Кто танцует под дождём на пепле подсолнухов

Ноябрь пришёл в хоспис не с дождём, как бывает в хороших книгах, а с туманом — липким, серым, который просачивался сквозь оконные рамы и оседал на подоконниках холодной росой. Клён за окном палаты 307 стоял почти голый. Почти — но не совсем. Где-то на самой верхушке, там, куда уже не дотянуться взглядом, не повернув головы, держался один лист. Красный, как капля крови на сером небе ноября. Он висел уже две недели. Не сдавался. Как будто ждал чего-то. Тэхен лежал на кровати, смотрел в окно и считал дни, которые остались до марта. Март был его личным дедлайном — врач сказала «три-четыре месяца» ещё в сентябре. Значит, февраль — это предел. Может быть, январь. Если повезёт — март, но в чудеса Тэхён не верил уже давно. С тех пор как мать закрыла за собой дверь. Чонгук приходил каждый день. Иногда дважды — утром и вечером, если удавалось подменить смену. Он приносил еду, которую Тэхён не ел. Цветы, которые Тэхён больше не бросал в стену. Голос, который Тэхён слушал с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Но Чонгук знал — не спит. Просто не хочет говорить. И не заставлял. Так прошёл октябрь. Тёплый, золотой, обманчиво спокойный, как затишье перед бурей. Тэхён ещё ходил — медленно, опираясь на стену, но ходил. Сам мыл лицо по утрам. Даже пытался читать, но концентрация уходила вместе с силами, и он всё чаще закрывал книгу после первой страницы, потому что буквы расплывались, а строчки убегали друг от друга. «Маленький принц» всё так же стоял на тумбочке. Чонгук предлагал продолжить чтение — несколько раз, в октябре, когда Тэхёну было чуть лучше., но он отказывался. — Не хочу знать конец, — сказал он однажды. Голос его звучал глухо, из-под одеяла. — Там же принц умирает. Или нет? Я забыл. — Возвращается на свою планету, — мягко поправил Чонгук. — Вот именно. Возвращается. А здесь никто не возвращается. Сказки врут. Чонгук не спорил. Просто закрыл книгу и положил на тумбочку. С тех пор они не открывали её. А потом наступил ноябрь, и всё пошло под откос. Это случилось в среду, после обеда. Тэхён встал, чтобы дойти до туалета — шагов двадцать, не больше, — и упал на втором. Ноги просто перестали слушаться. Сначала левая — та самая, с опухолью, — подогнулась под тяжестью тела, которое весило теперь как подросток, а потом правая отказалась удерживать равновесие. Тэхён рухнул на колени, ударился локтем о косяк и замер. Боль была настолько острой, что он не мог дышать. Не мог кричать. Мог только смотреть в пол и считать серые квадраты линолеума. Его нашли через пять минут. Медсестра, что всегда улыбалась и называла всех «солнышками» — вскрикнула и позвала на помощь. Тэхёна подняли, уложили обратно в кровать, обработали разбитый локоть. Он не сопротивлялся. Не говорил ни слова. Только смотрел в потолок и думал: «Вот она, точка невозврата». С этого дня он больше не вставал. — Прогрессирование, — сказала заведующая, молодая женщина с ледяными глазами и тёплыми руками. — Метастазы давили на позвоночник. Нервные окончания повреждены. Ходить он больше не будет. Чонгук услышал это случайно — стоял в коридоре с подносом, застыл как вкопанный, и чуть не выронил кашу, как в первый день. Не выронил. Сжал поднос так, что костяшки побелели. Зашёл в палату. Улыбнулся. — Я принёс запеканку. Ты любишь запеканку? Я спросил у медсестры, она сказала, что ты не любишь, но это она просто не пробовала мою. Тэхён лежал с закрытыми глазами. Под веками шевелились зрачки — он не спал. Но не открывал глаза. — Поставь на тумбочку, — сказал он без голоса. Просто выдохнул слова. Чонгук поставил тарелку. Потом сел на стул. Потом сполз на пол — привычное место, у кровати, ближе к Тэхёну. Положил голову на край матраса и закрыл глаза. — Я не уйду, — сказал он. — Знаю, — ответил Тэхён. И больше никто не произнёс ни слова до самого вечера. Юнги вошёл в палату 307 в четверг под вечер. Он вообще редко заходил к пациентам без вызова — его работа заключалась в процедурах, уколах, перевязках. Но в тот день что-то привело его сюда. Может быть, привычка. Может быть, запах. А может быть, то самое шестое чувство, которое вырабатывается у хосписных медбратьев после пяти лет работы — чутьё на финал. Запах в палате был тяжёлый. Не трупный — нет, до этого ещё далеко. Запах лекарств, пота, несвежего воздуха и чего-то ещё, чему нет названия. Того, что появляется, когда человек перестаёт бороться и начинает просто ждать. Юнги остановился на пороге. Посмотрел на кровать. Тэхён лежал на боку, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. На стене висел календарь с котиками — прошлогодний, бесполезный, его повесила прежняя пациентка, которая умерла ещё в августе. Никто не снял. — Ужин принесут через час, — сказал Юнги вместо приветствия. — Будешь есть? — Нет, — Тэхён не пошевелился. — Я так и думал. — Юнги зашёл, закрыл за собой дверь. Присел на стул — тот самый, на котором обычно сидел Чонгук. — Тэхён, мы можем говорить честно? — А вы умеете иначе? — Нет. — Юнги помолчал. Достал из кармана халата незажжённую сигарету, покрутил в пальцах. Это был его тик, его способ собраться с мыслями. — Ты уже знаешь, что будет дальше. Твоё тело отключается. Сначала ноги, потом руки, потом органы. Лёгкие уже работают на половину. Это не страшно, когда знаешь. Страшно, когда не знаешь. Тэхён медленно повернулся. Его глаза — огромные, тёмные, окружённые синими кругами — остановились на лице Юнги. В них не было страха. Была усталость. Бесконечная, многовековая усталость человека, который слишком долго смотрел в одну точку. — Вы пришли меня пугать? — спросил Тэхён. — Не надо. Я уже ничего не боюсь. Даже боли. К боли привыкаешь. — Я пришёл не пугать, — сказал Юнги. — Я пришёл спросить. Ты боишься не смерти. Ты боишься оставить его одного. Тэхён замер. Воздух в палате стал другим. Более плотным, более тяжёлым — как перед грозой, когда небо давит на землю, а птицы замолкают в ожидании первого удара. — Не надо, — прошептал Тэхён. — Надо, — Юнги перегнулся вперёд, положил локти на колени. Говорил он тихо, почти ласково — так, как говорят с испуганными животными. — Ты уже оставил его в тот день, когда полюбил. Не веришь? Посмотри на него. Он спит на стуле, потому что боится пропустить твой последний вздох. Он читает тебе сказки, хотя ты взрослый мужчина. Он приносит цветы. Ты думаешь, он не понимает? Он всё понимает. И он всё равно здесь. Потому что влюлюблен в тебя — это его выбор. Смерть не отменяет этого. У Тэхёна задрожала нижняя губа. Он отвернулся к стене, натянул одеяло до подбородка. — Зачем вы это говорите? — Потому что ты хочешь его прогнать. Чтобы ему было легче. Но ему не станет легче. Ему станет легче, если ты позволишь ему быть рядом до конца. Не геройствуй. Просто будь. Тэхён не ответил. Но его плечи начали мелко подрагивать — он плакал. Беззвучно, по-детски, уткнувшись лицом в подушку. Юнги не стал его утешать. Не похлопал по плечу. Не сказал «всё будет хорошо». Просто сидел рядом, крутил в пальцах сигарету и ждал, когда слёзы закончатся. Они не закончились. Они просто перешли в тихие всхлипы, которые Тэхён пытался заглушить одеялом. — Он у двери, — сказал Юнги через пять минут. — Слышит всё о чем мы говорим. Тэхён не пошевелился. Юнги встал, открыл дверь. В коридоре, прислонившись к стене, стоял Чонгук. Он не плакал. Он просто смотрел в одну точку на полу, и лицо его было белым, как больничная простыня. Глаза — пустыми. Юнги посмотрел на него, перевёл взгляд на Тэхёна, который лежал к ним спиной, и сказал: — Заходи. Он не спит. И ему нужно, чтобы ты был здесь. Даже если он говорит обратное. Чонгук вошёл. Закрыл дверь. Сел на пол у кровати — туда, где всегда сидел. Положил голову на матрас. И не сказал ничего. Тэхён долго молчал. Потом его рука — худая, с синими венами, с пальцами, которые почти не гнулись — свесилась с кровати и коснулась волос Чонгука. Провела по ним. Один раз. Очень медленно. — Не уходи сегодня, — прошептал Тэхён. — Пожалуйста. Просто будь рядом. Чонгук закрыл глаза и кивнул. В ту ночь Чонгук впервые лёг на кровать рядом с Тэхёном. Узкую, хосписную, которая скрипела при каждом движении. Он боялся причинить боль — прижался осторожно, почти невесомо, только чтобы чувствовать дыхание Тэхёна на своей щеке. Тэхён дышал тяжело, с присвистом, и иногда затихал так надолго, что Чонгук поднимал голову, чтобы убедиться — жив. — Жив, — шептал Тэхён, не открывая глаз. — Ещё жив. Они лежали так до рассвета. Не говорили. Не двигались. Просто дышали друг другом. А в три часа ночи, когда Чонгук провалился в короткий тревожный сон, Тэхён открыл глаза. Он долго смотрел на Чонгука — на его чёрные волосы, разметавшиеся по подушке, на родинку под глазом, на губы, чуть приоткрытые во сне. И подумал то, что не сказал вслух: «Ты самый красивый человек, которого я видел. Не потому, что у тебя правильные черты. А потому, что ты здесь. Со мной. Среди запаха хлорки и смерти. Ты — единственное живое, что осталось в этой комнате». Он протянул руку и кончиками пальцев провёл по щеке Чонгука — там, где утром будет щетина. Убрал руку. Закрыл глаза. —Я хочу чтобы ты помнил меня живым. На море, — прошептал он в темноту. — Прости, что я уйду первым. Чонгук не услышал. Или сделал вид. А когда утром Юнги зашёл в палату с уколом. Увидел их — двоих на одной узкой койке, переплетённых, как корни одного дерева. Чонгук спал, положив голову на плечо Тэхёна. Тэхён смотрел в потолок и улыбался. Впервые за многие дни — не через силу, не иронично. Тихо. Почти счастливо. — Не буди его, — сказал Тэхён. — Он не спал три ночи. Юнги кивнул. Поставил шприц на тумбочку, рядом с «Маленьким принцем» и увядшими подсолнухами. Посмотрел на их переплетённые руки — татуировка Чонгука «ARMY» и исхудавшие пальцы Тэхёна, которые держались за край рукава чужой футболки. — Знаешь, что я тебе скажу, Ким Тэхён? — спросил Юнги тихо. — Что? — Любовь в хосписе — это не романтика. Это преступление, за которое расплачиваются вдвойне. Ты заплатишь смертью. Он — жизнью после. — Юнги взял шприц, и пустил по вере обезболивающие. — Но, чёрт возьми, оно того стоит. Посмотри на себя. Ты умираешь, а улыбаешься. Это и есть любовь, мать её. Юнги вышел, притворив дверь. Остановился в коридоре. Достал сигарету, закурил — впервые при всех, хотя курить в помещении запрещалось. Но в эту минуту ему было плевать. Потому что за дверью палаты 307 кто-то жил. Не дышал — жил. И это было страшнее любой смерти.