пжлст

Особняк, в котором сегодня проходит вечеринка, принадлежит семье одного из альф-старшекурсников — говорят, его отец владеет сетью отелей по всей Азии, а мать когда-то была топ-моделью, и её лицо до сих пор украшает обложки старых глянцевых журналов. Здание стоит на вершине холма в районе Сонбук-дон, откуда открывается вид на весь Сеул — огни, небоскрёбы, реку Хан, которая в темноте блестит как жидкое золото. Снаружи — чёрный мрамор, мягкая подсветка, встроенная в ступени, и фонтан, который бьёт прямо вверх мощным потоком, до самого второго этажа, и вода в нём подсвечена снизу оранжевым. Вдоль подъездной дороги припаркованы машины, которые стоят больше, чем средняя квартира в Сеуле, — чёрные «Мерседесы», белые «Порше», один ярко-красный «Феррари». Я выхожу из машины отца — чёрного «Майбаха», который водитель припарковал у самого входа. Чимин и Джин уже ждут меня: Чимин в серебристой рубашке с глубоким вырезом и облегающих чёрных брюках, Джин — в розовом костюме, который на любом другом смотрелся бы нелепо, а на нём — как королевская мантия. Я выбрал чёрный шёлк — простую рубашку, расстёгнутую на две пуговицы, и брюки, сидящие идеально. Русые волосы я уложил так, что они падают на глаза — небрежно, но продуманно. Я знаю, как выгляжу. Я знаю, что на меня будут смотреть. И сегодня мне хочется, чтобы смотрели. Внутри — ещё громче, ещё дороже, ещё безумнее. Огромная гостиная с панорамными окнами от пола до потолка, белая кожаная мебель, которая стоит бешеных денег и выглядит так, будто на ней нельзя сидеть, люстры, свисающие с потолка, как перевёрнутые хрустальные цветы, бар на целую стену с бутылками, многие из которых даже не открыты. Диджей стоит на возвышении в дальнем углу, за пультом, который выглядит как космический корабль. Музыка — тяжёлый, глубокий хаус, с басами, которые чувствуются не ушами, а грудной клеткой. Омеги здесь — главное украшение. Мы танцуем в центре зала, пьём шампанское из высоких бокалов, смеёмся слишком громко и смотрим на альф сверху вниз. Это наша территория. Чимин отрывается так, что его серебристая рубашка блестит под светом софитов, как чешуя сказочной рыбы. Джин поправляет волосы каждые пять минут и делает вид, что ему всё равно, кто смотрит. Я танцую рядом с ними, запрокинув голову, и чувствую на себе чей-то взгляд. Тяжёлый. Знакомый. Тот, который я узнаю из тысячи. Чон Чонгук сидит в VIP-ложе на втором ярусе — полукруглый диван из чёрной кожи, столик с бутылками, и два альфы рядом с ним: один с ярко-рыжими волосами — Хосок, второй — бледный, с узкими глазами и ленивой улыбкой — Юнги. Они что-то обсуждают, но Чонгук не слушает. Он смотрит вниз. На меня. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, одна нога закинута на другую, в руке — бокал с чем-то прозрачным. Он не пьёт. Он просто держит бокал, как реквизит. На нём чёрная рубашка с закатанными до локтя рукавами — я вижу татуировки, обвивающие предплечья. Волосы падают на лоб, делая его моложе. Но пугающим он всё равно остаётся. Потому что его глаза не мигают. Они смотрят только на меня. Я не отвожу взгляд. Я танцую так, чтобы он видел. Запрокидываю голову, медленно провожу руками по бёдрам, двигаюсь в ритме — пластично, вызывающе, так, как не танцуют при альфах, если не хотят, чтобы они что-то подумали. Я хочу, чтобы он думал. Я хочу, чтобы он смотрел. Чимин замечает, куда я смотрю. Он двигается ближе, касается моего плеча, наклоняется к уху. — Ты чего творишь? — спрашивает он. — Танцую, — отвечаю я, не отводя взгляда от Чонгука. — Ты его дразнишь. — А ты против? Чимин не отвечает. Вместо этого он берёт меня за шею, притягивает к себе и целует. По-настоящему. Ярко. Страстно. В губы. Не в уголок, не шутя — а так, чтобы все увидели. Чтобы все поняли. Чтобы тот, наверху, точно заметил. Я замираю на секунду — от неожиданности, от жара, который разливается по телу. Потом отвечаю. Потому что Чимин — мой лучший друг, и если уж провоцировать, то по-крупному. Наши губы встречаются — его мягкие, чуть солёные от шампанского, мои горячие. Я чувствую его пальцы на своей шее, его дыхание, смешанное с моим. Вокруг кто-то охает, кто-то свистит. Джин, кажется, роняет бокал — я слышу звон стекла. Но мне всё равно. Чимин отстраняется первым. Его глаза блестят — от шампанского, от азарта, от чего-то ещё. — Пусть смотрит, — говорит он, облизывая губы. — Ты слишком хорош, чтобы быть чьей-то собственностью. Я смеюсь. Громко, запрокинув голову. Потом смотрю наверх. Чонгук не спустился. Он сидит на том же месте, но его пальцы сжимают бокал так, что костяшки побелели. Он смотрит. Не отрываясь. В его взгляде нет ярости — только что-то другое. Тёмное. Горячее. Хосок рядом с ним что-то говорит, толкает плечом. Чонгук не реагирует. Юнги поворачивает голову, смотрит в нашу сторону, потом на Чонгука — и улыбается той ленивой, понимающей улыбкой. Мне становится жарко. Шампанское ударяет в голову, но не настолько, чтобы потерять контроль, — просто настолько, чтобы стать смелее. Я танцую дальше. Кружусь с каким-то парнем в блестящем топе, который представляется Кёном, смеюсь над его шутками, позволяю ему обнять себя за талию — ровно на секунду. Потом отстраняюсь, беру новый бокал у проходящей мимо официантки, пью, не отрывая взгляда от ложи. Чонгук смотрит. Он не двигается. Он просто сидит и смотрит. Я подхожу к бару, заказываю ещё шампанского. Бармен — симпатичный бета — пытается флиртовать, но я отвечаю вежливо и даже не запоминаю его имени. Я чувствую взгляд на своей спине. Он не давит — он греет. Я оборачиваюсь. Чонгук всё там же. Но теперь он не просто смотрит — он ждёт. Я подхожу к Чимину, беру его за руку, но не целую — просто смотрю в глаза и улыбаюсь. Он понимает. — Иди уже, — говорит он. — Он не спустится. Он ждёт, когда ты сам позовёшь. — Я не буду звать. — Конечно, — Чимин усмехается. — Иди. Я иду к выходу на балкон — через толпу, мимо танцующих омег, мимо альф, которые расступаются передо мной, мимо Джина, который пьёт мартини и делает вид, что не следит за мной. Стеклянная дверь открывается бесшумно, и ночной воздух — холодный, свежий — обжигает лицо. Балкон большой, каменный, с коваными перилами. Отсюда виден весь Сеул — огни, бесконечные, до горизонта. Я прислоняюсь к перилам, смотрю вниз и пытаюсь выровнять дыхание. Шампанское шумит в голове, но не настолько, чтобы потерять контроль. Не получается. Потому что через минуту я слышу шаги за спиной. Тяжёлые. Уверенные. Те, которые я узнаю из тысячи. Я не оборачиваюсь. — Ты следишь за мной, Чонгук? — говорю я. — Ты слишком ярко танцуешь, чтобы не следить, — отвечает он тихо. Он останавливается рядом — не прикасается, не подходит слишком близко. Просто стоит в полуметре. Я поворачиваю голову. Он смотрит на меня. — Ты весь вечер смотрел, — говорю я. — Весь вечер, — соглашается он. — Это странно. — Я знаю. — Твои друзья заметили. — Юнги уже предложил поспорить, через сколько минут я спущусь. Хосок поставил на пятнадцать. Юнги — на час. — И кто выиграл? — Никто. Я не спустился. — Ты здесь. — Я вышел подышать. Мы молчим. Ветер шевелит мои волосы. — Зачем ты целовал Чимина? — спрашивает он. Не ревниво. Не требовательно. Просто — с любопытством. — Чтобы ты видел, — честно отвечаю я. — И что ты хотел, чтобы я увидел? — Что я не твой. Что я делаю, что хочу. С кем хочу. Чонгук кивает. Спокойно. — Я знаю. Я замираю. — Что — знаешь? — Что ты не мой. Ты ничей, Тэхён. Я никогда не думал иначе. — Ты должен был разозлиться. — Почему? — Потому что ты альфа. Потому что я целовал другого омегу. На глазах у всех. — Ты целовал Чимина, — Чонгук делает шаг ближе. Теперь нас разделяют сантиметры. — Ты не делал ничего, что оскорбляет меня. Ты просто был собой. А мне нравится, когда ты это ты. — Нравится? — я почти смеюсь. — Мы даже не знакомы, Чонгук. — Тогда давай познакомимся. По-настоящему. Не через подписки, не через случайные встречи. Просто поговорим. Как люди. Я смотрю на него. Он стоит в полумраке, подсвеченный луной и огнями города. Его лицо спокойное, открытое. — Ты странный, — говорю я. — Я знаю. — Ты должен был спуститься. Схватить меня за руку. Увести. Так делают альфы. — Я не такой. И ты не терпишь, когда тебя уводят. Ты сам решаешь, куда идти. — Ты сегодня красиво танцевал, — добавляет он. — Особенно когда целовал Чимина. — Ты хочешь, чтобы я целовал других? — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если не со мной. Я делаю шаг к нему. Он не двигается. Не тянется ко мне. Не касается. Ждёт. — Один шаг, — напоминаю я. — Ты обещал. — Я помню. — Не испорть. — Постараюсь. — Ладно, — говорю я. — Познакомимся. — Завтра. В кампусе. В библиотеке. В три. — Я приду. — Опоздаешь — уйду. — Не опоздаю. Мы возвращаемся в зал вместе — не держась за руки, не касаясь друг друга. Просто идём рядом, и этого достаточно, чтобы ползала обернулось. Я чувствую взгляды — любопытные, удивлённые, завистливые. Мне всё равно. Я ищу глазами Чимина — и замираю. Чимин висит на плече у Юнги. Буквально. Тощий, бледный альфа с ленивой улыбкой перекинул его через плечо, как мешок с картошкой, и несёт куда-то через зал. Чимин хохочет — громко, заливисто, не пытаясь вырваться. А Юнги, не сбавляя шага, шлёпает его по попе. Звонко. Нагло. При всех. — Чимин! — я делаю шаг в их сторону, внутри всё закипает. Я не знаю, что происходит, но Чимин — мой лучший друг, и если какой-то альфа... Меня останавливает рука на плече. Тёплая. Спокойная. Чонгук. — Не надо, — говорит он тихо. — Он в порядке. Слышишь? Он смеётся. Я смотрю на Чимина — он действительно смеётся. Обхватил Юнги за шею, болтает ногами и хохочет так, что слышно даже через музыку. — Это Юнги, — Чонгук не убирает руку. — Он не обидит твоего друга. Они знакомы. И Юнги... он хороший. Я перевожу взгляд с Чимина на Чонгука. В его глазах — не ложь. Не оправдание. Просто факт. — Ты уверен? — спрашиваю я. Голос всё ещё напряжён. — Уверен, — он кивает. — Чимин в надёжных руках. Обещаю. Я смотрю на Юнги — он что-то шепчет Чимину на ухо, и тот смеётся ещё громче, прячет лицо у него на шее. И я вижу, как Юнги улыбается. Мягко. Почти нежно. — Ладно, — выдыхаю я. — Но если он... — Если он сделает что-то не так, — Чонгук перебивает меня, — я сам разберусь. Честно. Я киваю. Не знаю, почему я верю ему. Но верю. Чонгук убирает руку с моего плеча. Делает шаг назад. — Спокойной ночи, Тэхён. — Ещё не ночь. — Скоро будет. Он уходит — туда, наверх, к Хосоку и невыпитому виски. Я смотрю ему вслед. Чимин уже скрылся с Юнги в коридоре, и оттуда доносится его звонкий смех. Джин подходит ко мне, поправляя волосы. — Этот Чонгук, — говорит он, — кажется, совсем не страшный. — Он не страшный, — отвечаю я. — Он странный. — И ты улыбаешься. — Не улыбаюсь. — Улыбаешься, — Джин вздыхает. — Ты пропал, Тэ. — Не пропал. — Угу. Пойдём, я закажу тебе воды. Ты слишком много пил. Я иду за Джином, но всё равно оглядываюсь наверх. Чонгук сидит на диване, смотрит на меня и слегка поднимает бокал. Молча. Без слов. Просто — «я здесь». Я отворачиваюсь первым. Но внутри — тепло. И странное, пугающее чувство, что завтрашняя встреча в библиотеке изменит всё.

***

Солнце бьёт в панорамные окна моей спальни так настойчиво, будто я сам попросил его разбудить меня пораньше. Я лежу на спине, смотрю в белый потолок и прокручиваю в голове вчерашний вечер. Поцелуй с Чимином. Взгляд Чонгука с верхней ложи. Балкон. Его слова: «Я хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если не со мной». Библиотека. Сегодня в три. Телефон вибрирует на тумбочке — входящий видеозвонок от Чимина. Я принимаю, и на экране появляется его заспанное, но довольное лицо. Он сидит в своей комнате — на заднем плане я замечаю скомканное одеяло и пустую кружку на подоконнике. — Ты уже встал? — спрашивает он, зевая. — А я только открыл глаза. — А я и не ложился почти, — вру я. — Думал. — О нём? — О вас, — я прищуриваюсь. — Ты и Юнги. Что это было? Чимин отводит взгляд, и я вижу, как его щёки розовеют. Это случается редко — Чимин умеет держать лицо. Значит, вчера случилось что-то, о чём он не хочет говорить. — Ничего, — пожимает он плечами. — Просто танцевали. Потом он предложил прогуляться. — Он нёс тебя на плече, Чимин. И шлёпнул по попе. При всех. — Ну и что? — Чимин поднимает подбородок, но уши у него красные. — Весело было. Он смешной. — Он альфа. — Я заметил. — Ты его знаешь? — Раньше нет. А теперь... — Чимин замолкает, потом быстро добавляет: — Он нормальный. Не страшный. И вообще, не отвлекайся. Ты у нас сегодня в библиотеку идёшь. С Чонгуком. Он переводит тему так ловко, что я даже не успеваю возразить. И всё же я запоминаю: Чимин покраснел. Чимин, который никогда не краснеет. Чимин, который целовал меня вчера на глазах у всех, а сейчас не может говорить о каком-то альфе с рыжими волосами. — Ладно, — говорю я. — Не хочешь — не рассказывай. Но если он обидит тебя... — Не обидит, — Чимин улыбается — мягко, почти нежно. — Юнги — хороший. Чонгук мне говорил. Я замираю. Чонгук говорил Чимину про Юнги? Они что, обсуждали это? Когда? — Вы с ним переписываетесь? — спрашиваю я. — Мы подписаны друг на друга, — Чимин пожимает плечами. — Он прислал сообщение. Спросил, как я. Вежливый. Не то что некоторые. Я не знаю, что сказать. Чонгук написал Чимину. Спросил, как он. Вежливый. Мой Чонгук? Тот самый, который сломал челюсть альфе с экономического? Тот, кого боятся в коридорах? — Не смотри так, — Чимин вздыхает. — Люди сложнее, чем кажутся. Ты сам это знаешь лучше всех. Он прав. Чёрт возьми, он прав. — Ладно, — говорю я. — Я собираюсь. В три у меня библиотека. — Удачи, — Чимин улыбается. — Будь собой. Это у тебя лучше всего получается. Звонок прерывается. Я смотрю в потолок и думаю. Юнги. Чимин. Чонгук. Библиотека. В три. Я чувствую, как внутри всё сжимается — от волнения, от страха, от странного, тёплого чувства, которое я не могу назвать. Чон Чонгук не такой, как все. Он не требует, не давит, не присваивает. Он сказал: «Я хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если не со мной». И он написал Чимину — спросил, как тот. Потому что я переживал. Потому что он знал, что я буду волноваться за друга. Он думает обо мне. Даже когда меня нет рядом. Я закрываю глаза на секунду, потом встаю с кровати и иду в душ. Сегодня в три. В библиотеке. Я не опоздаю.

***

Библиотека Хансоля в три часа дня — место мёртвое. Утром здесь толпы студентов, которые готовятся к семинарам, днём — тихий час, когда даже альфы не рискуют нарушать тишину, потому что библиотекарь на первом этаже похожа на дракона в очках. Я захожу в зал вип-зоны, и мои кроссовки бесшумно ступают по мягкому серому ковру. Чонгук уже там. Он сидит в том же углу, где мы впервые столкнулись неделю назад. Тогда он нависал надо мной и требовал, чтобы я ушёл. Сейчас он просто сидит и ждёт. Я замечаю, что он выбрал место у окна — за стеклом виднеются кроны старых деревьев, уже тронутые жёлтым, и кусочек серого осеннего неба. На столе перед ним — две чашки кофе. Одна чёрная, в высокой белой чашке. Вторая ниже, с молоком и, кажется, карамелью. Он сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на меня — спокойно, без напряжения, но я вижу, как его пальцы лежат на столе чуть напряжённее, чем нужно. На нём серая футболка и чёрная толстовка, расстёгнутая, рукава закатаны до локтя — татуировки видны на предплечьях. Волосы падают на лоб, и он не убирает их сегодня. Так он выглядит моложе. Почти беззащитным. Я сажусь напротив и смотрю на чашки. — Ты рано, — говорю я. Без приветствия. Мы не настолько знакомы, чтобы здороваться. Чонгук слегка пожимает плечами. Его голос спокойный, низкий: — Я не опаздываю. Ты пришёл вовремя. — Это не ответ, — парирую я, беру чашку с кофе и делаю глоток. Сладкий. С карамелью. Идеально. — Я хотел убедиться, что ты не уйдёшь до того, как я приду, — отвечает он. — Поэтому пришёл раньше. Я поднимаю бровь, отставляя чашку. — Откуда ты знаешь, что я пью кофе с карамелью? Следил за мной в кофейне? Составил досье? Чонгук не отводит взгляд. — Ты сам выложил сторис в Инстаграме. Кофе с карамельным сиропом и рисунком в виде сердечка. Три недели назад. Я замираю с чашкой в руке. Он помнит. Он помнит мою сторис, которую я выложил три недели назад. Это не случайность. Это не везение. Он запомнил. Потому что смотрел. Потому что ему было важно. — Ты пугаешь меня, Чонгук, — говорю я, но в голосе нет страха. Только удивление. И что-то тёплое, что я пытаюсь скрыть за колкостью. Он почти улыбается. Почти. — Я знаю. Но ты здесь. — Потому что обещал. — Потому что тебе интересно, — поправляет он. Я не спорю. Потому что он прав. Потому что если бы мне не было интересно, я бы не пришёл. Я бы послал его в первый же день, когда он подписался на меня в Инстаграме. Я бы заблокировал его, когда он написал. Но я не сделал ни того, ни другого. Я ставлю чашку на стол и скрещиваю руки на груди, откидываясь на спинку стула. — Ладно. Ты хотел познакомиться. Давай. Расскажи о себе. Семья, характер, планы на будущее. Всё как на собеседовании. Чонгук выдерживает паузу. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом — я чувствую, как он пробегается по моему лицу, по губам, по тому, как я держу руки. — Семья, — начинает он. — Отец — владелец сети частных клиник. Мать — адвокат по семейным делам. У нас дом в Ханнам-доне, недалеко от твоего, наверное. Я единственный ребёнок. Родители хотели, чтобы я стал врачом, но я выбрал бизнес-факультет. Они не поняли, но приняли. Я киваю, не перебивая. Значит, он тоже из богатой семьи. Не уступает моей. Может, даже богаче. Это объясняет его уверенность — когда с детства знаешь, что мир у твоих ног, по-другому не получается. — Характер, — продолжает он. — Я замкнутый. Не люблю шумные компании. Друзей мало — Юнги и Хосок, это всё. Меня боятся, потому что я молчу и редко улыбаюсь. Но я не злой. Просто... не умею показывать эмоции так, как все. Я смотрю на него внимательнее. В его словах нет жалости к себе. Просто факты. — Планы на будущее, — он смотрит мне в глаза, и в его взгляде появляется что-то новое. То, что я не могу прочитать. — Закончить университет, открыть своё дело. Найти человека, рядом с которым можно молчать и чувствовать себя живым. Он не отводит взгляд. И я понимаю, что «человек» — это не абстракция. Он имеет в виду что-то конкретное. Может, меня. Может, нет. Но от его взгляда становится жарко. Я отворачиваюсь первым. Смотрю в окно, на жёлтые листья. — А ты? — спрашивает он. — Семья, характер, планы. — Семья в достатке и холодная, — я пожимаю плечами, стараясь говорить легкомысленно, но получается не очень. — Отец — владелец сети отелей, мать — светская львица. У меня есть всё, кроме внимания. Характер — колкий, дерзкий, не терплю, когда на меня давят. У меня острый язык, и я умею им пользоваться, как ты уже заметил. Планы — закончить университет, сбежать из родительского дома, открыть что-то своё. И чтобы никто не говорил мне, как жить. — Ты уже сбежал, — замечает Чонгук. Я усмехаюсь. — Из дома — да. Из их головы — нет. Моя мать до сих пор звонит каждый день и спрашивает, не передумал ли я становиться юристом. А отец присылает статьи про удачные браки с альфами из «хороших семей». Чонгук молчит. Его лицо становится серьёзным. — Тяжело, — говорит он. Это не вопрос. — Привык, — пожимаю я плечами. Мы молчим. Тишина не давит — она кажется уютной. Я слышу, как за окном шумит ветер, как где-то далеко хлопает дверь. Чонгук смотрит на свои руки — на татуировки, на кольца. Я смотрю на него. — Почему я? — спрашиваю я. Прямо. Без намёков. — Почему из всех омег в Хансоле ты выбрал меня? Того, кто пахнет неправильно. Того, кто целует своих друзей на глазах у всех. Того, кто говорит альфам в лицо всё, что думает. Чонгук медленно поднимает голову. Его глаза — тёмные, почти чёрные — встречаются с моими. — Ты пахнешь вкусно, — говорит он тихо. — Что? — я не верю своим ушам. — Твой запах, — он делает паузу, словно подбирает слова. — Я не знаю, как это объяснить. Блокаторы не дают мне понять, что именно я чувствую. Но сквозь них что-то прорывается. И это что-то — самое вкусное, что я когда-либо чувствовал. Я смотрю на него, не моргая. Мои щёки начинают гореть — я знаю это противное тепло, которое появляется, когда он говорит такие вещи. Я пытаюсь взять себя в руки, но получается плохо. — Ты не знаешь, как я пахну, — говорю я. — Ты сам сказал. — Я знаю, что это что-то горькое, тёплое, тяжёлое, — он пожимает плечами, и этот жест — такой обычный, такой человеческий — делает его вдруг не пугающим, а почти уязвимым. — Как кофе. Как дым. Как вещи, от которых не хочется отворачиваться. Как что-то, что хочется вдыхать снова и снова. У меня перехватывает дыхание. Он описывает нигрони. Мой запах. Тот, который все альфы называют «неправильным». Тот, от которого они морщатся и отворачиваются. А он говорит «самое вкусное». «Хочется вдыхать снова и снова». — Ты странный, — шепчу я. — Я знаю, — уголки его губ чуть приподнимаются. — У тебя тоже есть запах, — я прищуриваюсь, пытаясь взять инициативу в свои руки. — Я иногда чувствую. Что-то сладкое. Сквозь блокаторы. Это тоже неправильно. Альфы не пахнут сладким. Чонгук молчит. Его лицо не меняется, но я вижу, как его пальцы на столе слегка сжимаются. — Неправильный омега и неправильный альфа, — говорит он наконец. — Может, поэтому нас тянет друг к другу. — Я не сказал, что меня тянет, — огрызаюсь я, но голос звучит неубедительно даже для меня самого. — Ты здесь, — напоминает он. — Это ничего не значит. — Значит, — он почти улыбается. Настоящей улыбкой — не насмешливой, не горькой, а той, от которой у меня внутри всё переворачивается. Я смотрю в окно. Жёлтые листья падают. Ветер гонит их по асфальту. Я думаю о том, что сказал Чонгук. О запахе. О том, что ему нравится то, от чего другие бегут. — Что ты хочешь от меня, Чонгук? — спрашиваю я, не глядя на него. — Кофе, — отвечает он. — Я хочу выпить с тобой кофе. Не в библиотеке. В нормальном месте. Завтра. В четыре. Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит спокойно, но я вижу напряжение в его плечах. Он ждёт. — Ты настойчивый, — говорю я. — Я не сказал «да». — Ты ещё не сказал «нет», — парирует он. — Скажу, — бросаю я, но в моём голосе нет уверенности. — Не скажешь, — Чонгук спокоен. — Потому что тебе тоже интересно. Я смотрю на него долго. Он не отводит взгляд. Я чувствую, как мои щёки горят, как пульс стучит в висках. Внутри всё кричит: «Скажи нет, встань и уйди, не давай ему шанса». Но я не могу. — Четыре, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Завтра. Не опаздывай. — А если опоздаю? — спрашивает Чонгук. — Уйду, — отвечаю я с вызовом. — Не уйдёшь, — его голос тихий, почти нежный. — Проверь, — бросаю я, поднимаясь из-за стола. Чонгук тоже встаёт. Забирает свои пустую чашку, потом тянется к моей. — Завтра в четыре, — говорит он. — Я пришлю адрес. — Не пиши в Инстаграме, — я достаю телефон и диктую номер. Он запоминает с первого раза — я вижу по тому, как его пальцы замирают на экране. — Я напишу, — говорит он. Мы стоим друг напротив друга. Между нами — стол и пустые чашки. Я чувствую тепло его тела даже на расстоянии. — Спокойной ночи, Тэхён, — говорит он. — День только закончился, — отвечаю я. — Скоро вечер, — он почти улыбается. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Не оборачиваюсь. Но чувствую его взгляд на своей спине — тяжёлый, тёплый, как одеяло, которым укрывают в холодную ночь. Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Выдыхаю. Кофе. Завтра. В четыре. Я не опоздаю. Хотя обещал уйти, если опоздает он. Но он не опоздает. Он придёт раньше. Как сегодня. Я знаю это. И это пугает меня больше всего. Потому что Чон Чонгук — альфа, который помнит мою сторис трёхнедельной давности, который говорит, что мой запах «вкусный», когда все называют его неправильным, — он уже часть моей жизни. А я даже не заметил, когда это случилось. Я иду к выходу из библиотеки, и на губах у меня — улыбка. Я не прячу её. Здесь никто не видит. Завтра в четыре. Я буду там.

***

Я поднимаюсь к себе, скидываю пальто на кресло, кроссовки — к стене. Иду в душ, стоять под горячей водой двадцать минут, закрыв глаза, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое «ты пахнешь вкусно». Потом падаю на кровать — влажные волосы оставляют тёмные следы на серой наволочке. Смотрю в потолок. Телефон в руке. Чонгук прислал адрес кофейни. Через час после нашей встречи. Коротко: «Завтра. 16:00. Здесь». Без смайлов, без лишних слов. Я не ответил. Не потому что не хочу — потому что если я начну писать, я не смогу остановиться. А я не могу позволить себе хотеть отвечать ему. Не могу. Но мысли не слушаются. «Ты пахнешь вкусно». Никто никогда так не говорил. Альфы морщатся. Омеги делают вид, что ничего не чувствуют. Моя мать плакала, когда узнала, что мой запах «не соответствует стандарту». Мой отец нанял лучших специалистов, чтобы «исправить» меня. Они пытались изменить мой запах гормонами, диетами, блокаторами нового поколения. Ничего не помогло. Врачи разводили руками: «Иногда так бывает. Омега с альфа-запахом. Редко, но бывает». «Неправильный омега», — сказал один из них. Мне было пятнадцать. Я запомнил это на всю жизнь. И вот приходит Чон Чонгук — альфа, которого все боятся, — и говорит: «вкусно». Я переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку. Мыслей слишком много. Они лезут в голову, как тараканы, которых не вытравить. Почему он чувствует? Блокаторы у всех альф одинаковые — сильные, дорогие, они блокируют обоняние на девяносто девять процентов. Один процент остаётся — на случай пожара, газа, опасности. Но запах омеги — это не опасность. Это феромоны. Их нельзя пробить. Их не должно быть. Почему он сказал «вкусно»? Почему не «странно», не «тяжело», не «необычно»? Почему я не могу выбросить это из головы? Я сажусь на кровати. Беру ноутбук с тумбочки — серебристый MacBook, который отец подарил на день рождения с напутствием «учись управлять бизнесом, а не сидеть в соцсетях». Открываю браузер. Пальцы застывают над клавиатурой. Что я ищу? Я сам не знаю. «запах омеги альфа блокаторы» — ввожу первое, что приходит в голову. Поисковик выдаёт стандартные статьи — блокаторы, как они работают, почему альфы их принимают, что будет, если не принять. Ничего нового. Я это знаю. «почему альфа чувствует запах омеги через блокаторы» Результатов почти нет. Один старый форум, на который я заходить не хочу — там сидят любители теорий заговора и омеги, которые убеждены, что их альфы «особенные». Я закрываю вкладку. «альфа чувствует запах только истинной омеги» Я замираю. Рука застывает над мышкой. Сердце пропускает удар. Я не знаю, почему я ввёл эти слова. Они пришли сами. Как будто где-то в глубине сознания уже был ответ, и мне оставалось только сформулировать вопрос. Я нажимаю «Enter». Результатов много. Слишком много. Первая ссылка — статья из медицинского журнала: «Феномен истинных пар в омегаверсе: миф или реальность?» Я открываю её. Читаю быстро, впиваясь глазами в строки, сердце колотится где-то в горле. «Истинные пары — это редкий феномен, при котором альфа и омега обладают абсолютной совместимостью на феромональном уровне. Такие пары чувствуют запах друг друга даже через самые сильные блокаторы. Их тела синхронизируются — пульс, дыхание, даже циклы течки у омеги подстраиваются под альфу. Истинные пары не могут быть счастливы с другими партнёрами — связь слишком сильна». Я перечитываю абзац. Ещё раз. Ещё. «Истинные пары чувствуют запах друг друга даже через самые сильные блокаторы». Чонгук сказал: «Сквозь блокаторы что-то прорывается». Я сказал: «Я иногда чувствую что-то сладкое». Оба чувствуют. Оба. Я открываю следующую статью. Потом ещё одну. Потом форум, где омеги обсуждают своих истинных альф — как они поняли, что это он, как почувствовали, как сопротивлялись, но не смогли. «Его запах был самым вкусным, что я когда-либо нюхал», — пишет одна омега. «Другие альфы казались серыми, безвкусными. А его — как глоток свежего воздуха после недели в духоте». «Ты пахнешь вкусно», — сказал Чонгук. Я закрываю ноутбук. Дрожащими руками. Сажусь в темноте. Смотрю на огни Сеула за окном — тысячи маленьких жёлтых точек, которые мерцают, не гаснут. Истинные пары. Мы — истинные? Я не знаю. Не могу знать. Мы даже не знакомы, как следует. Одна встреча в библиотеке, вторая — в галерее, третья — на вечеринке, четвёртая — снова в библиотеке. Четыре встречи. Неделя. Этого слишком мало, чтобы называть его «истинным». Но почему тогда моё сердце колотится, когда я думаю о нём? Почему мои щёки горят, когда он смотрит на меня? Почему я не могу выбросить его слова из головы? Почему я сейчас ищу в интернете про истинных пар, хотя ещё утром считал это сказками для романтичных омег? Я падаю на подушку, закрываю глаза. Завтра кофе. В шестнадцать ноль-ноль. Я приду. И я спрошу его. Не прямо. Не в лоб. Я не могу показать, что он меня задел. Но я узнаю. Я узнаю, что он знает про истинных. Я узнаю, чувствует ли он то же, что и я. А если нет? Если я один это чувствую? Если я — сумасшедший, который придумал себе сказку? Тогда я просто выпью кофе и уйду. И сделаю вид, что ничего не было. Но если он чувствует... Я не додумываю эту мысль. Она слишком большая. Слишком страшная. Слишком — правильная. Телефон пиликает — сообщение. Чонгук: «Ты спишь?» Я смотрю на экран. Пальцы застывают. Я мог бы ответить: «Нет, я сижу в интернете и читаю про истинных пар, потому что схожу с ума от тебя». Но вместо этого я пишу: «Да. Сплю. Не пиши». Чонгук: «Ты ответил. Значит, не спишь». Чонгук: «Спокойной ночи, Тэхён». Я смотрю на экран, кусаю губу. Внутри — буря. Он не знает, что я только что прочитал. Он не знает, что я сижу в темноте и дрожу. Он не знает, что я, кажется, понял что-то важное. Или мне только кажется. Тэхён_taetae: «Спокойной ночи». Я откладываю телефон. Закрываю глаза. Завтра в четыре. Я узнаю правду. Или сойду с ума.