, почти голодное. Он поцеловал Харта и начал двигаться увереннее. Ритм не был сразу ровным. Они искали друг друга. Харт то напрягался, то сам подавался навстречу, учась принимать не как процедуру, которую надо вытерпеть, а как желание, в котором можно участвовать. Рикошет держал его под бедром одной рукой, другой опирался рядом с плечом. Его дыхание стало рваным, но не молчаливым: он стонал тихо, иногда произносил имя Харта, иногда ругался сквозь зубы, когда тот сжимался вокруг него сильнее. Харту нравилось слышать это. От признания внутри стало жарко и страшно. Ему нравилось не только быть желанным. Нравилось воздействовать. Нравилось, что его тело может не только ошибаться, не только предавать его в медблоке возбуждением, но и давать Рикошету удовольствие, на которое тот отвечал всем собой. Это не было грязью. Не было кражей. Рикошет сам выбрал быть здесь. Сам вцепился пальцами в его бедро. Сам шепнул: - Сила, Харт, ты... Фраза оборвалась на стоне. Харт потянул его вниз, к себе, и поцеловал так глубоко, что почти потерял дыхание. Рикошет двигался уже сильнее, толчки становились плотнее, точнее, удовольствие внутри Харта нарастало волнами. Член терся между их животами, иногда Рикошет скользил рукой вниз и обхватывал его, подстраивая движения ладони под толчки. Харт застонал в его рот и перестал удерживать голос. Он не думал о стенах. О том, слышно ли за дверью. О том, что утром придется снова надеть форму, войти в медблок, проверить список коек и сделать вид, что его руки не помнят эту ночь. Все это осталось где-то рядом, но не внутри. Внутри был Рикошет: горячий, тяжелый, живой, срывающийся, спрашивающий, отвечающий. - Я близко, - сказал Рикошет хрипло. Харт обнял его крепче бедрами, хотя тело уже дрожало от избытка. - Я тоже. - Можно... Он не договорил, но Харт понял по движению, по сдержанной паузе, по тому, как Рикошет искал последнюю границу даже теперь. - Да, - сказал Харт. - Со мной. Не уходи. Рикошет застонал так, что этот звук прошел сквозь Харта целиком. Его движения сбились, стали резче, глубже. Рука на члене Харта ускорилась. Удовольствие собрало тело в тугую, невозможную точку. Харт вцепился в него, уже не различая, где боль от растяжения, где жар, где страх, где освобождение. Потом Рикошет попал в тот самый угол, ладонь сжалась правильно, и Харт кончил с хриплым вскриком, выгибаясь под ним, пачкая их животы, чувствуя, как волны разрядки выбивают из него воздух и остатки самоконтроля. Рикошет сорвался следом. Он прижался к Харту всем телом, толкнулся еще несколько раз, глубоко, неровно, и замер, содрогаясь. Харт чувствовал его внутри, чувствовал теплую тяжесть, слышал, как Рикошет выдохнул его имя почти беззвучно, не как шутку и не как вызов, а как что-то слишком личное для любой столовой. Потом стало тихо. Тишина после была не пустой. Корабль снова загудел за стеной, где-то далеко хлопнула дверь, прошел приглушенный голос по коридорному комлинку. Жизнь «Решительного» возвращалась слоями: вентиляция, металл, смены, война. Рикошет лежал на нем тяжело, но не давил так, чтобы было трудно дышать. Харт держал его за спину и не сразу понял, что гладит кожу короткими, повторяющимися движениями. Рикошет попытался подняться. Харт сжал руку. - Подожди. Рикошет замер. - Хорошо. Это простое согласие снова ударило в грудь. Через несколько дыханий Рикошет все же осторожно вышел из него. Ощущение оказалось странным, слишком пустым, и Харт отвернулся, не успев скрыть выражение лица. Рикошет не стал шутить. Потянулся за салфетками из ящика, привел их обоих в порядок с неловкой, почти почтительной осторожностью. Харт мог бы сделать это сам точнее. Быстрее. Практичнее. Он позволил. Когда Рикошет коснулся его бедра чистой тканью, Харт поймал его за запястье. Не потому что было больно. Потому что граница вдруг мигнула старым страхом: уход, обработка, тело как последствие. Рикошет остановился. - Сам? Харт покачал головой, потом, чувствуя, как трудно дается каждое слово после всего, сказал: - Просто не как рану. Рикошет посмотрел на него долго. Потом отложил салфетку, наклонился и поцеловал его бедро рядом с местом, где касался тканью. - Не как рану, - повторил он. Харт закрыл глаза. Рикошет закончил осторожно, без лишней деловитости. Потом помог ему устроиться на боку, достал из стенного отсека тонкое одеяло и накрыл обоих. Койка была узкой, и это решало многое без разговоров: им пришлось лечь близко. Рикошет устроился рядом, не прижимая Харта к стене, оставляя ему пространство настолько, насколько его вообще можно было оставить в этой каюте. Харт смотрел на его плечо. На коже остались следы его пальцев. Не синяки, просто красные отпечатки, которые скоро исчезнут. Харт протянул руку и коснулся одного из них. - Я сделал больно? Рикошет повернул голову. - Нет. И даже если бы немного, я бы сказал. Харт кивнул. - А ты? - спросил Рикошет. - Боль есть? Медицинская часть головы сразу предложила ответить по шкале, назвать тип, локализацию, прогноз. Харт почти услышал собственный сухой голос: умеренная болезненность, допустимая, без признаков травмы. Вместо этого он прислушался к себе иначе. Тело было тяжелым, чувствительным, раскрытым, утомленным. Небольшая тянущая боль осталась, но не пугала. Больше было тепла. И странного недоверия к тому, что тепло не требует немедленного наказания. - Есть немного, - сказал он. - Но не плохая. Рикошет провел ладонью по его боку, остановился у ребер. - Если утром будет хуже, ты скажешь? Харт посмотрел на него с некоторым изумлением. - Ты спрашиваешь начмеда, сообщит ли он о собственном состоянии? - Я спрашиваю Харта, который способен лечить половину легиона и при этом делать вид, что сам состоит из дюрастали. Харт отвернулся, но Рикошет мягко коснулся его подбородка и не заставил повернуться. Просто дал знать, что рядом. - Скажу, - произнес Харт после паузы. - Хорошо. Они лежали молча. Харт ждал, когда придет провал. Стыд, отвращение к себе, желание вскочить, одеться, уйти в санитарную нишу и смывать с рук уже не кровь, а доказательство того, что он перешел какую-то невидимую черту. Но черта не появилась. Медблок не ворвался в каюту сиреной. Рикошет не изменился в его глазах на пациента. Собственные руки не стали чужими. Они были уставшими. Они пахли кожей, сексом, металлом корабля и слабым остатком кафа. Руки Харта лежали на боку Рикошета без перчаток. И никто не умирал от этого. - Ты слишком громко думаешь, - пробормотал Рикошет. Харт повернул голову. Рикошет смотрел на него полуприкрытыми глазами, усталый, разморенный, но не сонный до конца. - Это медицински невозможно. - Значит, ты талантливый. Харт хотел ответить, но вместо этого спросил: - Ты не жалеешь? Рикошет мгновенно стал серьезным. Усталость с лица не ушла, но глаза прояснились. - Нет. - Ты можешь сказать иначе. Если... - Харт. В его голосе было предупреждение. Не злое, но твердое. Харт замолчал. Рикошет приподнялся на локте, одеяло сползло с плеча. Харт автоматически заметил, что на боку нужно будет завтра проверить старый шрам, потому что нагрузка могла потянуть ткань, и тут же почти улыбнулся своей неисправимой голове. - Я не жалею, - сказал Рикошет. - Я хотел этого. Я сказал тебе да. Ты сказал мне да. Мы оба останавливали друг друга, когда нужно было. Ты не взял. Я не взял. Мы сделали. У Харта дрогнуло горло. - Звучит как отчет после операции. - Я стараюсь говорить на твоем родном языке. - Ужасный отчет. Нет времени, дозировок и списка осложнений. - Осложнения: один упрямый начмед может попытаться сбежать до утра. - Это не осложнение. Это прогноз. Рикошет прищурился. - Попробуешь - поймаю за форму. Не как пациент. Как мужчина, которому не понравится проснуться одному после того, как он наконец получил тебя в свою койку. Харт смотрел на него и чувствовал, как от этих слов поднимается новая волна тепла, уже не резкая, не требующая немедленного действия. Его получили не как вещь. Не как должность. Не как руки медблока. Рикошет сказал «тебя» так, будто Харт существовал отдельно от всего, что умел делать. - Мне нужно будет вернуться до утреннего обхода, - сказал он. - Вернешься. - И проверить Ланцета. - Проверишь. - И если Канал опять соврет про головную боль... - Пригрозишь ему чем-нибудь творческим. Харт выдохнул почти с облегчением. Мир за дверью не исчез. Работа ждала. Медблок ждал. Его место в 501-м не растворилось в этой койке. Именно поэтому он мог остаться еще на несколько часов. Рикошет лег обратно, ближе, но не навалился. Его ладонь легла на живот Харта поверх одеяла. Не требуя, не зовя дальше, просто теплая тяжесть. Харт накрыл ее своей рукой. Теперь между их пальцами не было ни перчаток, ни стерильного поля, ни боли, которая выдавала бы право на касание. Харт лежал в чужой каюте и слушал корабль. Слушал дыхание Рикошета, которое постепенно выравнивалось. Слушал собственное тело, которое больше не было только врагом. Где-то внутри все еще сидел страх, терпеливый и упрямый, готовый утром снова поднять голову. Харт знал его слишком хорошо, чтобы верить в мгновенное исчезновение. Но сейчас страх не занимал всю каюту. Рикошет сонно сжал его пальцы. - Останься, - сказал он негромко. Харт посмотрел на закрытую дверь. Потом на их руки. - До утреннего сигнала. - Я умею начинать с малого. Харт не сказал, что это малое уже казалось невозможным. Он просто придвинулся ближе, осторожно, учитывая собственную тянущую боль, усталость в мышцах и тепло чужого тела рядом. Рикошет устроил подбородок у его виска и больше не говорил. В медблоке руки Харта возвращали братьев войне. В этой каюте их впервые не потребовали ни война, ни боль, ни должность. Он не знал, как жить с этим утром. Не знал, сможет ли смотреть на Рикошета при других и не слышать собственный стук крови. Не знал, сколько раз еще попытается назвать случившееся ошибкой, прежде чем научится другому слову. Но когда Рикошет снова сонно сдвинулся, освобождая ему место на узкой койке, Харт не встал. Он остался.