Стерильная зона

Утренний сигнал «Решительного» прозвучал слишком буднично. Он не взвыл тревогой, не ударил по каюте красным светом, не принес срочного вызова из медблока, не потребовал от Харта вскочить, застегнуть форму на ходу и бежать к очередному телу, которое война решила вернуть кусками. Просто мягкий корабельный тон прошел по внутренней связи, сообщил начало следующей смены, подтвердил переход дежурных постов и исчез в вентиляционном гуле. Харт открыл глаза до конца и несколько секунд не двигался. Стена каюты была слишком близко. Потолочная панель - не та, что над его койкой. Воздух пах не стерильным фильтром медблока и не одиноким металлическим холодом его собственного отсека, а кожей, тканью, слабой оружейной смазкой и Рикошетом. Рикошет спал рядом. Он спал не после седатива и не после операции, а тяжело, по-солдатски, лицом к Харту, с одной рукой, перекинутой через его бок. Во сне его лицо потеряло привычную наглую подвижность. Остались резкие черты, небольшая тень усталости под глазами, тонкая линия старого шрама у подбородка и рот, который ночью говорил «да» так много раз, что это слово до сих пор жило где-то под ребрами Харта. Харт лежал неподвижно и считал. Сначала дыхание Рикошета. Ровное. Без хрипов, без признаков боли, без задержки на вдохе. Потом собственное тело. Горло сухое. Плечи затекли. Бедра чувствительные. Внутри тянуло глухо и непривычно, не больно настолько, чтобы беспокоиться, но достаточно, чтобы каждое движение обещало напомнить о ночи. На животе и груди кожа казалась другой, будто прикосновения Рикошета остались не в памяти, а под верхним слоем кожи. Потом время. До обхода оставалось сорок семь минут, если он сразу встанет, умоется, вернется в свой отсек за чистой формой и успеет в медблок до того, как Ланцет решит, что начмед умер, и начнет выдавать смене едкие комментарии вместо отчета. Сорок семь минут казались роскошью и угрозой одновременно. Чем дольше Харт лежал, тем отчетливее становилось: он не проснулся в катастрофе. Рикошет не превратился в ошибку. Каюта не стала местом преступления. Дверь не распахнулась от стука Рекса, Энакина, Кикса, Асоки, всей столовой, всего 501-го разом. Никто не стоял у порога с обвинением. От этого хотелось встать немедленно. Рикошет пошевелился. Рука на боку Харта сдвинулась, пальцы сонно сжались на его коже. Харт напрягся до боли, и Рикошет тут же открыл глаза. Не резко, как по тревоге. Сначала мутно, потом яснее. Взгляд сфокусировался на лице Харта, прошел по напряженным плечам, по руке, которой Харт уже почти упирался в койку, готовый подняться. - Ты сейчас сбежишь так быстро, что я начну считать это оскорблением моей каюты, - сказал Рикошет хрипло. Харт вдохнул. Голос Рикошета после сна оказался опаснее ночного. Мягче, ниже, без брони шутки, хотя сама шутка уже пыталась поднять голову. - У меня обход, - сказал Харт. - У тебя обход через сорок с чем-то минут. Я слышал сигнал. - Ты спал. - Я ARC. Мы умеем спать и слушать угрозы одновременно. Харт сел слишком быстро. Тело тут же отозвалось тянущим напоминанием. Не резким, не пугающим. Достаточным, чтобы дыхание сбилось. Он застыл, рука сама потянулась к краю койки, пальцы сжали ткань. Рикошет не пошутил. Он сел следом, но не схватил Харта, не начал суетиться. Просто положил ладонь рядом, на матрас, там, где Харт мог дотянуться, если захочет. - Болит? Харт хотел ответить привычно. Нормально. Терпимо. Ничего, что мешает функции. Он столько раз ненавидел эти слова в чужих устах, что мог бы хотя бы утром не лгать ими сам. - Тянет, - сказал он. - Не критично. - Значит, ты не будешь весь день ходить так, будто тебя подстрелили из стыда? Харт медленно повернул голову. - Из стыда обычно стреляют без видимой раны. Ты должен знать, ты любишь непрактичное оружие. Рикошет улыбнулся. Не широко. Довольно. И это оказалось слишком сильным для утренней защиты Харта. На лице Рикошета было слишком много довольства. Не торжествующего, не грубого. Просто открытого. Как будто ночь не была тайным провалом, который теперь нужно спрятать в самый дальний отсек памяти, а событием, после которого можно проснуться рядом и улыбнуться человеку, которого хотел. Харт отвернулся и начал искать свою одежду. - Мне нужно привести себя в порядок. - Знаю. Вон твоя форма. Верх я сложил на ящик, потому что ты вчера сбросил его так, будто обвинял ткань в военных преступлениях. Харт посмотрел на ящик. Форма действительно была сложена. Не идеально по армейской линии, но аккуратно. Верх отдельно. Нижняя часть рядом. Ремень на табурете. Ботинки у стены. Это почему-то оказалось хуже разбросанной одежды. Разбросанное можно было бы списать на ночной срыв. Аккуратно сложенное означало, что Рикошет проснулся раньше хотя бы на несколько минут, посмотрел на их маленькое поле боя, встал, убрал, вернулся и снова лег рядом. Сделал это без громких слов. Не как медик. Не как пациент. Просто так. - Ты зачем вставал? - Пил воду. И подумал, что если ты проснешься, увидишь форму на полу и решишь, что это доказательство развала Республики, день начнется хуже. Харт хотел сказать, что Республика развалится не из-за формы на полу. Но с Рикошетом это звучало бы слишком опасно близко к настоящей правде. Он поднялся медленнее. Рикошет смотрел, но не липко, не жадно до смущения. Внимательно. Харт чувствовал взгляд спиной, плечами, бедрами. Тело отозвалось памятью ночи, и он резко потянулся за нижней одеждой. - Не смотри так. - Как? - Будто доволен собой. - Я доволен не только собой. Харт застегнул нижнюю часть формы с таким лицом, будто выполнял хирургическую процедуру. - Ты невыносим. - Ты говорил это ночью. - Тогда у меня были смягчающие обстоятельства. - У меня тоже. Харт обернулся слишком быстро. Рикошет сидел на койке, одеяло сползло на бедра, на груди и плечах виднелись следы ночи: не грубые, не опасные, но заметные для того, кто привык видеть каждый новый синяк. Следы пальцев у ребер. Легкая краснота у шеи. Харт сам оставил это. Не в медблоке. Не из необходимости. Не случайно. Его ладони будто снова почувствовали кожу. - Я сделал тебе... - Харт, - перебил Рикошет. Тон был мягкий, но за ним уже стояла усталость от одной и той же попытки Харта превратить всякое касание в протокол повреждений. Харт сжал ткань формы в пальцах. - Я должен спросить. - Тогда спрашивай не так, будто ищешь повод сдать себя Ланцету в контейнере для опасных отходов. Харт выдохнул сквозь зубы. - Есть боль? Дискомфорт? Где-то тянет, жжет, мешает движению? Рикошет ответил без улыбки, как на настоящем осмотре, хотя сидел голый по пояс на собственной койке после ночи, которая не имела права становиться осмотром. - Плечо нормально. Бок нормально. Старый шрам не тянет. Шея чувствует зубы, но это не жалоба. Общее состояние: жив, доволен, немного не выспался, готов получить от начмеда угрозу, если начну на совещании ухмыляться слишком широко. Харт закрыл глаза на секунду. - Не ухмыляйся. - Постараюсь. - Рикошет. - Ладно. Не буду ухмыляться при Асоке. Харт открыл глаза. Рикошет сразу поднял ладони. - Плохая шутка. Принято. Пауза стала плотнее. Асока не была в этой каюте. Не была в ночи, не была в их телах, не была в том, как Рикошет спрашивал и ждал, как Харт говорил «да», как потом лежал с рукой на чужом боку и не вставал. Но путь к этой каюте прошел через ее неосторожную фразу в столовой. Через смех. Через катастрофу в голове Харта. Через его попытку исчезнуть из собственных смен. Рикошет спустил ноги с койки, но остался сидеть. - Она вчера в коридоре рот открыла и закрыла, когда увидела меня у медблока, - сказал он. - Ничего не сказала. - Хорошо. - Да. Хорошо. Харт натянул верх формы. Ткань легла на кожу, и это было почти грубо после ночи. Он застегивал медленно, возвращая себе слои. Кожа под тканью все еще помнила пальцы Рикошета. Это не уходило. Не смывалось одним утренним сигналом. Не превращалось обратно в одиночество. - Харт. Он застыл на последней застежке. - Что? Рикошет стоял уже рядом. Одетый только частично, но без попытки подойти слишком близко. В руке он держал маленький флакон воды. - Выпей. А то придешь в медблок с лицом «я три смены подряд ел только злость», и Кикс опять начнет войну. Харт посмотрел на флакон. - Кикс и так начнет войну. - Тогда не давай ему лишних боеприпасов. Харт взял воду. Пальцы Рикошета на миг коснулись его пальцев. Простое касание. Утреннее. Без жара ночи, без просьбы, без медицинского смысла. От этого стало почти больнее. Он выпил половину. Рикошет следил за ним с таким видом, будто сам мог бы быть начмедом этой каюты, и Харт вернул флакон резче, чем нужно. - Не привыкай командовать моим питьевым режимом. - А ты не привыкай уходить без воды. Харт хотел отступить к двери, но Рикошет наконец сделал шаг ближе. Не преградил путь. Просто оказался рядом. В утреннем свете его лицо было серьезнее, чем минуту назад. - Я знаю, что ты сейчас выйдешь и будешь ждать, что все увидят прямо на тебе огромную светящуюся надпись. Харт напрягся. - Я не... - Будешь. У тебя уже лицо такое, будто ты сам себя поймал на месте преступления. - Это не преступление. Слова вырвались быстрее мысли. Рикошет очень медленно улыбнулся. Харт понял ловушку только после того, как попал в нее. - Вот, - сказал Рикошет. - Запомни это хотя бы до первого обхода. Харт хотел разозлиться. Получилось слабо. - Ты специально. - Я почти всегда специально. - Это не достоинство. - Зато полезно. Рикошет наклонился, но остановился в нескольких сантиметрах. - Можно? Харт посмотрел на его рот. Утренний, знакомый теперь не только взглядом. И испугался того, как сильно захотелось. - Быстро, - сказал он. Рикошет поцеловал его быстро только в самом начале. Потом задержался на одно дыхание дольше, чем обещал, мягко, без давления. Харт не оттолкнул. Даже ответил - коротко, осторожно, с рукой на его плече. Когда Рикошет отстранился, глаза у него были темнее. - До обхода, начмед. Харт поправил ворот формы, хотя тот уже лежал ровно. - До твоего следующего идиотского ранения, командир ARC. - Постараюсь, чтобы повод был достойный. - Попробуй без повода. - Это звучит как вызов. Харт вышел, пока не нашел новый повод задержаться. Коридор ударил прохладой. Корабельная температура была такой же, как всегда, просто после каюты Рикошета воздух казался вычищенным, общим, чужим. Харт сделал несколько шагов и тут же начал проверять себя так, будто был не человеком, а плохо закрепленным медицинским контейнером. Ворот застегнут. Ремень ровно. Волосы, насколько возможно, приведены в порядок. На шее нет следов. Рикошет не оставил ничего там, где форма не прикроет. Запах? Каюта. Кожа. Сон. Рикошет. Харт остановился у поворота, почти повернул назад к санитарному блоку, чтобы смыть все до стерильного ничто, и замер. Если он сейчас смоет это как загрязнение, ночь превратится в то, чем он всю жизнь называл желание. Он пошел дальше. Каждый встречный клон казался угрозой. Двое техников из соседней секции не посмотрели на него вовсе. Один боец с перевязанным запястьем кивнул и спрятал руку за спину на полсекунды позже, чем следовало. - Сегодня на контроль, - сказал Харт автоматически. Боец вздрогнул, потом виновато вытянул руку. - Я как раз шел, Харт. - В противоположную сторону? - Так быстрее, если весь корабль обойти. - В медблок. Десять минут. - Есть, Харт. Все было как обычно. И именно это сбивало сильнее любого взгляда. У входа в медблок стоял Кикс. Не проходил мимо. Не случайно проверял панель. Стоял, прислонившись плечом к стене, с чашкой кафа в одной руке и датападом в другой. На лице у него было выражение полевого медика, который уже видел достаточно глупостей за утро и был готов выбрать, какую добить первой. Харт остановился. - Если ты скажешь хоть слово о моем опоздании, я назначу тебе инвентаризацию расходников после каждой высадки за последние две недели. Кикс посмотрел на него поверх чашки. - Ты пришел на четыре минуты раньше. Это было хуже. Харт протянул руку за датападом. - Отчет. Кикс не отдал. - Сначала каф. - Я не... - Каф, Харт. Реплика была короткой, упрямой и совершенно клонской. Не мягкая забота. Не правильные слова. Просто чашка, выставленная между ними как боеприпас. Харт посмотрел на нее с подозрением. - Что ты туда добавил? - Каф. Воду. Немного надежды, что начмед перестанет питаться воздухом и злостью. - Надежда несовместима с корабельным кафом. - Я рискнул. Харт взял чашку. Пальцы на мгновение согрелись. Кикс отдал датапад только после того, как Харт сделал первый глоток. Горько. Слишком крепко. Почти как у Рикошета. Харт едва не подавился на этом сравнении и сразу возненавидел собственное лицо, потому что Кикс прищурился. - Что? - Ничего. - У тебя «ничего» выглядит как начинающаяся внутренняя авария. - У меня смена начинается, Кикс. Отчет. Кикс с секунду смотрел на него. Потом, к счастью, переключился на работу. - Ночь без поступлений. Блистер на ожогах Запала снят, регенерация идет нормально, он утверждает, что может вернуться к нагрузке. - Он утверждал, что может вернуться к нагрузке через двадцать минут после ожога. - Именно. Я записал его утверждение в раздел «юмор пациента». Канал спал плохо, светобоязнь меньше, но головную боль скрывает. Искра попытался разобрать фиксатор на пальцах, Ланцет пообещал пришить ему фиксатор к совести, если найдет. Харт сделал еще глоток. Рабочие детали легли на него как броня. Не скрыли ночь, но дали телу привычное положение в мире. - Температура у тяжелого с койки шесть? - Снизилась. Меддроид хотел объявить себя правым насчет дозировки. - Меддроид всегда хочет объявить себя правым. - Поэтому Ланцет отключил ему голосовой модуль на двадцать минут и назвал это технической калибровкой. Харт впервые за утро почти нормально выдохнул. - Записал? - Нет. - Правильно. Кикс наконец отлепился от стены и пошел рядом. Не впереди, не сзади. Плечом к плечу. Харт ждал вопроса. Любого. Где был. Почему не вернулся в свой отсек. Как прошла ночь. Что с Рикошетом. Что между ними теперь. Кикс вместо этого сказал: - Ты сегодня берешь только свою смену. Харт остановился у внутренней двери медблока. - Что? - Только свою. Без удлинения, без «я проверю еще три карты», без внезапного героизма на складе бакты. Ланцет уже знает. Скоба тоже. Светляк спит после ночи, и если ты попробуешь поднять его раньше, я скажу Рексу. - Ты угрожаешь мне капитаном? - Я адаптируюсь к противнику. Харт посмотрел на него. Кикс выдержал взгляд. Усталый, упрямый, с темной полосой под глазами и пятном старой смазки на рукаве. В нем не было ни неловкого интереса, ни вопроса, который Харт боялся услышать. Только злость медика, которому надоело смотреть, как начмед разбирает себя на расходники. - Я работоспособен, - сказал Харт. - Я не спрашивал, способен ли ты стоять, пока не упадешь. Ты это умеешь. Все впечатлены. Аплодисменты потом. - Кикс. - Только смена. Харт мог бы спорить. В другой день обязательно стал бы. Сейчас в теле все еще жила усталость после ночи, под формой тянуло при каждом шаге, а во рту оставался вкус кафа, который ему дали не как пациенту, а как упрямому брату. - Посмотрим по обстановке, - сказал он. Кикс фыркнул. - В переводе с начмедского: «я попробую обмануть всех ближе к вечеру». - Ты становишься подозрительно наблюдательным. - Работа такая. Они вошли в медблок. Медблок не изменился. Белый свет. Запах антисептика, бакты, металла и усталых тел. Ровные сигналы медицинских панелей. Скоба у сортировочной стойки, с тремя картами в руке и лицом человека, который уже знал, кто из пациентов попытается сбежать первым. Ланцет у хирургического стола проверял инструменты с таким видом, будто каждый инструмент лично виноват в недостаточной остроте мира. Меддроид стоял возле койки шесть, слишком неподвижный для невинного механизма. Запал, с перевязанной рукой и плечом, при виде Харта немедленно попытался выглядеть спящим. - Запал, - сказал Харт. Тот открыл один глаз. - Я в лечебном покое. - Ты в преддверии очередного запрета. - Это почти то же самое, только менее духовно. С соседней койки Канал хрипло усмехнулся и тут же поморщился от света. Харт заметил. Конечно, заметил. - Канал, головная боль по шкале. - Два. - Кикс? - Четыре минимум. - Предатель, - пробормотал Канал. - Живой предатель, - сказал Кикс. - Роскошь. Харт подошел к койке Канала, поднял уровень затемнения на ближайшей панели и проверил зрачковые реакции. Канал сидел слишком прямо для человека с нормальным самочувствием, держал шлем у бедра, пальцами то и дело проходил по краю визора. После сотрясений он всегда трогал шлем чаще, будто связь с внешним миром нужно было держать руками. - Свет режет? - спросил Харт. - Уже меньше. - Это не ответ. - Режет, - сдался Канал. - Но если я скажу «не режет», ты отпустишь меня быстрее? - Если скажешь «не режет», я оставлю тебя здесь до конца войны за плохую ложь. - Тогда режет умеренно. - Лучше. Харт вбил корректировку дозы, сделал отметку о световом режиме, назначил повторный контроль через три часа и только потом понял: руки работают. Спокойно. Точно. Не хуже. Он держал диагностический сенсор, поправлял датчик, касался виска Канала двумя пальцами, чтобы проверить болезненность, и в этом не было нового яда. Ночь в каюте Рикошета не превратила медблок в продолжение постели. Не изменила пациентов в объекты. Не сделала кожу Канала чем-то, кроме кожи пациента с последствиями сотрясения. Харт отступил от койки. Канал приоткрыл один глаз. - Харт? - Что? - Ты сегодня менее страшный или это у меня зрение после удара дурит? Скоба у стойки кашлянул так, что кашель был почти словом. Запал открыл оба глаза. Кикс, предатель, даже не попытался вмешаться. Харт медленно повернулся к Каналу. - Хочешь проверить, насколько быстро я могу вернуть обычный уровень ужаса? Канал сразу закрыл глаз. - Зрение дурит. Диагноз установлен. Запал поднял здоровую руку. - Я бы на всякий случай подтвердил диагностикой. - Запал, твой вклад в медицину сегодня ограничится молчанием и регенерацией ожога. - Суровость вернулась, - сообщил Запал потолку. - Ложная тревога. Смех прошел по медблоку негромкой волной. Беззлобной. Знакомой. И все равно Харт почувствовал, как спина напряглась. Они видят. Они не могут не видеть. Он стоял в центре медблока с чужой ночью под формой, с теплом Рикошета в коже, с чуть более медленной походкой, которую сам чувствовал при каждом шаге. Конечно, они видели. Клоны замечали, если брат иначе держал шлем после потери, если шутка становилась на полтона громче от боли, если командир возвращался с совещания слишком тихим. Они жили наблюдением. Выживали им. Ланцет поднял глаза от инструментов. - Начмед, если ты закончил пугать неврологического пациента, у койки восемь повязка просится на замену, а меддроид снова предлагает ампутировать чувство юмора Запалу как источник повторных травм. Меддроид повернул голову. - Подобного предложения не поступало. Однако статистически... - Выключу, - сказал Харт. - Принято. Смех стал громче. Не взрывной. Утренний. Больничный. Братья смеялись так, как смеялись после ночи без потерь: осторожно, коротко, с оглядкой на швы. Харт пошел к койке восемь. Смена развернулась вокруг него с привычной плотностью. Повязки. Температуры. Уровни бакты. Допуск к легкой нагрузке. Отказ в допуске. Запал назвал это тиранией. Скоба сухо сообщил, что тирания эффективнее сепаратистских ожогов. Светляк явился на пятнадцать минут раньше назначенного, получил от Харта взгляд и от Кикса приказ развернуться обратно, но успел поставить у поста чашку с питательным батончиком. - Это мне? - спросил Харт. Светляк посмотрел куда угодно, только не ему в глаза. - Ланцет сказал, если вы опять забудете есть, он засунет батончик в операционный список как обязательный инструмент. Ланцет даже не повернулся. - Неправда. Я сказал «в расходники первой необходимости». Харт посмотрел на батончик, потом на свою команду. Они вели себя как обычно. Слишком аккуратно не спрашивали. Слишком старательно давали ему работу вместо тишины. Кикс контролировал, сколько он пьет кафа. Ланцет бросал едкие реплики чуть чаще обычного, чтобы заполнить острые места. Скоба молча снял с его терминала две второстепенные задачи и перекинул на себя. Светляк принес еду, будто это было не заботой, а боевым поручением. Харту хотелось приказать им всем перестать. Харт съел половину батончика между проверкой койки восемь и корректировкой дозировки у койки шесть. На вкус он был похож на спрессованную пыль с намеком на орех. Это раздражало достаточно, чтобы помочь. Через два часа в медблок вошел Рикошет. Харт почувствовал его до того, как увидел. Не Силой, не мистикой, не чем-то красивым и невозможным. Просто медблок изменил звук. Кто-то из пациентов фыркнул заранее. Кикс очень выразительно не поднял головы от карты. Запал перестал возиться с краем повязки слишком быстро для невиновного. Канал открыл один глаз, хотя свет ему все еще мешал. Харт стоял у стойки с датападом в руках. Не оборачиваться было глупо. Обернуться - опасно. Он обернулся. Рикошет вошел в полной нижней форме без брони, с курткой на плече. На лице у него не было широкой ухмылки. Именно поэтому Харт сразу понял: он сдерживается изо всех сил. Это было почти хуже ухмылки. - Начмед, - сказал Рикошет. Голос ровный. Почти официальный. Только в глазах слишком много утренней каюты. Харт впился пальцами в край датапада. - Командир. С койки Запала донеслось тихое: - Ого. Канал, не открывая глаз, сказал: - Я ничего не видел, у меня светобоязнь. Кикс кашлянул в чашку. Харт повернул голову настолько медленно, что Запал немедленно уставился в потолок с видом клона, который всю жизнь мечтал изучать потолочные панели. - У меня плановая проверка допуска, - сказал Рикошет. Харт снова посмотрел на него. - Твоя плановая проверка завтра. - Я рядом проходил. Кикс все-таки поднял голову. - Откуда? Рикошет даже не моргнул. - Оттуда, где хожу рядом. - Весь корабль рядом с медблоком, если идти достаточно криво, - заметил Канал. - Тебя это тоже касается, - сказал Харт ему. - Закрой глаза и перестань участвовать в жизни до повторного контроля. - Есть, Харт. Рикошет переступил с ноги на ногу. Едва заметно. Харт заметил. Не из-за раны. Из-за сдержанного смеха. - Проверка завтра, - повторил Харт. - Если нет жалоб. Рикошет посмотрел на него чуть внимательнее. Шутка на лице почти погасла. - Жалоб нет. Эти два слова прошли между ними тихо и отдельно от медблока. Харт кивнул. - Тогда завтра. Рикошет мог уйти. Должен был уйти. Вместо этого положил на стойку маленький запечатанный контейнер. - Тогда это передали твоей смене. Харт посмотрел на контейнер. Маркировка столовой. Утренний рацион. Нормальный, не батончик из пыли. Горячий, если судить по индикатору на крышке. Ланцет где-то за спиной Харта произнес: - О. Медицинское чудо. Еда, которая пришла сама. - Это не моя, - сказал Харт. Рикошет пожал плечом. - Конечно. Это для смены. Просто ты тоже часть смены, как ни странно. Запал с койки сказал: - Начмед, еда сама пришла и встала на учет. Это знак. - Еще одно слово - и я продлю тебе покой. - Молчу с благодарностью. Харт смотрел на контейнер и чувствовал, как его лицо предательски теплеет. В медблоке. При Киксе. При Ланцете. При пациентах. При Рикошете, который стоял слишком спокойно и слишком явно наслаждался тем, что не делает ничего неприличного. Просто принес еду. И это было почти интимнее, чем следовало. - Спасибо, - сказал Харт сухо. - Всегда пожалуйста, начмед. Рикошет развернулся к выходу, но у двери остановился. - Харт. В медблоке стало тише ровно на полтона. Не полностью. Никто не замолчал демонстративно. Но Харт услышал, как Скоба перестал листать карты, а Кикс слишком внимательно поставил чашку. - Что? Рикошет чуть поднял шлем. - Увидимся после смены. По рабочему вопросу. Харт почти физически почувствовал, как Кикс смотрит в стену рядом с ним, чтобы не смотреть на него. - Какому? - Очень рабочему. Требует закрытой двери и отсутствия свидетелей. Запал застонал в подушку. - Я сейчас умру от героического молчания. - Запал, - сказал Харт. - Уже умер. Не беспокоить. Рикошет наконец позволил себе короткую улыбку, но не широкую, не победную. Скорее теплую. Для Харта. И ушел. Медблок выдержал три секунды. Потом Ланцет сказал: - Рабочие вопросы бывают разные. Например, почему начмед сегодня ест только половину батончика, хотя рядом стоит горячая еда. Харт повернулся к нему. - Ты хочешь обсудить личные рабочие вопросы? - Нет. Я хочу, чтобы ты ел до того, как начнешь резать людей. Разница принципиальная. Кикс взял контейнер, открыл, поставил перед Хартом и молча протянул ложку. Харт посмотрел на ложку. - Вы все сейчас ведете себя невыносимо. Кикс кивнул. - Учимся у лучших. Смех снова прошел по медблоку. Харт хотел удержать злость, но она не складывалась. Неловкость была. Подколы были. Осторожность была. Но в этом не было изгнания. Никто не называл его грязным. Никто не отодвигался от его рук. Канал все так же пытался врать про головную боль, Запал все так же торговался за допуск, Ланцет все так же угрожал меддроиду, Кикс все так же вел войну за чужой сон и еду. Харт сел на край рабочего табурета и съел несколько ложек, пока команда делала вид, что это не событие. Потом вошла Асока. Она остановилась у входа почти сразу. В руках у нее был тонкий отчетный датапад, на щеке - царапина, которую Харт заметил раньше, чем успел подумать о ее лице. Неглубокая. Старая на несколько часов. Скорее от тренировочного зацепа или неудачного угла в техотсеке, не от боя. Асока посмотрела на Харта, на контейнер с едой, на Кикса, на пациентов. На долю секунды взгляд метнулся к двери, через которую ушел Рикошет. Харт сразу напрягся. Она заметила. Конечно, заметила. В прошлый раз ее замечание обрушило ему внутреннюю опору. Сейчас одно движение ее глаз могло сделать то же самое, даже если она не хотела. Асока прикусила губу. Открыла рот. Харт уже приготовился к сухому ответу. Но она закрыла рот, прошла к стойке и положила датапад рядом с Киксом. - Генерал просил передать данные по утренней тренировке группы второго допуска. И... я за царапиной. Кикс издал тихий звук, похожий на одобрительное хмыканье, и сразу сделал вид, что проверяет датапад. Харт несколько секунд смотрел на Асоку. Она стояла не как на допросе и не как на казни. Плечи чуть подняты, подбородок упрямо держится ровно, глаза не бегают по пациентам. Она явно заставляла себя не сказать больше, чем нужно. Это было видно в том, как пальцы сжимали край наруча. - Сядь, - сказал Харт. Асока села на ближайший свободный стул. - Она маленькая. - Это я решу. - Да, Харт. Без спора. Без «я падаван». Без привычного полушутливого сопротивления. Харт достал антисептик и тонкую полоску кожного клея. Подошел. Царапина действительно была пустяковая, но края разошлись бы в тренировке, если оставить так. Асока сидела тихо. Слишком тихо. Харт обработал кожу. Она дернулась, но не отстранилась. - Щиплет? - спросил он. - Немного. - Значит, будешь жить. Уголок ее рта дернулся. Почти улыбка, но осторожная. - Хорошо. Генерал расстроился бы, если бы я погибла от царапины после того, как пережила его учебный план. - Генерал расстроился бы еще сильнее, если бы узнал, что его учебный план опять оставляет мне пациентов. - Он скажет, что это была полезная нагрузка. - Он всегда так говорит, когда хочет скрыть следы преступления. Асока все-таки улыбнулась. Потом улыбка погасла, и она опустила взгляд на свои руки. - Харт, я... Медблок шумел вокруг. Запал что-то шепнул Каналу. Ланцет стукнул инструментом о лоток. Кикс демонстративно ушел к койке шесть, оставляя им достаточно тишины, но не превращая ее в сцену. Харт нанес клей на край царапины. - Не сейчас. Асока замерла. Он сам услышал, как жестко прозвучало. Добавил, не глядя ей в глаза: - Не здесь. И не пока я с клеем у твоего лица. Ты начнешь дергаться, я сделаю некрасиво. Она выдохнула. Почти с облегчением. - Ладно. - Придешь после обеда, если не будет срочного. На проверку. Царапины, - уточнил Харт, потому что иначе слово «проверка» повисло бы слишком широко. Асока кивнула. - Приду. Он закрепил край, отступил, осмотрел результат. - Готово. Не трогать. Не чесать. Не проверять пальцем, держится ли. - Я не Запал. - Сегодня все вы немного Запал. С койки донеслось возмущенное: - Я слышу дискриминацию ожоговых пациентов. Асока вдруг тихо рассмеялась. Смех был короткий, осторожный, но настоящий. Не тот столовский, от которого у Харта когда-то ушла земля из-под ног. Другой. В нем не было стрелы. Она встала. - Спасибо. - Свободна. Асока взяла датапад обратно уже без отчета, будто просто хотела занять руки. У выхода остановилась, но не обернулась полностью. - Я правда приду после обеда. Харт не сразу ответил. - Приходи. Она ушла. Харт стоял с пустым аппликатором в руке и чувствовал, как странно медленно отпускает грудь. Она не исправила все. Не сказала идеальных слов. Не должна была. Но она остановилась у края того места, где раньше сорвалась, и в этот раз не шагнула вслепую. Кикс вернулся к стойке. - Клей ровно лег. Харт выбросил аппликатор. - Конечно ровно. - Просто отмечаю, что рука не отвалилась. Харт посмотрел на него. Кикс смотрел в карту пациента, но угол рта у него был подозрительно живым. - Еще один комментарий, и я назначу тебе профилактическую лекцию меддроида о важности соблюдения режима сна. - Жестоко. Почти сепаратистски. День двинулся дальше. Харт работал. Не идеально. Он ловил себя на том, что иногда замирает у панели дольше, чем нужно. Что взгляд уходит к двери, будто Рикошет мог вернуться с новым «рабочим вопросом». Что каждое упоминание ARC-крыла цепляет кожу под формой. Что, наклоняясь к нижнему ящику, он помнит тянущую боль и на секунду сбивается с дыхания. Но работа держалась. Он заменил повязку у койки восемь, вывел койку шесть из повышенного контроля, запретил Запалу даже думать о тренировках, поставил Каналу повторный режим затемнения, отобрал у Искры самодельный инструмент для разборки фиксатора, вернул Светляка спать еще на два часа и подписал отчет для Рекса по утреннему состоянию медблока. Ближе к концу смены пришел сам Рекс. Без лишнего сопровождения, с шлемом под мышкой и свежей потертостью на броне, которую Харт отметил сразу. Не ранение. След от тренировки или технического отсека. Рекс остановился у стойки, оглядел медблок своим спокойным капитанским взглядом. Харт ждал. Сегодня все ожидания были острее. Рекс положил на стойку датапад. - Сводка по готовности второго взвода и ARC-крыла к следующему циклу. Нужны твои ограничения до совещания. Обычный запрос. Харт взял датапад. - Ограничения будут после полного осмотра тех, кто числится «почти готов». - Поэтому я и пришел до того, как Скайуокер назовет их готовыми по внешнему виду. С койки Канал тихо сказал: - Капитан заботится о нас через бюрократию. Это пугает. Рекс даже не повернул головы. - Канал, если ты участвуешь в разговоре, значит, светобоязнь снизилась и тебя можно вернуть к отчетам. Канал закрыл рот. Харт посмотрел список. Несколько бойцов с легкими ушибами, один после растяжения, Искра с пальцами, Тихий на контроль дыхания после старого удара ребрами, Рикошет в списке завтрашней проверки. Сердце дернулось. Рекс стоял рядом и ничего не сказал. Не посмотрел особым образом на строчку. Не кашлянул. Не дал понять, что знает или не знает, думает или не думает. Просто ждал медицинского ответа. Харт заставил себя говорить. - Искра - без полной работы руками до моего допуска. Тихий - дыхательный тест сегодня вечером, потом посмотрим. Рикошет - проверка завтра. До нее без прыжковой нагрузки и без тренировочного спарринга. Рекс кивнул. - Принято. - И если генерал попытается провести «легкую проверку реакции» без отметки медблока... - Я скажу ему, что ты угрожал. - Я угрожаю заранее. - Так и передам. Пауза могла стать неловкой. Не стала. Рекс забрал датапад, потом посмотрел на чашку кафа у стойки, на недоеденный контейнер, на Кикса, который стоял слишком невинно. - Ты ел, - сказал Рекс. Харт сжал переносицу. - Это теперь командный вопрос? - Если из-за голодного начмеда падает медблок, да. - Медблок не падает. - Поэтому ты ел. Рекс сказал это без улыбки, без насмешки, сухо и совершенно по-рексовски. Харт вдруг понял, что это тоже форма поддержки. Не разговор о чувствах. Не мягкое утешение. Просто капитан проверяет, что важная часть легиона функционирует и не разрушает себя. Харт кивнул. - Я ел. - Хорошо. Рекс развернулся к выходу, но у дверей задержался. - Харт. - Да? Капитан не оглянулся полностью, только чуть повернул голову. - После смены сдай пост Киксу или Ланцету. Без продления. Кикс за спиной Харта издал предательски довольный звук. Харт медленно сказал: - Это заговор. - Это приказ в интересах боеспособности, - ответил Рекс. - Так проще оформлять. Он ушел. Харт смотрел ему вслед и не находил, что сказать. - Капитан умный, - сказал Кикс. - Капитан начинает злоупотреблять властью. - Наконец-то кто-то. Конец смены наступил без катастрофы. Харт почти попытался продлить ее. Он стоял у стойки, просматривая список задач следующего блока, когда Ланцет молча протянул руку и снял с его пальцев датапад. Не вырвал. Просто забрал, как инструмент, который больше не нужен в этой операции. - Пост принят, - сказал он. - Я не сдавал. - Твое возражение передано в пустоту. Скоба у сортировочного стола поднял два пальца, не отвлекаясь от карт. - Свидетельствую: пост принят. Кикс подошел с другой стороны. - Иди. Харт посмотрел на всех троих. Потом на медблок. Койки стабильны. Пациенты под контролем. Меддроид включен, но лишен возможности развить философию до опасного уровня. Светляк спит. Рекс получил ограничения. Асока придет после обеда на проверку царапины. Рикошет... Рикошет ждет после смены. По рабочему вопросу, сказал этот невыносимый человек. Харт снял перчатки. Медленно. Сложил в утилизатор. Посмотрел на свои руки. Они работали весь день. Так же точно, как раньше. - Если что-то изменится, вызываете сразу, - сказал он. Ланцет закатил глаза. - Нет, мы устроим голосование и подождем вдохновения. - Ланцет. - Иди, Харт. Кикс ткнул ему в грудь закрытым батончиком. - Возьми. На случай, если рабочий вопрос затянется. Харт уставился на него. Кикс смотрел совершенно невинно. - Что? Еда полезна всем живым организмам. - Ты сейчас очень близок к санитарной инвентаризации. - Я всегда живу на краю. Харт забрал батончик, потому что спорить значило задержаться. А задержаться значило признать, что он боится выйти из медблока не к одиночеству, а туда, где его ждут. Коридор после смены был шумнее утреннего. Бойцы шли группами, кто-то спорил о тренировке, кто-то нес бронепластину с новым сколом, двое техников ругались над открытой панелью. Обычный корабельный день. Харт шел медленнее, чем утром. Тело устало, но не разваливалось. Внутри еще много раз успевало подняться: все видно, все знают, сейчас кто-то скажет. Но никто не сказал. У поворота к жилому сектору ARC-крыла стоял Рикошет. В броне до пояса, с шлемом под мышкой, как будто действительно случайно оказался там между делами. По лицу было видно, что случайность тщательно подготовлена и гордится собой. Харт остановился в нескольких шагах. - Тебе завтра на проверку. - Я помню. - Тогда почему ты здесь? Рикошет поднял маленький плоский датапад. - Рабочий вопрос. Харт посмотрел на датапад. - Там что? - Список ограничений, которые ты сам написал. Я хотел уточнить формулировку «без прыжковой нагрузки». Например, если я очень аккуратно... - Нет. - Я еще не закончил. - Ответ универсален. Рикошет улыбнулся. Не широко. При других он все еще сдерживался, но глаза смеялись. Харт оглянулся. В коридоре были люди. Клоны. Проходящие, занятые, живые. Никто не остановился. Никто не показывал пальцем. Один боец с соседней секции увидел их, кивнул Харту, потом Рикошету, и пошел дальше. Мир снова не рухнул. - Ты ел? - спросил Рикошет тише. Харт медленно достал из кармана батончик Кикса. - Меня снабдили под угрозой заговора. Рикошет посмотрел на батончик и удовлетворенно кивнул. - Хороший заговор. - Вы все сговорились. - Конечно. Ты же один не справляешься с тем, чтобы быть живым. Харт хотел ответить резко, но фраза не была мягкой. Не была правильной. Была грубой, почти неуклюжей, слишком прямой. И поэтому попала туда, где могла остаться. Рикошет убрал датапад. - Я не буду тащить тебя в каюту, если ты не хочешь. Можем просто дойти до развилки. Можем вообще не идти. Можешь послать меня проверять ограничения самостоятельно, хотя это будет жестоко. Харт смотрел на него. Утром он ушел из каюты, потому что должен был вернуться в медблок. Весь день ждал, что служба разоблачит ночь как ошибку. Но служба приняла его руки обратно. Братья шутили. Кикс воевал за еду. Асока промолчала вовремя. Рекс оформил заботу как боеспособность. Рикошет принес завтрак и ушел без лишнего давления. Теперь дверь каюты уже не была побегом из медблока. Она была местом, куда можно было вернуться после работы. Это пугало сильнее секса. - До развилки, - сказал Харт. Рикошет кивнул, будто это был серьезный допуск. - До развилки. Они пошли рядом. Не касаясь. В коридоре «Решительного», среди шагов, голосов, бронепластин, комлинков, чужих смен и общего корабельного шума. Харт чувствовал Рикошета рядом плечом, не кожей. Этого было достаточно, чтобы внутри снова стало тепло и страшно. У развилки Рикошет остановился. Один коридор вел к жилым отсекам медсостава. Другой - к каютам ARC-крыла. Харт мог выбрать свой привычный путь. Должен был выбрать его. У него был отсек, душ, запасная форма, возможность лечь на свою койку и попытаться понять, как теперь существовать. Рикошет ничего не сказал. Харт смотрел на развилку и ненавидел то, что молчание оказалось таким бережным. - Мне нужно переодеться, - сказал он. - Знаю. - И проверить расписание следующей смены. - Уверен, оно не убежит. - Ты плохо знаешь расписания. Рикошет улыбнулся. Харт сделал шаг к своему коридору. Остановился. Повернул голову. - После. Улыбка исчезла с лица Рикошета не потому, что он расстроился. Просто стала слишком серьезной для коридора. - После, - повторил он. Харт кивнул и пошел к своему отсеку. Он не оглянулся сразу. Только у следующего поворота позволил себе повернуть голову. Рикошет все еще стоял у развилки, шлем под мышкой, плечо к стене, будто случайно задержался в самом обычном месте корабля. Когда их взгляды встретились, он не подмигнул. Не ухмыльнулся. Просто поднял два пальца в коротком клонском жесте: принято, держу связь. Харт ответил не сразу. Потом поднял руку так же коротко. В своем отсеке он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и долго стоял в тишине. Не санитарной. Не стерильной. Просто своей. На коже еще жила ночь, в ладони - чашка кафа от Кикса, в кармане - батончик, в теле - усталость смены, в голове - медблок, который не стал грязнее от того, что Харт утром вернулся в него после Рикошета. Он снял форму аккуратно. Проверил себя в зеркальной панели не как обвиняемого, а как медика, который должен знать свое состояние. Тянущая боль уменьшалась. Следов, которые нельзя прикрыть формой, не было. Под глазами лежала усталость, но не хуже, чем после тяжелой ночной операции. На лице не было светящейся надписи. Харт умылся. Не отмывался. Это различие оказалось маленьким, почти незаметным. И огромным. Когда он через некоторое время вышел из отсека в чистой форме, медблок был под чужим постом, пациенты стабильны, смена сдана. У него не было срочной причины идти к Рикошету. Он пошел все равно.