Устойчивое равновесие

      За платой Ламберт пошел наутро, как и было уговорено: один, оставив Кейру на хуторе под присмотром коня и собственного наказа не высовываться из овина.       Глинник встретил его сытым утренним шумом. Мостовая блестела после дождя, у мельницы скрипели новые крылья, пахло печеным хлебом и навозом, и от всего этого благополучия, выстроенного поверх тридцати непогребенных, у Ламберта сводило челюсти. Брог принял его в горнице — широкой, теплой, с образом Мелитэле в углу. Отсчитал двести пятьдесят крон, не торгуясь, и сверху, как обещал, кинул еще пятьдесят, за усердие и за скорость.       — Чисто на Мокрети теперь? — спросил он, придвигая кошель.       — Чисто, — сказал Ламберт. — Бабу убил, утопцев свел. Кладовую нашел, как водится. Пятеро ваших там лежали, соберете — похороните.       И только проговорив, понял, что сказал лишнее. «Пятеро» — ровно столько, сколько называл сам Брог, ровно по заказу, и сказал он это гладко, без той заминки, с какой считают мертвых в темноте. Будь он не так измотан и не так зол на это сытое село, ответил бы обтекаемо — «сколько было». Но он устал, и цифра выскочила сама, на полтона ровнее, чем следовало.       Брог глянул на него — коротко, тем же взглядом, что и вчера: все нужное увидел и убрал обратно. Морщины у глаз остались на месте, но что-то в горнице переменилось, едва уловимо, как меняется воздух перед грозой, и медальон, всю дорогу глухой на этого человека, конечно, и тут не дрогнул. Зато то, что у ведьмака за полсотни лет наросло вместо медальона, шевельнулось и насторожилось.       — Пятеро, — повторил Брог тепло. — Слава Мелитэле. Хоть похороним по-людски. — Он проводил Ламберта до двери, хлопнул по плечу тяжелой ладонью. — Доброй дороги, ведьмак. И девочке поклон. Места у нас нездоровые, ты правильно делаешь, что увозишь. Вода тут тихая, да только тихая вода глубокая, сам знаешь.       — Знаю, — сказал Ламберт.       Он ушел, не оглядываясь, и спиной чувствовал, что Брог стоит на крыльце и смотрит вслед.       Книгу учета он добывать не стал. Ночью, после боя, мелькнула мысль залезть в войтову хату, где наверняка лежали тетради с обозами, описи, имена. Но залезать значило задержаться, а задерживаться рядом с Брогом, который уже что-то заподозрил, было все равно что ночевать в одном логове со стрыгой. Хватало того, что лежало в свертке. Хватало и того, что они теперь знали.       Ламберт забрал Кейру с хутора и погнал на север, и первые полдня все косился назад — не пылит ли дорога. Дорога не пылила. Это ничего не значило: такие, как Брог, не пылят. Такие ждут.       А на третий день после болота у Кейры поднялся жар, и поднялся неправильно.       Лихорадку Ламберт знал — свою и чужую, ту, что приходит после раны, после холодной воды, после дурного зелья. Та нарастала ровно, как положено хворобе. Эта накатывала рывками: то Кейра дремала у него на руках почти спокойно, лоб влажный, но терпимый, то вдруг ее начинало бить так, что зуб не попадал на зуб, и сквозь куртку он чувствовал, как тело ее горит сухим, идущим изнутри огнем. Ивовой коры не было, смеси от лихорадки не было, не было ничего, кроме воды и овчины.       К утру она перестала отзываться на имя. Не провалилась — к провалам он уже притерпелся, как к ноющему зубу, — тут было хуже: она лежала в полусне, бормотала, и в бормотании мешались Старшая речь, чужие имена, обрывки докладов какому-то давно покойному совету, и ни на «Кейра», ни на «мелкая» она не отзывалась, будто имя стучало в запертую дверь, а в доме никого не было.       Он гнал коня всю ночь, не разбирая дороги. Темерия под дождем была одинаковой во все стороны: бурая, мокрая, вся в брошенных деревнях и столбиках без имен. Он искал крышу, искал дым, хоть что-нибудь живое, и нашел уже на сером рассвете, когда дорога вынырнула из лозняка к развилке: низкая беленая стена, кривая колоколенка и над воротами тройной круг Мелитэле, потемневший от дождей, но целый. Скит, маленький и бедный, из тех, что ставят на развилках для путников и брошенных детей. Ламберт не верил ни в Мелитэле, ни в прочих богов, которым было удобнее, чтобы он умер молодым, но в храмовых лекарок верил, потому что видел их работу, а главное — выбора у него все равно не было.       Стучать он не стал. Толкнул калитку плечом — заперта, — перемахнул через стену, не выпуская Кейру из рук, прошел мокрым двориком с грядками и забарабанил в дверь сапогом так, что в окне напротив качнулся ставень.       — Открывайте! Лекарку, живо!       За дверью завозились не сразу. Потом загремел засов, дверь приоткрылась, и в щель глянуло заспанное немолодое лицо в платке — пожилая послушница, перепуганная и сонная.       — Чего ломишься, окаянный, людей пугать спозаранку…       — Девочка в горячке. Лекарка есть?       Послушница увидела сверток у него на руках, увидела ведьмачьи глаза, мечи за спиной — и отступила, прижав ладонь ко рту. Этого Ламберт и боялся: сейчас пойдут охи да причитания, и уйдет на них то время, которого у Кейры нет.       — Рута! — крикнула она, обернувшись внутрь. — Руту зовите, кто там ближе! Рута!       Из глубины дома вышла молодая женщина, и Ламберт понял, что это и есть Рута, раньше, чем ее назвали снова: понял по тому, как она шла. Все в доме сейчас дергались, суетились, всплескивали руками, а она шла прямо к нему, не сводя глаз с ребенка, и руки у нее были свободны и уже знали, что им делать. Лет двадцати пяти, в простом сером платье послушницы, с гладко убранными темными волосами, без всякой храмовой кротости. Лицо спокойное, внимательное, без испуга и без жалости — будто и то, и другое она в себе давно сносила.       — Сюда, — сказала она, не здороваясь. — На свет. Что с ней?       — Жар. Третий день, рывками. То отпустит, то скрутит.       — С чего жар? Рана? Простуда? Вода дурная?       — Не знаю.       Это была почти правда, и Рута услышала в ней «не знаю и не скажу». Она бросила на него короткий взгляд, не злой, оценивающий, и больше не спросила. Провела в комнатку с топчаном под окном, велела класть. Он положил, и руки отчего-то разжались с трудом.       Рута откинула край куртки, тронула лоб Кейры тыльной стороной ладони, оттянула веко, взяла за запястье. Делала она это быстро и без лишних движений, и Ламберт, который сам всю жизнь читал чужие тела на предмет того, живы они или нет, признал работу с первого касания.       — Воды холодной и уксусу, — бросила она через плечо. — И жаровню сюда, ее знобит и жжет разом, это надо разделить. Кто это с тобой?       — Воспитанница.       — Имя у воспитанницы есть?       — Кейра.       — Кейра, — повторила Рута, наклонившись к девочке, и голос у нее переменился, стал ниже и ровнее, обращенным к больной, а не к нему. — Кейра, слышишь меня? Сейчас будет холодно, потерпи.       И Кейра, которая всю ночь не отзывалась, когда звал он, чуть повернула голову на чужой голос. Не очнулась — просто потянулась, как тянутся к воде. Ламберт стоял в дверях и смотрел на это, и под ребрами у него стояло что-то тяжелое и кислое, чему он не знал названия.       Следующий час он почти не помнил. Помнил, что его выставили за дверь и он не спорил, потому что проку от него там не было. Помнил, что обтер и завел коня под навес, потому что руки требовали дела. Помнил, что стоял под мокрым небом посреди чужого дворика и слушал дом, как научился слушать за эти недели: плеск воды, тихий ровный голос Руты, повторявший что-то по кругу, — слов он не разбирал, но узнавал прием, тот же самый, что у него, имя и спокойствие, имя и спокойствие. Где-то на середине часа из комнаты донесся сдавленный детский всхлип, потом снова голос Руты, и Ламберт поймал себя на том, что вцепился в столб навеса так, что под ногтями осталась щепка.       Потом Рута вышла. Вытирала руки полотняной тряпицей и смотрела на него уже иначе — пристально, как смотрят, собрав вопросы и решив задать их разом.       — Жар сбили, — сказала она. — Спит. К вечеру встанет, если не дурить. Зайди, посиди с ней, она будет спокойнее, когда почувствует своего. — Она помолчала, разглядывая его, и взгляд ее прошелся по куртке, по сапогам, по подсохшим разводам на штанинах. — Ты по болоту ходил. Недавно. У тебя на голенищах торф, рыжий, верховой, такой только в старых мочажинах. И тиной несет. К нам в скит с болот хорошего не приносят, ведьмак. С болот к нам приносят либо лихорадку, либо беду.       — Лихорадку ты уже видела.       — Лихорадку видела, — согласилась Рута, и Ламберт понял, что хуже спора, хуже крика будет вот эта ее манера соглашаться, ничего не уступая. — А беду ты, я гляжу, при себе держишь, в свертке, который от тебя пахнет тем же болотом. Это не мое дело. Но если ты привез ее сюда, под этот круг, — она кивнула на знак Мелитэле над дверью, — то и показать можешь. Я тут десять лет всякое отмываю и хороню. Меня болотом не напугаешь.       Ламберт молчал. Спорить было не о чем, а лгать женщине, которая только что вытащила Кейру из жара, не хотелось. Он сходил за сумкой, достал сверток в провощенной коже, развернул на лавке и отступил на шаг.       Рута наклонилась над свертком. Жетон, позеленевший до черноты. Серый лоскут с двухниточной вышивкой. Половинка обугленной дощечки с тройным кругом и столбиком резаных знаков. Она смотрела на все это, не касаясь, как лекарь смотрит на рану, прежде чем тронуть. Потом протянула руку и взяла лоскут.       И Ламберт увидел, как с ее лица сходит то ровное, ничего не уступающее спокойствие. Сходит медленно, как сходит краска.       — Где, — сказала она. Не спросила.       — Рута.       Это сказала Кейра. Она проснулась — он не заметил когда, — лежала на топчане, опираясь на локоть, бледная, с мокрыми после жара висками, и смотрела на лекарку взрослыми, все понимающими глазами.       — Сядь сначала, — сказала Кейра тихо. — Я знаю это лицо. С таким лицом лучше сесть.       Но Рута не села. Расправила лоскут на ладони, провела пальцем по ломаному стеблю, по парным листикам. Заговорила тихо и очень ровно.       — Это руты вышивка. Шов на дорогу, от сглаза, чтоб вернуться. Я такой сама шила, у меня хуже выходило, мать все ругалась, что листья кривые. — Она помолчала. — У нас весь обоз был так обшит, перед тем как уходить от Яруги на север. Все вороты, все платки. Десять лет назад. Обоз не дошел, нам сказали — переправа, паводок, потонули, всех записали утопшими и забыли. Меня сестры подобрали на тракте, я отстала на полперехода, мне говорили — на счастье. — Она наконец подняла глаза на Ламберта. — Где ты это взял?       — В болоте, — сказал он. Сказал прямо, потому что мягче было бы обманом. — Под Глинником. Убил там тварь, а под тварью, в обрыве, лежали люди. Не утопленники — закопанные. Много. Я не считал до конца.       Рута стояла очень прямо. Лоскут она не выпускала.       — Покажи дощечку, — сказала она.       Он подал. Она взяла, повернула к свету из окна, и Ламберт увидел знакомое: глаза идут по столбику знаков сверху вниз, шевелятся губы, и брови сходятся — точно так же, как сходились у Кейры над этой же дощечкой на болоте.       — Это наша метка, храмовая, — проговорила Рута. — Тройной круг и запись под ним: какой храм нас вел, чей список, год. Обитель в Ровани брала нас под опеку, у старшого на возу была такая дощечка, я ее каждый день видела. — Она нахмурилась сильнее. — А прочесть… тут половина смазана, водой повело, край горелый. И почерк старый, скоропись, я ее и в лучшие годы едва разбирала, я ведь грамоте у сестер на ходу училась. Вижу, что имена. Вижу, что наши. А какие — не складываются.       В комнатке стало тихо. Кейра села на топчане, медленно, и оперлась спиной о стену.       — Дай сюда, — сказала она.       Рута подала дощечку. Кейра взяла ее обеими руками, поднесла к глазам — теми же осторожными, словно чужими движениями — и стала смотреть на знаки. Ламберт уже знал, что сейчас будет, еще до того, как это случилось. Он видел этот взгляд на болоте.       — Скоропись я знала, — сказала Кейра ровно, не отрываясь от дощечки. — Храмовую и канцелярскую, обе. Я письма Капитула читала с листа, не запинаясь. — Она повела пальцем по верхней строке. — Вот это — название обители. Я вижу, что это название обители. Я даже вижу, что слово короткое, в два знака с лигатурой. А какое — не приходит. Стоит за стеклом и не приходит. — Она опустила дощечку на колени. — Нас тут двое, Рута. Ты знаешь, чьи это имена, и не можешь их прочесть. Я могла бы прочесть и не знаю, чьи они. Из нас двоих не выходит одного грамотного человека, как ни складывай.       Сказано это было без надрыва, ровно, почти насмешливо, и оттого, подумал Ламберт, тяжелее, чем если бы она кричала. Рута смотрела на нее — и Ламберт видел, как она в эти секунды что-то понимает про Кейру. Не все, но достаточно: что перед ней не диковина и не порченый ребенок, а человек, у которого личность отрезают по куску, и который при этом еще подбирает слова, потому что больше держаться не за что. Последняя настороженность ушла из ее лица.       — Сложить нельзя, — сказала Рута. — А свезти можно. Туда, где прочтут разом и мое, и ее.       — Куда? — спросил Ламберт.       — В Элландер, в большую обитель, — сказала Рута. — Там есть архив. Туда после войны свезли таких дощечек не одну, и там сидят сестры, которые всю жизнь только и делают, что разбирают старые списки и возвращают мертвым имена. Если эти знаки на Севере и прочтут, то только там. — Она аккуратно завернула дощечку обратно в кожу, к жетону и лоскуту, и сверток в ее руках лег как-то иначе, чем в его, ровнее, будто нашел свое место. — Я туда давно собиралась, да откладывала. Видно, дооткладывалась. Ламберт и Кейра коротко переглянулис, но Рута перехватила взгляд.       — Что?       — Мы тоже едем в Элландер, — сказал Ламберт. — К Нэннеке.       Рута помолчала, переводя взгляд с него на Кейру и обратно.       — Оно и понятно, — сказала она наконец. — Куда же еще. Других обителей такой руки на Севере нет: и лечат там, чего больше нигде не лечат, и архив там. Все непонятные хвори едут к Нэннеке. Кто везет мертвых без имен — туда же. — Она впервые за все утро чуть усмехнулась, устало и невесело. — Так что не дивись, что нам по дороге. Туда у половины Темерии дорога, кто еще не отчаялся.       — Сначала разберись, не на тот ли свет вам по дороге, — сказала Кейра, но беззлобно, и опустилась обратно на подушку: ее снова тянуло в сон, жар выпил из нее все, что мог. — Ламберт, сверток держи у себя. Не потому, что я ей не верю. Потому что там теперь не только ее имена, там и наше оружие против войта, и пусть оно будет у того, кто умеет драться. Пусть Рута едет с нами, раз так вышло. Но меня везешь ты.       — Везу я, — согласился Ламберт.       — И вот еще. — Кейра говорила уже сквозь дрему, медленно. — Рута. Если я при тебе начну говорить глупости — не такие, как сейчас, а правда детские, — не пугайся. Это болезнь, а не блажь. Ламберт знает, что тогда делать, делай, как он. И не зови меня ребенком. Я многое стерплю, а это — нет.       — Не буду, — сказала Рута тихо.       Кейра уснула.       Они вышли во двор, под мелкий дождь. Дверь Рута затворила без скрипа — она все делала без лишнего звука, и Ламберт начинал понимать, что это не кротость, а выучка человека, который десять лет ходил между больными и спящими.       — Что с ней на самом деле? — спросила Рута, остановившись под навесом. — Я не из любопытства. Мне для дела. Раз едем вместе, должна знать, чего ждать. Жар вернется?       — Жар может вернуться, да. — Ламберт привалился к столбу, скрестил руки. — Лечить-то ее нечем, в том и беда. А пока… пока она забывает. Не так, как все забывают, — слоями. Сегодня помнит, завтра нет. Сначала слова всякие, имена. Потом, говорят, и до людей дойдет, до лиц. Меня вот пока помнит.       Он усмехнулся, невесело, и замолчал. Потом договорил, но тише:       — Колдовать ей теперь нельзя, от этого только хуже делается, рвется все быстрее. Кровь из носа, что ты видела, — это оно и есть, не простуда. А я что… Твержу ей, кто она. По кругу, одно и то же, как дурак. Больше у меня и нет ничего.       Рута слушала, не перебивая, глядя на мокрые грядки. Когда он замолчал, кивнула — медленно, принимая, как принимала все, складывая куда-то в себя.       — Повторять имя ровным голосом, по кругу, — сказала она. — Я так же делаю. С теми, кто отходит и боится. Говоришь одно и то же, и они держатся за голос, как за веревку. Только мои держатся, пока их отпускает. А ты своей этой же веревкой тянешь обратно. — Она поглядела на него. — Тяжелее тянуть, чем провожать. Но раз ты до сих пор тянешь — значит, выходит у тебя.       Ламберт не ответил. Отвечать было нечего, да она, похоже, и не ждала.       — Жар я сбила, — сказала Рута, отлепляясь от столба. — Травы соберу в дорогу: кора есть, малинник есть, еще от горячки кое-что сложу. До Элландера дней десять этим трактом, если без бед. — Она глянула на затянутое небо, на дождь, на ведьмака. — Хотя у вас, я погляжу, без бед не ходит. Ну да у меня тоже десять лет без бед не выходит. Может, втроем как-нибудь и выйдет.       Она ушла собирать травы.       Ламберт остался под навесом и смотрел ей вслед — на прямую серую спину, на гладко убранные волосы, на руки, которые умели и сбить жар, и проводить умирающего, и которые только что держали лоскут с чужой вышивкой так, словно ничего тяжелее в жизни не носили. Он подумал, что Кейра, как всегда, права: сложить их не выйдет. Один тянет одну из тумана, другая — целый обоз; он за память, она за имена. Думать об этом было неуютно, как смотреть в зеркало спросонья, и он перестал думать. Зашел в дом, сел у топчана и стал слушать, как Кейра дышит во сне — тихо, пока еще ровно, — и так и сидел, пока Рута не вернулась с травами.