Стерильная зона

Дверь каюты Рикошета открылась почти сразу. Харт успел поднять руку к панели, коснуться вызова, сделать вдох и приготовиться к тому, что сейчас передумает. Корабельный коридор за спиной жил своим обычным позднесменным шумом: шаги, голоса, глухой удар бронепластины о стену где-то дальше, короткий смешок из соседнего поворота. Все это было достаточно реальным, чтобы уйти, пока дверь не раскрылась. Но дверь раскрылась. Рикошет стоял на пороге без брони, в нижней форме, босиком, с полотенцем на плече. Волосы были еще влажные после душа, на шее темнел след, который Харт оставил ночью и который днем форма скрывала почти полностью. Харт увидел его сразу, потому что был медиком и потому что был тем, кто сделал это. Рикошет посмотрел на него и не улыбнулся широко. Харт отметил это как осторожность, которой раньше в Рикошете рядом с ним почти не было. - Начмед, - сказал он спокойно. - По рабочему вопросу? Харт вошел, прежде чем коридор успел стать слишком большим. - Если ты еще раз произнесешь это так, я внесу в твой допуск ограничение на разговоры. Дверь закрылась за его спиной. Сразу стало тише. Не совсем тихо - «Решительный» никогда не молчал, даже в жилых секциях. Но шум ушел за стену, стал глухим, далеким, не требующим ответа. Рикошет отошел на шаг, давая ему место. Каюта была прибрана по-рикoшетовски: у стола лежала бронепластина с не до конца снятой грязью у края, на ящике стояли два флакона воды, у койки - шлем, повернутый визором к стене. Но постель была застелена заново, на стуле не валялась форма, а на маленьком боковом ящике лежал чистый комплект полотенца и запасной тонкий поддоспешный слой. Харт посмотрел на него. Потом на Рикошета. - Что это? Рикошет проследил за взглядом. - Полотенце. - Я вижу. - Тогда зачем спрашиваешь? Харт снял перчатки, которые не были нужны в коридоре, но которые он все равно надел после медблока, будто так можно было отделить смену от всего остального. - Почему оно здесь? - Потому что если ты опять будешь умываться в моей санитарной раковине рукавом формы, я получу от начмеда лекцию о нерациональном использовании ткани. - Ты получишь лекцию в любом случае. - Да, но так я хотя бы буду чистый виновный. Харт положил перчатки на край стола. Рикошет заметил. Ничего не сказал. Это тоже было новым. В медблоке перчатки имели ясный смысл. Здесь они выглядели лишними, почти смешными, как бронепластина на голой коже. Харт все равно не мог просто бросить их в карман. Ему нужно было положить их ровно. Рикошет подошел к маленькой полке у стены, достал второй флакон воды и протянул Харту. - Ты ел после смены? - Да. - Половину батончика Кикса не считаем. Харт прищурился. - У тебя есть информаторы. - У меня есть глаза. И Кикс, который умеет смотреть так, будто уже составил рапорт о твоей тупости. - Кикс не составляет рапорты о тупости. - Потому что места не хватит. Харт взял воду. Вчера на этом месте, в этой каюте, каждое движение было как переход через линию. Сегодня линия уже была пройдена, но не исчезла. Она стала другим: не запретом, а вопросом. Можно ли снова сесть на край койки. Можно ли снять верх формы не из-за осмотра. Можно ли пить чужую воду и не превращать это в долговую запись. Можно ли остаться, если тебя не удерживают. Он сделал глоток. Рикошет не торопил. Стоял рядом, достаточно близко, чтобы Харт чувствовал тепло его тела, и достаточно далеко, чтобы не загонять. - Медблок? - спросил он. - Стабилен. Запал врет о боли, Канал врет о светобоязни, Искра врет о том, что не разбирал фиксатор. - Значит, обычный день. - Обычный день в моем медблоке - это коллективное преступление против здравого смысла. - Я передам своим, что они держат планку. Харт выдохнул через нос, почти смешок. Потом взгляд снова упал на чистый комплект ткани на ящике. - Я не переезжаю. Рикошет поднял брови. - Я спросил? - Ты положил полотенце. - Это еще не брачный контракт, Харт. Это полотенце. - И запасной поддоспешный слой. - Ты вчера ушел в форме после смены, потом вернулся, потом опять ушел за чистой формой. Это нерациональное перемещение ценного медицинского ресурса по кораблю. Харт медленно поставил флакон на стол. - Ты сейчас используешь мои же формулировки против меня. - Я быстро учусь. - Это раздражает. - Зато работает. Харт должен был сказать, что не работает. Что он пришел ненадолго. Что ему нужно вернуться в свой отсек, проверить расписание, выспаться в своей койке, не оставлять следов. Он уже почти сказал это. Рикошет снял полотенце с плеча и бросил его на спинку стула. - Ладно, - сказал он иначе, без насмешки. - Не переезжаешь. Не оставляешь ничего, чего не хочешь. Можешь вообще унести это с собой и потом победно вернуть как вражеский трофей. Харт посмотрел на него. Рикошет стоял спокойно. В глазах была улыбка, но не нажим. - Ловушки нет, - добавил он. - Просто если ты приходишь после смены, я хочу, чтобы тебе не приходилось каждый раз выбирать между мной и чистой одеждой. Вот так было хуже. Шутки можно было отбить. Наглость - отрезать. Заботу, переодетую в бытовую разумность, Харт не умел принимать. Он отступил к койке и сел на край, потому что стоять стало трудно. Не от боли, не только от усталости. От самого факта, что кто-то подумал о его возвращении как о возможном повторении. Рикошет не сел рядом сразу. Сначала наклонился к ящику, взял маленький плоский контейнер и положил на стол. - И это тоже не переезд, - сказал он заранее. Харт посмотрел. Контейнер был пустой. - Это что? - Место. - Для чего? - Для твоих перчаток, если ты опять принесешь их сюда и будешь класть на стол так, будто они ждут построения. Харт закрыл глаза. - Ты невыносим. - Да. Но организованный. Харт открыл глаза и увидел, что Рикошет наконец улыбается. Тепло. Осторожно. Не в медблоке, не при братьях, не под чужими взглядами. Здесь он мог позволить себе больше. И Харт, к своему ужасу, тоже мог. - Иди сюда, - сказал он. Рикошет замер на полшага. В прошлый раз он звал. Он открывал дверь, задавал вопросы, вытаскивал Харта из собственного приговора. Сейчас Харт сказал первым, и от этого слова стали тяжелее любого приказа. Рикошет подошел медленно. Харт сидел на краю койки и смотрел на его руки. Голые. Теплые. Не требующие перевязки. Рикошет остановился между его коленями, но не коснулся, пока Харт сам не поднял руку и не положил ладонь ему на бедро поверх ткани. Обычное движение. И невозможное еще несколько дней назад. Рикошет выдохнул, будто весь день держал это дыхание при себе. - Можно? - спросил Харт. Рикошет посмотрел вниз, на его ладонь, потом на лицо. - Я уже говорил да. - Сейчас другое сейчас. Рикошет кивнул. Шутка не появилась. - Можно. Харт сжал пальцы на его бедре. Под тканью была живая мышца, тепло, вес, устойчивость. Он столько раз касался бедер братьев в медблоке, чтобы проверить рану, снять броню, зафиксировать конечность, найти кровотечение, ввести препарат. Это движение было похожим только внешне. Сейчас он не искал травму и не проверял мышцу на повреждение. Ладонь просто осталась там, где ей разрешили быть. Харт провел рукой выше, остановился, когда почувствовал, как Рикошет напрягся. Не от страха. Тело отозвалось сразу, прямо, без медленного обходного пути. Харт видел это по дыханию, по тому, как пальцы Рикошета на секунду сжались у края собственной формы, по тому, как он не отступил. - Харт, - сказал Рикошет тихо. - Что? - Если ты сейчас начнешь извиняться за руку, я укушу. Харт поднял взгляд. - Это угроза? - Обещание. По взаимному согласию, если тебе станет легче. Харт неожиданно рассмеялся. Коротко, почти беззвучно, но настоящим смехом. Рикошет смотрел на него так, будто этот звук стоил отдельного рапорта. Харт потянул его ближе за бедро. Поцелуй вышел не таким, как утром. Утром был край смены, спешка, необходимость уходить. Сейчас между ними не стоял сигнал подъема. Рикошет наклонился, Харт поднялся навстречу, и рот Рикошета оказался теплым, знакомым, не новым уже, но все еще невозможным. Харт целовал осторожно только первые несколько секунд. Потом голод, который весь день был зажат под формой, под работой, под взглядами, поднялся глубже. Рикошет ответил сразу. Его рука легла Харту на затылок, пальцы вошли в короткие волосы, другая рука нашла плечо. Не удерживала. Просто держала рядом. Харт почувствовал под пальцами плотную ткань нижней формы, дернул ее вверх, и Рикошет сам отстранился ровно настолько, чтобы снять верх через голову. Кожа открылась без медицинской причины. У Харта перехватило дыхание. На груди Рикошета еще были вчерашние следы. Бледнеющие. Теплые. Харт коснулся одного большим пальцем, как проверял бы синяк, но остановился раньше привычного давления. - Болит? Рикошет посмотрел на него с выражением человека, который уже собирался пошутить и передумал. - Нет. - Скажи, если... - Скажу. - Не после. - Сразу. Харт кивнул. И наклонился, чтобы коснуться губами того места, где вчера оставил след. Рикошет резко вдохнул. Это не было болью. Харт уже знал его боль по медблоку: как он прикрывает ее шуткой, как злится, если кто-то замечает, как смеется громче, чтобы не дать руке дрогнуть. Здесь был другой звук. Глубже. Откровеннее. Харт почувствовал его всем телом и ответил не мыслью, а желанием. Он провел губами по груди, ниже, к ребрам. Руки Рикошета сначала остались на его плечах, потом одна скользнула в волосы. Пальцы сжались. Харт замер, ожидая слова. Рикошет чуть потянул, не вниз, не грубо, а как человек, который просит продолжить и боится попросить голосом слишком громко. Харт поднял взгляд. - Так? Рикошет сглотнул. - Да. Слово ударило почти так же сильно, как в прошлую ночь. Но теперь Харт не отшатнулся от него внутрь. Он остался. Провел рукой по животу Рикошета, ниже, до пояса, и почувствовал, как тот стал твердым под тканью. Рикошет не спрятался. Не пошутил. Только дышал тяжелее, глядя на Харта сверху вниз с такой открытой, почти голодной серьезностью, что у Харта в животе стало жарко. Он расстегнул его сам. Пальцы слушались. Не медицински быстро. Медленно. Слишком внимательно. Рикошет помог, когда ткань зацепилась за бедро, отступил на полшага, снял нижнюю часть формы вместе с бельем и остался перед Хартом обнаженным. Харт смотрел. Не как в медблоке, где взгляд обязан возвращаться к повреждению. Он смотрел на мужчину, который стоял перед ним потому, что хотел быть увиденным. Член Рикошета был уже твердым, приподнятым к животу. На бедрах проступало напряжение, живот двигался от дыхания, на коже у паха тонкой тенью ложились темные волосы. Харт почувствовал собственное возбуждение почти болезненно, внутри формы стало тесно, но он не потянулся к себе. Он поднял руку и коснулся Рикошета у бедра, рядом, не сразу там, куда хотелось. Рикошет тихо выругался сквозь зубы. - Харт. - Скажи, если остановиться. - Если ты остановишься без причины, я подам жалобу. - Кому? - Тебе. Ты же любишь отчеты. Харт улыбнулся краем рта. Потом обхватил его рукой. Рикошет дернулся, но остался стоять. Харт почувствовал горячую тяжесть в ладони, гладкую кожу, живой отклик. В санитарном отсеке такое всегда принадлежало одиночеству и вине. Здесь Рикошет был рядом, пальцы в волосах Харта, дыхание над ним, согласие в каждом движении. Харт провел рукой медленно, наблюдая, как меняется лицо Рикошета. Тот запрокинул голову на секунду, потом заставил себя смотреть снова. Губы приоткрылись, плечи напряглись. Он был красивым не потому, что не был ранен, не потому, что был сильным ARC и командиром, а потому что сейчас не прятал желание за смехом. Харт наклонился. Рикошет замер почти испуганно. - Харт, ты не обязан... Харт остановился, не касаясь ртом. Посмотрел снизу вверх. - Я знаю. Рикошет закрыл глаза на мгновение, будто эти два слова оказались важнее самой ласки. - Тогда да, - сказал он глухо. - Если хочешь. Харт хотел. И это больше не требовало наказания. Он коснулся губами осторожно, чувствуя соль кожи, тепло, резкий вдох Рикошета. Потом взял глубже, насколько позволило первое движение, рукой поддерживая основание. Рикошет выдохнул его имя уже без шутки, низко, почти сорванно. Пальцы в волосах сжались, но не давили. Харт почувствовал это и отозвался сам: двинулся, пробуя ритм, слушая дыхание, пальцы, мышцы бедер под другой рукой. Он не был неумелым в знании тела. Медик слишком хорошо понимал, где чувствительно, как дыхание меняется от нарастания, когда напряжение становится слишком быстрым. Но здесь знание впервые не было работой. Здесь оно не давало власти над пациентом. Оно помогало слышать мужчину, который сам стоял перед ним и дрожал от желания. Рикошет пытался держаться. Харт видел это по напряжению живота, по тому, как он развел ноги устойчивее, по пальцам, которые то сжимались в волосах, то отпускали, будто он боялся случайно направить. Через несколько движений Харт сам взял его ладонь и положил себе на затылок. Рикошет смотрел вниз широко раскрытыми глазами. Харт отстранился на секунду, провел рукой по влажной коже. - Можно, - сказал он хрипло. - Только не дави, если я остановлюсь. Рикошет кивнул сразу. - Сразу отпущу. Харт снова взял его ртом. На этот раз ладонь Рикошета осталась в волосах увереннее. Не командуя, а участвуя. Харт чувствовал себя странно цельным: на коленях между чужих ног, с собственным возбуждением, болезненно упирающимся в ткань, с жаром во рту, с руками на бедрах Рикошета, он не исчезал. Не превращался в грязь. Не становился хуже медика. Он был человеком, который хотел и получил ответ. Рикошет начал сбиваться. Сначала в дыхании. Потом в бедрах. Харт удержал его рукой, замедлился, отступил, провел языком мягче, и Рикошет почти застонал, пытаясь сделать звук тише. - Я... - Рикошет дернулся. - Харт, если ты продолжишь... Харт отстранился. Губы были влажными, дыхание неровным. - Уже? Рикошет коротко, почти беззвучно рассмеялся, но смех сорвался. - Ты сейчас говоришь как о плохом показателе. - Я уточняю состояние. - Состояние критическое. Пациент счастлив и долго не продержится. Харт провел большим пальцем по влажной коже. Рикошет резко втянул воздух. - Ты не пациент. Слова повисли между ними. Рикошет посмотрел на него сверху вниз, и на лице у него что-то сдвинулось. Серьезность стала глубже. - Тогда иди сюда, - сказал он. Харт поднялся. Рикошет сразу поцеловал его. Без отвращения, без паузы. Вкус себя на губах Харта он встретил жадно, как подтверждение, не как что-то постыдное. Это ударило в Харта сильнее, чем он ожидал. Он вцепился в плечи Рикошета, и тот повернул их, усадил Харта на койку, опустился перед ним на одно колено. - Теперь ты, - сказал Рикошет. Харт напрягся. - Рикошет... - Я хочу. - Ты не должен отвечать тем же. - Я не отвечаю долгом. Я хочу тебя во рту с той ночи, когда ты сказал мне, что в медблоке так не шутят. Харт замер. Слова были грубоваты, прямы, слишком рикошетовские. И при этом в них не было ни насмешки, ни давления. Только желание, которое существовало отдельно от благодарности и не просило разрешения у вины Харта. - Скажешь остановиться - остановлюсь, - добавил Рикошет. - Руки, рот, все. Как договорились. Харт почувствовал, как его собственные слова вернулись к нему уже не как защита для другого, а как защита для него самого. Он кивнул. Рикошет не двинулся, пока не услышал: - Да. Только тогда он расстегнул форму Харта. Харт смотрел, как чужие пальцы работают с застежками без медицинской спешки. Снимал с него слои не потому, что нужно добраться до раны. Потому что хотел. Верх формы лег на пол, потом нижняя часть соскользнула ниже. Харт поднял бедра, помогая, и почувствовал, как горит лицо от самого этого движения. Рикошет не стал комментировать. Провел ладонями по его бедрам, развел их чуть шире и замер, глядя. Харту захотелось закрыться. Не потому что Рикошет смотрел плохо. Именно потому, что хорошо. Взгляд был жадным, но не отнимающим. Он был таким, каким Харт боялся смотреть сам: открытым, мужским, телесным. - Ты красивый, - сказал Рикошет. Харт дернулся. - Не надо. - Почему? - Потому что это звучит... - Правдой? - Непрактично. Рикошет усмехнулся и поцеловал внутреннюю сторону его бедра. - Тогда медицински: пациент вызывает устойчивый интерес, состояние осмотру благоприятствует. Харт попытался возмутиться, но в этот момент Рикошет провел губами выше, и все слова рассыпались. Он не был осторожным так, как Харт был осторожен. Рикошет был внимательным иначе: теплее, голоднее, с короткими остановками, чтобы посмотреть на лицо Харта, с ладонями на бедрах, удерживающими не как фиксаторы, а как просьба не сбежать. Когда он обхватил Харта ртом, Харт резко откинул голову назад и сжал руками край койки. - Дыши, - сказал Рикошет, отстранившись на миг. Харт открыл глаза. - Не командуй. - Тогда дыши из вредности. Харт выругался тихо и хрипло. Рикошет улыбнулся и снова наклонился. Ощущение было почти невыносимым. Не только от горячего рта, языка, руки, которая двигалась вместе с губами. От того, что это делал Рикошет. Не сонный образ после смены, не вина, не фантазия, которую нужно было смыть с рук. Рикошет стоял перед ним на коленях, сам, по своей воле, и хотел его до дрожи в пальцах. Харт поднял одну руку и коснулся его волос. Сначала едва-едва. Потом смелее. Рикошет глухо выдохнул вокруг него, и от вибрации Харт почти потерял контроль. - Подожди, - выдохнул он. Рикошет сразу отстранился. Сразу. Руки остались на бедрах, но не давили. - Что? Харт дышал тяжело. Тело требовало продолжения с такой силой, что мысль о паузе казалась издевательством. Но ему нужно было сказать. Именно сейчас, пока все не унесло его дальше. - Я не хочу быстро. Не так. Рикошет провел ладонью по его бедру, большим пальцем медленно, успокаивающе. - Тогда не быстро. - И не только... Харт запнулся. Слова про секс вне медицинских терминов все еще давались хуже, чем команды в операционной. Рикошет проследил за его рукой, за тем, как пальцы потянулись к нему, и понял достаточно, чтобы не требовать формулировку до конца. - Хочешь меня рядом? Харт кивнул. - Да. Рикошет поднялся, поцеловал его в колено, в бедро, в живот, выше, пока не добрался до рта. Поцелуй был влажным, глубоким, с остатком вкуса Харта на его губах. Харт застонал уже открыто, без попытки немедленно задавить звук. Они сместились на койку неровно, почти неловко. Рикошет потянулся к ящику, достал маленький флакон смазки. Харт увидел, что тот лежал рядом с медицинским набором, и поднял бровь. - Подготовился? Рикошет замер на секунду, потом посмотрел на него. - Надеялся. Не рассчитывал. Ответ оказался правильным. Слишком правильным для Рикошета, который обычно спасался дерзостью. Харт протянул руку и взял флакон сам. - Тогда не стой с ним как с гранатой. Рикошет выдохнул со смешком. - Есть, начмед. - Сейчас не начмед. - Харт, - поправился Рикошет сразу. Это имя прозвучало иначе. Без медблока, без ран, без общей столовой, без чужого смеха. Харт открыл флакон и потянул Рикошета ближе. На этот раз он хотел участвовать больше. Не только принимать, не только бояться, не только проверять, не слишком ли много берет. Он хотел видеть, как Рикошет теряет ровность. Хотел чувствовать его вес. Хотел, чтобы повторность была не осторожным обходом вчерашней ночи, а новым выбором. Они не спешили. Рикошет касался его руками, ртом, бедром к бедру, и каждый раз спрашивал не словами, а паузой. Харт отвечал движением, пальцами, короткими репликами, которые становились все менее похожими на отчет. Когда Рикошет подготовил его, медленно и внимательно, Харт держался за его плечи и дышал через напряжение, через удовольствие, через остаточный страх. - Нормально? - спросил Рикошет. Харт почти рассмеялся. - Это мой вопрос. - Сегодня общий. Харт посмотрел ему в глаза. - Нормально. Продолжай. Рикошет вошел осторожно, не торопясь, с остановками, которые Харт раньше назвал бы чрезмерными, если бы речь шла о ком-то другом. Теперь он был благодарен за каждую. Тело принимало не сразу, тянуло, раскрывалось медленно, и удовольствие приходило волнами, смешиваясь с давлением, жаром, ощущением наполненности. Харт сжал плечи Рикошета, заставляя себя не превращать каждый вдох в медицинскую оценку. Рикошет замер внутри, когда вошел полностью. Лоб к лбу, дыхание к дыханию. - Харт? В голосе было столько сдерживания, что Харт поднял бедра сам. - Двигайся. Рикошет выругался и послушался. Ритм сначала был осторожным. Потом глубже. Койка тихо скрипнула, и Рикошет тут же замер, будто вспомнил, что за стенами корабль. Харт обхватил его за шею и притянул вниз. - Не останавливайся из-за мебели. - Я беспокоюсь о дисциплине корабля. - Корабль переживет. Рикошет усмехнулся ему в губы и двинулся снова. На этот раз страх отступил дальше. Не исчез, но перестал вести. Харт чувствовал Рикошета внутри, на себе, вокруг себя; чувствовал собственный член, зажатый между их животами, скользкое тепло смазки и пота, руки Рикошета под спиной и на бедре. Он сам двигался навстречу, сначала осторожно, потом увереннее. От каждого движения удовольствие собиралось плотнее, ниже живота, в позвоночнике, в горле. Рикошет уже не мог шутить. Только иногда выдыхал его имя. Харт целовал его, кусал в плечо, проводил ногтями по спине, и каждый раз Рикошет отвечал толчком глубже, коротким сорванным звуком, пальцами, впивающимися в бедро. - Харт, я... - Да, - сказал Харт, сам не зная, на что именно отвечает. - Да. Рикошет взял его рукой между их телами. Несколько движений - и Харт потерял остатки ровного дыхания. Оргазм накрыл резко, горячо, с напряжением всего тела. Он кончил на живот себе и Рикошету, сжимая его внутри, слыша, как Рикошет стонет уже без всякой попытки быть тихим. Через несколько толчков тот сорвался следом, уткнувшись лицом в шею Харта, с руками, дрожащими от удержанного веса. Они застыли. Не красиво. Слишком жарко, влажно, тяжело. Кожа липла к коже. Дыхание было громким, сердце билось так, будто Харт только что закончил операцию под обстрелом, а не лежал в чужой каюте с мужчиной, который все еще был внутри него. Рикошет первым попытался чуть отстраниться. - Сейчас, я... - Подожди, - сказал Харт. Рикошет замер. Харт сам не ожидал этого слова. Но тело еще держало Рикошета, не хотело резкого ухода, не хотело немедленно превращать близость в уборку последствий. Он провел рукой по влажной спине, чувствуя дрожь мышц. - Просто подожди. Рикошет осторожно опустился ниже, перенося вес на локти, чтобы не давить. - Сколько скажешь. Харт закрыл глаза. Несколько дыханий они лежали так. Потом все-таки пришлось двигаться. Тело напомнило, что близость имеет последствия не только эмоциональные. Рикошет вышел медленно, почти с извинением в касании, но без слов, потому что Харт уже ненавидел бы извинение. Принес салфетки, воду, влажное полотенце. Делал все без суеты, будто заранее решил: не превращать это в медицинский уход, но и не бросать Харта одного с липкой кожей и собственными мыслями. Харт сел, принимая воду. Чувствительность в теле была другой, чем утром после первой ночи. Меньше испуга. Больше усталого, глубокого тепла. Он протер живот, бедра, потом перехватил полотенце у Рикошета, когда тот потянулся помочь ниже. - Сам. Рикошет отдал сразу. - Сам так сам. Без обиды. Без насмешки. Харт привел себя в порядок, насколько мог, и только потом понял, что запасной поддоспешный слой на ящике теперь стал не бытовой дерзостью Рикошета, а практической необходимостью. Рикошет тоже понял. По лицу было видно, как сильно он хочет сказать. - Молчи, - предупредил Харт. Рикошет поднял обе руки. - Я героически молчу. - Плохо молчишь. - У меня лицо громкое. Харт натянул чистую ткань и почувствовал почти злость от того, насколько правильно было иметь ее здесь. Рикошет сел на край койки, уже в нижней части формы, но все еще голый по пояс. На груди у него подсыхали следы, которые он не спешил вытирать, и Харт вдруг понял, что смотрит уже без прежней паники. С желанием, да. С остаточным смущением. Но не как на доказательство собственной испорченности. - Ты доволен собой, - сказал Харт. - Очень. - Я заметил. - Я могу быть менее довольным, если тебе так спокойнее. Харт посмотрел на него. Рикошет выдержал взгляд и стал серьезнее. - Не буду делать вид, что это было случайно, Харт. Не буду утром вести себя так, будто мы просто устали и перепутали койки. Мне хорошо. Я хочу еще. Не прямо сейчас, потому что я пока ценю свои органы и твой гнев, но вообще. С тобой. Не один раз. Харт медленно опустил взгляд на свои руки. Они лежали на коленях. Чистые. Немного дрожащие. - Я знаю. - Знаешь или пытаешься привыкнуть к мысли? - Второе. Рикошет кивнул. - Пойдет. Тишина не давила. Это было новым. После первой ночи тишина была краем обрыва, утром - проверкой. Сейчас она стала промежутком, в котором можно было дышать и слышать корабль за стенами. Харт поднялся, чтобы собрать свою форму. Верх. Нижняя часть. Ремень. Перчатки в пустом контейнере, который Рикошет поставил для них как шутку и который уже перестал быть шуткой. Он взял перчатки. Потом положил обратно. Рикошет заметил. Конечно, заметил. Но не сказал. Харт осмотрел каюту взглядом медика, который привык замечать лишнее: угол стола, где можно удариться бедром; ящик, который заедает; шлем у стены; боковая полка, заваленная запасными картриджами, сломанным креплением от наруча, старым ремешком и тремя мелочами непонятного назначения. - У тебя бардак на полке, - сказал Харт. Рикошет посмотрел туда. - Это не бардак. Это оперативная готовность мелких предметов. - Это мусор в боевой готовности. - Жестко, но справедливо. Харт подошел к полке и начал перекладывать вещи. Не потому что переезжал. Потому что бардак действительно раздражал. Он отделил целые картриджи от пустых, сломанное крепление от вещей, которые еще могли пригодиться, ремешок свернул и положил в угол. Пальцы сами навели порядок за минуту. Потом он понял, что верхняя часть полки освободилась почти полностью. Рикошет стоял за спиной. Очень тихо. Харт не оборачивался. - Ты нарочно не убирал? - Нет. Я правда так живу. - Ужасно. - Зато теперь у тебя есть причина приходить и ругаться. Харт посмотрел на пустое место на полке. Рикошет подошел не вплотную. Остановился рядом, плечом почти касаясь его плеча. - Можешь положить туда что-нибудь, - сказал он. - Не сейчас. Не насовсем. Просто чтобы не таскать каждый раз весь корабль с собой. Харт смотрел на полку. Простая горизонтальная поверхность. Металл, чуть поцарапанный у края. Никакой символики. Никакой торжественности. Не обещание на всю жизнь, не официальная смена отсека, не признание перед легионом. Просто место, куда можно положить вещь и потом забрать ее, если передумаешь. От этого было трудно дышать. - Я не люблю, когда мои вещи трогают, - сказал Харт. - Я не буду. - И если ты туда положишь свои взрывные мелочи... - Не положу. - И если Запал узнает, что здесь есть свободное место для хранения... - Запалу я скажу, что это минное поле. Харт кивнул. Потом взял чистый запасной поддоспешный слой, сложил аккуратнее, чем Рикошет, и положил на освобожденную полку. Рикошет ничего не сказал. Именно поэтому Харт смог оставить вещь там. Комлинк на столе коротко пискнул. Оба повернули головы. Рабочий звук сразу вернул корабль в комнату. Рикошет поднял комлинк, посмотрел на сообщение. - Рекс. Совещание через двадцать минут. Скайуокер хочет обсудить следующую разведывательную задачу. Харт почувствовал, как теплое, личное пространство сжалось, но не исчезло. Война не ждала, пока они привыкнут друг к другу. Она вообще редко ждала, пока кто-то научится быть живым. - Ты без допуска на полную нагрузку, - сказал он. Рикошет поднял глаза. - Я знаю. - Если Скайуокер попробует... - Я скажу, что начмед оторвет мне ноги и пришьет к койке. - Я не сказал бы так грубо. - Ты сказал бы хуже, но с медицинским обоснованием. Харт потянулся за своей формой. - Я тоже буду на совещании. - Тебя звали? - Если план касается разведывательной задачи ARC-крыла, медблок должен знать цену заранее. Рикошет улыбнулся. - Вот теперь узнаю своего Харта. Харт застегнул форму, поправил ворот, забрал перчатки из контейнера. На секунду задержал взгляд на пустом контейнере, потом оставил там одну запасную пару. Рикошет увидел. Харт ткнул в него пальцем, не давая открыть рот. - Это не переезд. - Конечно. - Это рациональное распределение расходников. - Абсолютно. - И если ты скажешь хоть кому-то... - Я скажу, что победил в войне за одну пару перчаток и одну полку. То есть никому, потому что меня убьют до завтра. Харт хотел сохранить строгое лицо. Получилось почти. Через несколько минут они вышли из каюты вместе. В коридоре пришлось идти на расстоянии. Не потому что стыд снова взял верх, а потому что корабль был кораблем, смена была сменой, Рикошет шел на совещание как командир ARC-крыла, а Харт - как начмед. Их плечи не касались. Руки были заняты датападами, шлемом, рабочими мелочами. Но Харт знал, что в каюте за закрытой дверью остался чистый слой ткани на полке и одна пара перчаток в контейнере. Это были маленькие вещи - настолько маленькие, что их можно было отрицать, если станет страшно. И достаточно настоящие, чтобы к ним можно было вернуться.