Кто танцует под дождём на пепле подсолнухов

Декабрь пришёл не снегом — в хосписе вообще редко бывало красиво, — а тихим, настойчивым холодом, который забирался под одеяла и выстуживал коридоры. Тэхён больше не вставал. Он лежал, смотрел в потолок или в окно — на тот самый лист, который всё ещё держался на голой ветке, красный, как засохшая кровь — и считал дни. Не до Рождества. До конца. Чонгук зашёл в палату в пятницу утром с таким видом, будто собирался ограбить банк. В руках у него был не поднос с кашей, а пухлая папка с бумагами. — Одевайся, — сказал он с порога. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Мы уезжаем. Тэхён медленно повернул голову. Глаза его были мутными — морфин делал своё дело, но даже сквозь пелену лекарств в них мелькнуло что-то живое. Удивление. — Ты спятил, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — Возможно. — Чонгук высыпал содержимое папки на койку. Разрешение заведующей. Разрешение врача. Подписанное согласие на выезд. Карта маршрута. И два билета на поезд до Пхохана. — Но мы едем на море. Тэхён смотрел на бумаги. На билеты. На Чонгука, у которого тряслись руки и горели глаза. И не верил. Потому что за четыре месяца он отвык от того, что мир за стенами хосписа всё ещё существует. За этими стенами не было капельниц, уколов, ночных криков и пустых коек. За этими стенами была жизнь. А жизнь для него стала воспоминанием. — Ты не можешь, — прошептал Тэхён. — Я не могу. Я… — он запнулся, посмотрел на свои ноги под одеялом. Те самые, которые больше не слушались. — Как? — В коляске. — Чонгук уже доставал из шкафа тёплые вещи — те, что висели нетронутыми с сентября. Свитер. Шарф. Шапку. Носки. — Я договорился. Нас довезут до вокзала. В поезде — отдельное купе. В Пхохане — машина до пирса. Всё продумано. Ты не будешь мёрзнуть. Не будешь уставать. Ты просто… будешь. — А если я умру по дороге? — Тэхён спросил это почти равнодушно, как спрашивают о погоде. — Если я умру в поезде, вдали от хосписа, без врачей, без… — Тогда ты умрёшь, — перебил Чонгук. Голос его вдруг стал твёрдым. — Но умрёшь не в палате 307, глядя на эту чёртову стену. А глядя на море. Потому что ты хотел увидеть море. Ты сам сказал это мне. Про море. Я запомнил. И я везу тебя туда где ты хочешь быть. Тэхён молчал долго. Так долго, что Чонгук уже начал бояться — не случилось ли что, не остановилось ли сердце? Но Тэхён дышал. Тяжело, с присвистом, но дышал. — Ты идиот, Чонгук, — сказал он наконец. И в голосе не было злости. Было что-то совсем другое. То, что не умещалось в слова. — Помоги мне одеться. Чонгук помог. Это было медленно, унизительно и невероятно нежно. Он надевал на Тэхёна свитер — тот самый, тёмно-синий, который никто не носил, потому что Тэхён берег его для чего-то. Для чего — теперь стало ясно. Шарф обмотал вокруг шеи дважды, чтобы не продувало. Шапку натянул на самые уши — Тэхён усмехнулся и сказал, что похож на первоклассника. Носки — тёплые, шерстяные, купленные Чонгуком вчера. И сверху — плед. Тот самый, который Чонгук принёс из дома. Не больничный, колючий, а свой — мягкий, с выцветшими слониками. — Ты что, из детства не вырос? — спросил Тэхён, когда Чонгук укутал его с ног до головы. — Успокойся. Это мамин. Она вязала. Тэхён замолчал. Потом спросил тихо: — Она знает? Про меня? — Нет, — Чонгук застегнул пуговицы на куртке Тэхёна. Пальцы дрожали. — Но она знает, что я еду с другом. Которому нужно море. Этого достаточно. Они выехали в десять утра. Юнги помогал грузить коляску в такси — ворчал, курил, но помогал. — Если что-то случится, — сказал он Чонгуку на прощание, сунув ему в руку пакет с лекарствами и запасным шприцом, — звони сразу. Не геройствуй. И привези его обратно живым. Живым, понял? Живым. Остальное неважно. Чонгук кивнул. Сжал ручку коляски и покатил к машине. Тэхён сидел, укутанный в плед, и смотрел на серое декабрьское небо. — Я забыл, как оно выглядит, — сказал он. — Небо. Настоящее, не за стеклом. — Увидишь ещё, — ответил Чонгук, открывая дверь такси. — Сегодня увидишь много чего. В поезде они сидели вдвоём в маленьком купе. Тэхён — у окна, Чонгук — напротив, наготове, с пакетом лекарств под рукой. Пейзаж за стеклом был унылым: серые поля, голые деревья, редкие деревни с низкими домиками. Но Тэхён смотрел так, будто видел это впервые в жизни. — Посмотри, — сказал он вдруг, ткнув пальцем в окно. — Вороны. Они дерутся из-за хлеба. Чонгук посмотрел. Две чёрные птицы и правда ссорились на обочине, хлопая крыльями и каркая. — Глупые, — сказал он. — Нет, — Тэхён покачал головой. — Умные. Они знают, что зима будет долгой. И дерутся за каждую крошку. Я бы тоже дрался. Если бы было за что. Чонгук промолчал. Через час Тэхён уснул — уткнулся носом в стекло, дышать стало тяжелее, и Чонгук тихонько подложил ему под голову свернутую куртку, чтобы не замёрз. Смотрел на его спящее лицо — бледное, почти прозрачное, с проступающими венами на веках — и думал о том, что везёт умирающего человека на море в декабре. Что это безумие. Что Тэхён может не проснуться. И что это — единственное правильное, что он сделал в своей жизни после смерти сестры. Поезд стучал колёсами, отсчитывая километры до Пхохана. Чонгук закрыл глаза и слушал дыхание Тэхёна — хриплое, неровное, но живое. «Мы успеем», — подумал он. «Мы должны успеть». Пхохан встретил их ледяным ветром с моря и запахом соли. Чонгук катил коляску по пирсу — тому самому, длинному, который уходил далеко в воду, — и чувствовал, как ветер пробирается под куртку, но ему было жарко. От волнения. От страха. От того, что Тэхён вдруг сел ровнее, откинул плед и потянул носом воздух. — Море, — сказал он. Одно слово. А в нём — всё. Все моря, которые он видел в детстве с родителями. Все обещания, которые давал себе, но не выполнил. Все сожаления, которые смоет солёной водой, если повезёт. — Море, — повторил Чонгук, останавливаясь у самого края пирса. Они молчали. Долго. Так долго, что чайки облетели их трижды, а волны успели разбиться о сваи сотни раз. Серое, холодное, декабрьское море. Не то, о котором пишут в стихах. Не лазурное, не бирюзовое, не тёплое. Но оно было. Оно дышало. Оно жило своей огромной, равнодушной жизнью. И оно было красивым. Потому что Тэхён смотрел на него. — Спасибо, — сказал он тихо. Голос сел от ветра и от слёз, которые он не показывал. — Спасибо, что украл меня у смерти хотя бы на день. Чонгук не ответил. Он обошёл коляску, встал перед Тэхёном на колени. Прямо на мокрый бетон. Не заметил, что штаны промокли, что колено ударилось о камень, что ветер сорвал с него шапку. Он смотрел на Тэхёна. На его лицо — бледное, но улыбающееся. На глаза — мутные, но живые. — Я не говорю «будем вместе навсегда», — сказал Чонгук. Голос его дрожал, но он не плакал. Ещё нет. — Я говорю — спасибо, что выбрал меня своим концом. Тэхён смотрел на него сверху вниз. На чёрные волосы, разметанные ветром. На татуировку на пальце, которая обведена синими чернилами. На губы, которые дрожали, но не сдавались. — Я люблю тебя, — сказал Тэхён. Негромко. В солёный ветер. В серое море. В это холодное декабрьское небо, которое он не видел четыре месяца. Чонгук замер. Он не ждал этих слов. Он боялся их. Он знал, что они прозвучат когда-нибудь — но не думал, что выдержит. Что не разобьётся вдребезги, услышав их. — Я люблю тебя, — повторил Тэхён. Теперь громче. Увереннее. — И это не потому, что я умираю. Это потому, что ты — единственный, кто остался, когда все ушли. Ты — идиот, Чонгук. Ты приносишь цветы, которые вянут за день. Читаешь сказки взрослому мужику. Ты выпросил разрешение, чтобы везти труп на море. — Он усмехнулся, но усмешка вышла мокрой. — Кто так делает? Только тот, кто любит. По-настоящему. По-глупому. Навсегда. Даже когда навсегда — это три месяца. Чонгук не выдержал. Он уронил голову на колени Тэхёну, уткнулся лицом в плед, и заплакал. Не красиво, не кинематографично, не тихо. Взахлёб, по-детски, сотрясаясь всем телом. Тэхён гладил его по голове — худой рукой, с пальцами, которые почти не гнулись. — Не плачь, — шептал он. — Ты же хотел, чтобы я увидел море. Я увидел. Ты хотел, чтобы я улыбался. Я улыбаюсь. Всё правильно. Всё хорошо. — Это не хорошо, — прорыдал Чонгук в плед. — Это не хорошо. Ты умрёшь. Ты умрёшь, а я останусь. И я не знаю, как жить после тебя. — Узнаешь, — сказал Тэхён. — Медленно. По кусочкам. Будешь приносить подсолнухи другим. Читать сказки другим. Вести на море других. И каждый раз думать обо мне. И я буду там. В каждом подсолнухе. В каждом слове «Маленького принца». В каждой волне. Он наклонился — насколько позволяло тело — и поцеловал Чонгука в макушку. Губы сухие, горячие — температура поднималась, но сейчас это было неважно. — Пошли домой, — сказал Тэхён. — Холодно. Чонгук поднялся. Вытер лицо рукавом. Достал телефон. — Сфоткаемся? — спросил он. Тэхён кивнул. Чонгук встал за коляской, наклонился к Тэхёну, прижался щекой к его щеке. Тэхён улыбнулся — широко, по-настоящему, так, что морщинки собрались у глаз, и щёки — даже впалые — чуть порозовели от ветра. Чонгук нажал кнопку. — Ещё одну, — сказал Тэхён. — Для дневника. Сделали вторую. Тэхён смотрел в объектив серьёзно, почти сурово, а потом — на последнем кадре — рассмеялся, потому что Чонгук щекотнул его за ухо. Этот кадр вышел некрасивым: ветер растрепал волосы, глаза щурились, лица были красные от холода. Но он был живым. Самым живым из всех, что Чонгук когда-либо видел. Он сохранил его в отдельную папку. Под названием «Подсолнух». Обратная дорога была тяжёлой. Тэхён устал. Он не жаловался, но Чонгук видел — каждое движение даётся с трудом, каждое слово — через силу. В поезде Тэхён задремал и не просыпался два часа. Чонгук сидел рядом, держал его за руку и считал вдохи. Пятнадцать в минуту. Тринадцать. Двенадцать. — Не умирай, — шептал он. — Только не сейчас. Пожалуйста. Мы же только начали. Тэхён не слышал. Или делал вид. В машине по дороге в хоспис у него случился приступ кашля — сухого, лающего, с кровью. Чонгук достал платок, вытер губы, дал воды. Тэхён пил маленькими глотками, и вода стекала по подбородку, потому что руки дрожали слишком сильно. — Красиво мы съездили, — сказал Тэхён, когда кашель отступил. Голос его был слабым, почти невидимым. — Я запомню. — Я тоже, — ответил Чонгук, сжимая руль. — Я всё запомню. Они вернулись в хоспис в восемь вечера. Юнги ждал у входа — курил, нервно стряхивая пепел в снег. — Живой? — спросил он, глядя на Тэхёна. — Почти, — ответил Тэхён, и улыбнулся так, что Юнги выдохнул. Чонгук закатил коляску в палату. Переложил Тэхёна на кровать,— осторожно, как хрусталь. Укрыл одеялом. Поставил на тумбочку свежие подсолнухи — они ждали его с утра, жёлтые, наглые, нелепые. — Ты останешься? — спросил Тэхён, закрывая глаза. — Всегда, — сказал Чонгук, садясь на пол у кровати. — Всегда. Тэхён уснул. А Чонгук смотрел на него и вспоминал море. Серое, холодное, неласковое. Но оно было. И они были. И этого никто не отнимет. Даже смерть.