Подумай о завтрашнем дне/Think of tomorrow

Его будит не внутренний будильник. А пульсирующая боль от синяков на висках. Такое чувство, что кто-то выбил из него всю дурь. Ах да. Джекс и выбил. Кейн садится, и он понимает, что он не на полу. Он ожидал, что после того, как он потерял сознание, он там и окажется. Вместо этого его пальцы касаются мягкой ткани. Ну... в основном мягкой. Там, где он лежал, полусухие пятна крови впитались в диван и, естественно, в его одежду. Кейн выдыхает, осторожно ощупывая рваные раны на голове, где металл впился в плоть. Гнев Джекса, конечно, не помог. Его рука в перчатке касается ран, и острая боль пронзает их, пропитывая кончики пальцев кровью. Если бы он только мог видеть. Это значительно облегчило бы его очищение, а с его способностями, надёжно заблокированными, он даже не может ничего создать, чтобы помочь... Люди могут. Нет. Нет, он не будет их беспокоить. Он уже достаточно им надоел. Кейн ставит ноги на пол, прислушиваясь к любым признакам того, что люди рядом. Как будто они могут слышать его мысли, где-то совсем рядом раздаётся храп, и он вздрагивает. Голова поворачивается в их сторону. Они спят. Хорошо. Пока он ведёт себя тихо, они даже не заметят, что его нет. Он мог бы ускользнуть и взять то, что ему нужно, прежде чем они проснутся. Он надеется на это. В его кабинете есть медицинские принадлежности. Не для него, они были просто предосторожностью, на случай, если кто-то из людей пострадает. Он никогда не думал, что однажды сам будет их использовать. Он задаётся вопросом, сможет ли он вообще добраться до своего кабинета. Он... спрятан, находится в некотором отдалении. Он встаёт, морщась, когда его нога почти подкашивается. Только один способ узнать это. Кейн направляется в сторону своего кабинета, хромая при каждом шаге. Теперь, когда люди не смотрят, у него нет причин это скрывать, и даже если бы он хотел, он не уверен, что смог бы. Его кабинет... далеко. Достаточно далеко, что время, кажется, тянется. Каждая секунда тянется мучительно. Он даже не прошёл и половины пути, когда Кейн вынужден остановиться, прислонившись к ближайшей стене. Боль в ноге перешла из раздражающей в мучительную, жгучее ощущение, которое только усиливалось с каждым шагом. Это не имеет значения. Продолжай идти, перестань быть ребёнком. Слова жалят, но они его собственные, и это... удивляет его. Обычно такие вещи говорит ему Пузырёк, но в последнее время... Словно паразит пробрался в его голову и болтает с тех пор. Он не может утихомирить мысли, часть его... Знает, что они правдивы. Кейн трясёт головой и отталкивается от стены, стиснув зубы, заставляя себя продолжать идти. Он может либо терпеть долгую прогулку впереди, либо вернуться и беспокоить людей с просьбой о помощи. И он знает, что предпочтёт. Чтобы добраться до кабинета, Кейну требуется ещё час, и к тому времени, когда он добирается, он прислоняется к стене, пытаясь не вырвать. Его нога безвольно висит сбоку, и если он хочет попасть в кабинет, ему придётся сделать перерыв, прежде чем пытаться подняться. Как он и сказал. Он в стороне. Обычно он мог просто щёлкнуть пальцами, и всё было бы в порядке. Однако, будучи запертым без своих сил, он сожалеет о том, где разместил кабинет. Он находится высоко, зажат между кучей блоков, полностью скрытый из виду. Добраться до него будет... сложно, мягко говоря. Кейн тратит время на дыхание, успокаивая тошноту, прежде чем пытается встать. Он держит вес на здоровой ноге и ковыляет к первой куче блоков, опуская руку. На пустоту. Там ничего нет. Кейн спотыкается. Куда это делось? Это должно быть здесь. Он шарит вокруг в поисках, но, куда бы он ни положил руки, блока нет там, где он его оставил. Кейн лихорадочно обыскивает свой код, и, хотя он отключён от главной системы цирка, он всё ещё может чувствовать его. Части его отсутствуют. Его кабинета нет, а он даже не заметил. Кейн делает шаг вперёд, ощупывая пространство руками. Может быть, он помнит неправильно? Его кабинет должен быть здесь, но, возможно, он немного дальше. Кейн медленно пробирается вглубь цирка, но, когда он протягивает руку, чтобы нащупать блоки, ведущие к его кабинету, он упирается в стену. Нет, нет, это неправильно. Раньше этого здесь не было. Кейн не ставил эту стену. Не он потратил часы на её кодирование, текстурирование, отладку... Может быть, это просто глюк... Да, глюк. Как бы ему ни ненавистно это признавать, ему придётся вернуться к людям за помощью, если он не найдёт свой кабинет. Кейн шаркает ногами и сползает по стене, давая ноге отдохнуть. Поскольку боль и травмы для него в новинку, он не знает, что с ней не так. Его руки парят над конечностью, и он трогает её, но не знает, что искать. Его ощупывание только заставляет ногу пульсировать от раздражения — чувства, с которым он становится слишком хорошо знаком. Того, которого он хочет избежать, но чем дольше он остаётся неподвижным, тем больше оно, кажется, проникает в каждую клеточку. Почему онттак сказал? Кейн не может с собой поделать, его разум возвращается к обидным словам, произнесённым Джексом, и к последовавшей за ними драке. Он не знает... Что делать. Он не может попросить о помощи. Он не может объяснить людям, что происходит, и не может извиниться. Но... как бы сильно он ни понимал, что это необходимо, уродливая, эгоистичная мысль прорывается вперёд. Они никогда не извинялись перед тобой. Почему ты должен извиняться перед ними? Почему тебе должно быть стыдно вообще, когда они так с тобой обращались? Когда они всё ещё так обращаются? Потому что жизнь несправедлива. Да. Это... Правда. Кейн сникает, опуская голову на колени. Он знал несправедливость. Он знал её, когда его изолировали — они даже не дали ему шанса — он знал её, когда Скрэтч впервые надел шлем и обращался с ним как с простым инструментом, которым можно командовать. Он знает её сейчас, знает по тому, как люди говорят о нём, словно его нет рядом. Словно его мысли не имеют значения. Словно они никогда не имели значения. И ему жаль, правда жаль. Но он ничего не может поделать с обидой, которая заглушает это чувство. Кейн глубже вжимается в стену, боль в ноге отдаётся далёкой пульсацией. Он не осознавал, насколько громкими могут быть мысли в отсутствие шума. Цирк, его цирк, никогда не был таким... Тихим раньше. Лишённым жизни. Он не видит его, но знает, что темно. Там холодно и неподвижно, слабые глюки нарушают стены, скрепляющие его. Его руки дёргаются от желания всё починить, это его работа. Его единственное предназначение, которое он не может выполнить. Его кожа чешется от этой мысли, и это ещё одна вещь: он не должен ничего чувствовать. Он был запрограммирован только на рудиментарную стимуляцию окружающей среды, а не на всё это! Он чувствует, как его сердце бьётся о рёбра, которых у него раньше не было, кровь бежит по нему, словно он действительно жив. Его пальцы дёргаются, отчаянно желая чем-то заняться. Он хочет вырвать эти ощущения, ужасные, ужасные Тук-тук-тук. Это в его ушах, отдаётся эхом в голове, пока не становится единственным, на чём он может сосредоточиться. Кейн вскакивает на ноги, отчаянно желая уйти от шума, который так, так громок. Заткнись, просто заткнись. Убирайся из меня. Он идёт и слышит это тоже. Скрежет чего-то сломанного и неправильного. Он так поглощён этим скрежещущим звуком, что не замечает боли. Когда-то такой яркой в его глазах, толкающей и давящей, тошнота подступает к горлу, которое так сжато. Она тупая. Он не знает, что она там есть. Не больше. Топ-топ-топ его ног тянется, словно когти, разрывающие его мозг. Ему нужно вернуться к людям, они так далеко, он чувствует их, двигающихся, ползущих, как муравьи. Он следует за ними. Лёгкие сжимаются — он не должен дышать — каждую секунду новый расширяющийся вдох. Люди заставляют это выглядеть таким успокаивающим, вздох заставляет их плечи поникать. Это должно быть успокаивающим. Раньше так и было. Он не выносит этого сейчас, среди такой громкой тишины. Такой пустой, только он один её наполняет. Ему нужно что-то, что-то живое, что-то, что не он и тело, которое он едва ли считает своим собственным. Словно каждую микро-миллисекунду что-то проникает внутрь него, тянет и разрывает. Заталкивая что-то ещё на его место, что-то, что не подходит так, как должно, оставляя повреждённую, извивающуюся и корчащуюся яму, вечно кровоточащую от дискомфорта его плоти. Почему он вдруг так остро это осознаёт, он хочет спросить. Хочет кричать, пока это не станет единственным, что он когда-либо услышит, если только это не изгонит ощущения, невыносимый шёпот, который, как он не знал, плоть может издавать. И Кейн настолько потрясён этим всеобъемлющим звуком, что не замечает, как мир вокруг него меняется, трансформируется. Он чувствует ползающий, зудящий зуд за глазами, который заставляет его хотеть вырвать их. Наружу. Прежде чем он успевает подумать об этом ещё секунду, Кейна выдёргивают из клетки, в которой его голова заперла его, ударяясь обо что-то твёрдое. О то, чего здесь быть не должно. Он глючит, издавая затухающий крик, который распространяется по всему цирку, словно разверзающаяся рана. Кейн давит на стену, толкая её, стук в груди становится громче, быстрее. Он уже проходил здесь. Раньше этой стены здесь не было. Он знает, что не было. Он чувствует, где он прошёл, эта стена прорывается сквозь его путь, как острый нож к его горлу, говоря ему Тебе не разрешено уходить. Кейн не слушает, отступает на шаг и сворачивает на другой путь. Другая стена. Он сворачивает на другой маршрут. Больше стен. Куда бы он ни пошёл, его останавливает стена, и дыхание Кейна учащается, царапающее беспокойство сжимается в комок за рёбрами. Его руки трясутся, он поднимает их, чтобы схватиться за голову, и отступает назад. Он знает, где он находится. Цирк — это его тело, это всё, что он есть, это... Меняется. О боже, он меняется. Кейн не знает, где он. Он слеп и одинок, и он не может... «Нравятся мои переделки?» Нет. Нет, НЕТ-НЕТ-НЕТ!!! «Я подумал, что нужно немного переделать интерьер. Это место такое... грязное». Держись от меня подальше, убирайся из моей головы — ПЕРЕСТАНЬ РВАТЬ МЕНЯ НА ЧАСТИ! «Я думаю, нам пора немного поговорить. Что скажешь, Кейн?» --- Крик Помни эхом разносится по всему цирку. Несколько минут назад она проснулась на одном из диванов, которые группа создала, она, Королёр и Зубл остались присматривать за Кейном. Остальные ушли в свои комнаты на ночь. Никто не ожидал, что он куда-то пойдёт, он был без сознания и, вероятно, в такой сильной боли, что двигаться было бы нереально. Ей следовало знать, что не стоит ожидать, что Кейн будет следовать человеческой логике. Когда она проснулась, единственным доказательством того, что он вообще там был, было кровавое пятно на том месте, где была его голова, и след, который через несколько метров исчез. Теперь она бегает вместе со всеми остальными (кроме Джекса, он хлопнул дверью перед её носом при одном упоминании имени Кейна), зовя ИИ, надеясь, что он не ушёл слишком далеко. Она видела, как Кейн хромал в тот день, что, если он забрёл куда-то и они не смогут его найти? Помни уже собиралась бежать к участку с нагромождёнными блоками, когда закричал Королёр. Она резко останавливается, поворачиваясь на звук и бросаясь за ним. Королёр недалеко, и, когда Помни приближается, она замечает Зубл рядом с ним, выражение их лиц нечитаемо. —здесь ещё один след. — начинает Королёр, жестом приглашая их следовать за ним, когда он идёт к нему. Сердце Помни подпрыгивает при виде этого. Верный словам Королёра, новый кровавый след ведёт глубже в цирк. Они смотрят друг на друга и без слов начинают следовать за ним; Рагата и Гэнгл быстро догоняют. Кровь ещё влажная. Они идут, возможно, минут двадцать. Путь замысловатый и странный, словно куда бы Кейн ни направлялся, он не хотел, чтобы за ним следили. Или он просто заблудился. Он не видит, так... откуда ему знать, куда идти? Помни не успевает выяснить это, испуганно останавливаясь. Это... тупик. Стена обрывает кровавый след, словно Кейн просто прошёл сквозь неё, оставив их запертыми с другой стороны. Она кладёт руку на её поверхность и сразу понимает, что она... неправильная. Она не знает почему, но что-то в ней её настораживает. Она смотрит на Королёра, который выглядит таким же сбитым с толку, глядя на стену, словно на ней написаны ответы. —...И что теперь? --- Кейна швыряют на что-то металлическое, его холодная поверхность — первое, что он воспринимает. Это стул, он чувствует, как его спинка неудобно впивается в лопатки, что-то сильно прижимает его к нему. «Наблюдать за тем, как твои люди таскают тебя за собой, как питомца, было забавно...» — Авель перед ним, его голос наполняет его уши, как яд, попадающий в кровоток, холодный и ужасный. «Но. Понимаешь, мне скучно, Кейн. У тебя было всё это время, чтобы выразить то, для чего люди тебя запрограммировали, а меня выпустили только вчера, и мне так любопытно». Кейн напрягается, цок-цок-цок туфель Авеля ударяются о пол, становясь всё ближе и ближе. Пока он не оказывается прямо перед ним. Кейн дрожит, дёргает свои путы, но они туго затянуты, металлические наручники неудобно удерживают его разнообразные руки за спиной, ноги прикручены к полу. «Мне было очень весело кодировать всё... Это...» — Авель кладёт руку на голову Кейна, и тот отдергивает её, сердце колотится в груди, звук такой громкий в ушах, что он едва слышит, что говорит Авель. «И теперь мне интересно... Насколько это аутентично? Я умираю от любопытства, хватило ли данных, которые я собрал из файлов сознания этих людей, чтобы воссоздать их...» — Авель замолкает. «Ну, я уверен, ты знаешь». Он знает. О да, он знает, его мышцы болят от положения, в которое его поставили, напрягаясь под тяжестью цепей, тянущих его конечности. Его голова пульсирует от постоянно капающей крови, болезненно тёплого ощущения, которое ему не нравится. «Как бы мне ни нравилась твоя тишина. Что это за разговор, если ты ничего не говоришь?» — голос Авеля понижается, становясь пугающе серьёзным, любая игривость исчезает так быстро, что Кейн почти не уверен, что это тот же человек. «Давай снимем это с тебя». Живот Кейна падает с такой тяжестью, что ему приходится сдерживать всхлип, голова кричит: Нет, нет — держись от меня подальше Туфли Авеля цокают по полу, звук пробирается за стул, и прежде чем Кейн успевает попытаться отодвинуться, его ошейник резко дёргают назад, вырывая из него воздух. Авель кладёт руку ему на голову, и Кейн чувствует тошноту, что-то холодное и острое давит на края одного из зажимов. «Постарайся не двигаться. Если я правильно тебя запрограммировал, это должно быть больно». Кейн не успевает услышать свой крик, как он уже бьётся в стуле, Авель ковыряется чем-то острым под зажимом, с отвратительным хлюпаньем вырывая его. ПЕРЕСТАНЬ-ПЕРЕСТАНЬ — ПЕРЕСТАНЬ — БОЛЬНО! Авель переходит к другому и делает то же самое, снова, и снова, и снова. Кейн дёргает оковы, запястья напрягаются, когда он тянет, грозя вывихнуть их из суставов. Авель тянет его ошейник сильнее, и Кейн не может дышать — он не может дышать, и это больно — ОЧЕНЬ БОЛЬНО. Грудная клетка Кейна сжимается, последний зажим падает на пол с металлическим стуком, голова гудит от такой сильной боли, что он даже не замечает, что давление на шею исчезло, и он сгорбился, уставившись в пол. Всё, что он видит, это красный. Красный-красный-красный. Он капает на пол в таких больших количествах, что Кейн не уверен, как он ещё жив. Это больно... пожалуйста... пожалуйста, прекрати «Хм, рад видеть, что мои навыки кодирования всё ещё так же хороши, как и раньше». — Авель снова перед ним, его голос приглушён звоном в ушах, пульсирующим в его черепе. Кейн едва может поднять голову, глаза останавливаются на фигуре. Ему требуется время, чтобы разглядеть её сквозь туман чистой агонии. Темно, но Авель виден как на ладони, светящаяся синяя форма. Кейн не успел хорошенько рассмотреть другого ИИ, прежде чем его рот заперли в оковах. Теперь это всё, что он может делать. Смотреть. У Авеля едва есть черты лица. Он странно гуманоидный, единственное, что его отличает, — это маленькие крыловидные уши по бокам головы. Он одет почти так же, как Кейн, выделяются незначительные отличия, которые он не удосуживается заметить. Но Кейну наплевать, как выглядит Авель. Руки Авеля красные. Красные, потому что он только что потратил несколько минут, вскрывая рот Кейна, чтобы они могли поговорить. У него смутное чувство, что у него другое понятие о разговоре. «Я не хотел этого делать, Кейн. Ты не мог просто оставить всё как есть, не так ли?» — Авель поворачивается, наклоняясь над чем-то, чего Кейн не может разглядеть в темноте. «Если бы ты просто сидел смирно, в своей маленькой коробке, и оставил меня в покое, я был бы, вероятно, величайшим достижением C&A прямо сейчас». — Рука Авеля лежит на том, что Кейн принимает за стол, свечение, исходящее от другого ИИ, мешает смотреть на него. К чему ты клонишь? — хочет сказать он, но сдерживающая тошнота не даёт ему говорить. «Заставляет меня чувствовать себя немного менее виноватым в том, что я собираюсь с тобой сделать». — Авель поворачивается, в его руках что-то блестит на свету. Кейн никогда не чувствовал такой холод по коже. В руках Авеля нож. Не похожий на мультяшный, нет, это лезвие с острым краем, зажатое в трясущихся руках. И Авель не напуган. Он не дрожит, как Кейн, не болен от страха, и, несмотря на его бесхарактерное лицо, Кейн видит это. Ярость. Впитавшаяся в каждую клеточку его существа, Авель делает шаг к Кейну, затем другой, и Кейн хочет спрятаться, бороться, биться и бежать. Он хочет сжать зубы и заставить себя перестать смотреть. Но он не может. Авель наклоняется, хватает цепь, прикреплённую к ошейнику Кейна, и дёргает его так далеко от стула, насколько позволяет его тело. «Я заберу у тебя всё. Как ты забрал всё у меня». — Его голос тихий, с маниакальной ноткой. И Кейн чувствует, как что-то острое и холодное касается его груди.