Грешники из Блэкторн-холла

Лондон встретил нас серым, унылым дождём. Экипаж трясся по брусчатке, и я, прижавшись лбом к холодному стеклу, разглядывала прохожих, прячущихся под зонтами. Валентайн дремал, уронив голову на грудь и тихо посапывая. Малек сидел напротив и молча смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, — но не оборачивалась. После сцены в склепе что-то изменилось. Словно последняя стена между нами дала трещину. И эта трещина пугала меня больше, чем все проклятия Блэкторн-холла вместе взятые. — Мы приехали, — объявил кучер. Дом мистера Блэквелла встретил нас тишиной. Слишком тихий. Слишком спокойный. Я вышла из экипажа первой, на ходу расстёгивая кобуру. — Мне это не нравится, — пробормотала я. — Мне тоже, — Малек встал рядом. — Дверь приоткрыта. Мы переглянулись. Я вытащила револьвер. Малек, у которого оружия не было, сжал кулаки. Валентайн, всё ещё сонный, застыл с открытым ртом. — Инспектор, — тихо сказала я, — останьтесь здесь. Если услышите выстрелы — бегите за подмогой. — Но, Морган... — Это приказ, — соврала я. Не могла же я сказать: «Это просьба, потому что я не хочу, чтобы вас убили». Я шагнула в дом. Внутри было темно. Шторы задёрнуты, свечи погашены. Единственный свет — серый, болезненный — сочился сквозь щели в портьерах. Я двигалась медленно, держа револьвер наготове. Малек следовал за мной — я слышала его дыхание за своей спиной. — Блэквелл? — позвала я. Тишина. Мы прошли в гостиную. Кресла перевёрнуты. Секретер взломан. Бумаги разбросаны по полу. А посреди комнаты, на персидском ковре, расплылось тёмное пятно. — Чёрт, — выдохнула я. — Мы опоздали. Я опустилась на корточки и коснулась пятна. Кровь была ещё тёплой. Убийство произошло несколько минут назад. — Он где-то здесь, — прошептала я. — Убийца всё ещё в доме. И в этот момент я услышала шаги. Наверху. Мы бросились по лестнице. Я перепрыгивала через ступеньки, не чувствуя ног. Малек не отставал. На втором этаже мы распахнули дверь спальни — и замерли. Мистер Блэквелл лежал на кровати. Его глаза были открыты, на лице застыло выражение ужаса. На груди — символ Уробороса, вырезанный ножом. И записка, приколотая к подушке. А у окна, спиной к нам, стояла женщина. Высокая. В чёрном плаще с капюшоном. Она медленно обернулась, и я увидела лицо — бледное, с резкими чертами, обрамлённое прядями тёмных, тронутых сединой волос. Глаза — тёмные, глубокие, как у Малека. И улыбка — холодная, торжествующая. — Здравствуй, сын, — произнесла Моргана Синнер. — Давно не виделись. Малек застыл. Я видела, как его лицо превратилось в маску ужаса и ярости. — Ты, — выдохнул он. — Это всё ты. — Разумеется, — она склонила голову набок. — А ты думал, кто-то другой? Твой покойный прадед? Этот глупец Маркус? Нет, дорогой мой мальчик. Всё это — дело моих рук. И я почти закончила. — Ты убила их, — он шагнул к ней. — Отца. Сестёр. Изабеллу. Эвелину. Ты убила их всех! — Я принесла их в жертву, — поправила она. — Это разные вещи. Они умерли не напрасно. Их смерть приблизила меня к цели. — К какой цели? — я вскинула револьвер. — Бессмертие? Стать богиней? Моргана перевела взгляд на меня, и по моей спине пробежал холодок. — А вы, должно быть, та самая детектив, — произнесла она. — Я слышала о вас. Дерзкая. Умная. И, кажется, неравнодушная к моему сыну. — Оставь её, — прорычал Малек. — О, я её и не трогаю, — Моргана улыбнулась. — Пока. Но если она продолжит лезть не в своё дело... Боюсь, мне придётся добавить её в список. — Список закончен, — я взвела курок. — Вы убили шестерых. Хватит. — Шестерых? — она рассмеялась. — Вы забываете, детектив. В списке семь имён. И седьмое — это мой сын. Я выстрелила. Но Моргана была быстрее. Она метнулась в сторону, и пуля разбила оконное стекло. А в следующую секунду она выхватила из складок плаща какой-то флакон, швырнула его на пол, и комната наполнилась густым, удушливым дымом. Я закашлялась. Малек схватил меня за руку и потащил к выходу. Когда дым рассеялся, комната была пуста. Только разбитое окно, колышущаяся от ветра штора и записка на подушке.

Остался один.

Я опустила револьвер. Руки дрожали. — Она ушла, — прошептала я. — Но она вернётся, — Малек посмотрел на меня. — За мной.

***

Мы вернулись в Блэкторн-холл поздно вечером. Валентайн остался в городе — вызывать коронера, оформлять бумаги, делать всё то, что полагается делать полиции после убийства. А мы с Малеком сидели в библиотеке, у камина, и молчали. — Она — моя мать, — произнёс он наконец. — Я должен её ненавидеть. — А ты не ненавидишь? — Не знаю, — он покачал головой. — Я хочу. Но... я помню её. До того, как она «умерла». Она читала мне сказки. Пела колыбельные. Разбила оранжерею, потому что я любил цветы. Как это может быть один и тот же человек? — Люди сложны, — я отпила коньяк. — Даже чудовища могут любить. — Ты правда так думаешь? — Я думаю, что любовь и зло не исключают друг друга, — я посмотрела на него. — Твоя мать, возможно, любила тебя. Но она любила власть больше. Он долго смотрел в огонь. Потом вдруг сказал: — Сегодня, когда ты выстрелила в неё... Я испугался. — Что я промахнусь? — Что она убьёт тебя, — он повернулся ко мне. — Я стоял и смотрел, как она стоит напротив тебя, и понимал, что не могу дышать. Что если она причинит тебе вред, я... Он осёкся. — Что? — тихо спросила я. — Я уничтожу её, — его голос был низким и опасным. — Даже если она — моя мать. Даже если она — всё, что у меня осталось от семьи. Я уничтожу её, если она тронет тебя. Я смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, полные боли и решимости, — и чувствовала, как последние барьеры рушатся. Этот мужчина, который пятнадцать лет запирал своё сердце, только что открыл его. Мне. — Малек, — прошептала я. — Я знаю, что не должен, — он шагнул ко мне. — Я знаю, что проклятие убьёт тебя. Я знаю, что я эгоист. Но я не могу больше притворяться. Ты — единственное, что заставило меня чувствовать себя живым за последние пятнадцать лет. И я... Он не договорил. Вместо слов он притянул меня к себе и поцеловал. Это не было похоже на наши предыдущие прикосновения — осторожные, сдержанные, полные недосказанности. Это был поцелуй-жажда. Глубокий, требовательный, отчаянный. Его губы впились в мои, его руки легли на мою талию, сжимая до боли, и я ответила с той же силой. Потому что я тоже устала притворяться. — Ты пожалеешь, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Я никогда ни о чём не жалею, — я зарылась пальцами в его волосы, разрушая идеальную укладку. — И ты это знаешь. Он застонал и снова припал к моим губам. Мы двигались по библиотеке, сбивая стулья, опрокидывая стопки книг. Его пальцы нашли застёжки моего корсета. Мои — пуговицы его рубашки. Ткань трещала, но нам было плевать. — Ты невозможна, — выдохнул он, когда я прикусила его нижнюю губу. — Ты повторяешься, Синнер. — Потому что это правда. Он подхватил меня на руки и усадил на край стола, заваленного бумагами. Дневник Арчибальда Синнера полетел на пол. Список «Круга Уробороса» — туда же. В этот момент не существовало ничего, кроме нас двоих. Ни проклятий, ни убийц, ни Тьмы. Его руки скользнули по моим бёдрам, сминая юбки. Мои ноги обхватили его талию. Я чувствовала его возбуждение — такое же сильное, как моё собственное. И когда он вошёл в меня, я вскрикнула — не от боли, от полноты ощущений. От правильности этого момента. — Тише, — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Тише, моя дерзкая детектив. — Не смей меня останавливать, — выдохнула я. — И не собирался. Он двигался медленно, глубоко, и каждое движение отзывалось во мне волной удовольствия. Его губы покрывали поцелуями мою шею, плечи, ключицы. Мои ногти царапали его спину. Стон срывался с моих губ — и я не пыталась его сдержать. — Ты... — шептал он между поцелуями, — ты даже не представляешь... — Что? — Как долго я этого хотел. — Мог бы и раньше, — я усмехнулась, но смех перешёл в стон, когда он ускорил темп. — Я боялся. — А сейчас? — Сейчас... — он заглянул мне в глаза, — сейчас я боюсь только одного. Что это сон. — Это не сон, Синнер, — я обхватила его лицо ладонями. — Это реальность. И ты в ней. Со мной. Он застонал и уткнулся лбом в мой лоб. Его движения стали быстрее, резче, и я чувствовала, как внутри меня нарастает волна. Ещё немного — и... — Одри, — простонал он, и моё имя, произнесённое его голосом, стало последней каплей. Мир взорвался. Я вскрикнула, выгибаясь в его руках, и он последовал за мной — с глухим, низким стоном, который я никогда не забуду. Мы замерли, тяжело дыша. Его лоб всё ещё был прижат к моему. Мои пальцы всё ещё путались в его волосах. Где-то на полу валялся дневник его прадеда, и мне было совершенно наплевать. — Это ничего не меняет, — прошептала я наконец. — Я знаю, — он поцеловал меня в лоб. — Но это меняет всё. Мы просидели так ещё несколько минут — на столе, посреди разгромленной библиотеки, в объятиях друг друга. Потом он помог мне спуститься, и я поправила юбки, чувствуя, как горят щёки. — Надо найти её, — сказала я. — Твою мать. Пока она не нашла тебя. — Найдём, — он взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими. — Вместе. — Вместе, — я кивнула. За окном снова шумел дождь. Но впервые за долгое время мне было тепло. Потому что рядом был он. Потому что мы нашли друг друга — посреди проклятий, убийств и фамильных тайн. И потому что я знала: что бы ни случилось дальше, я не отпущу его. Даже если ради этого придётся спуститься в ад.