пжлст

Комната тонет в полумраке. Свет от уличных фонарей пробивается сквозь жалюзи, рисуя на потолке неровные полосы — золотистые, дрожащие, живые. Я лежу на спине, раскинув руки, и смотрю в этот потолок, но вижу не его. Я вижу другое. Чёрную рубашку с закатанными рукавами. Татуировки, обвивающие предплечья, как змеи. Тёмные волосы, падающие на лоб. Глаза, которые смотрят только на меня. Чонгук. Он в моей голове уже несколько часов. Он въелся под кожу, растворился в крови, пульсирует в висках. Я закрываю глаза — и он здесь, рядом, я чувствую его дыхание на своей шее. Открываю — и он исчезает, оставляя после себя пустоту, которую ничем не заполнить. Почему он не выходит? Я переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку. Простыня холодная, гладкая, пахнет лавандой — кондиционер, которым пользуется прислуга. Но мне нужен другой запах. Тот, который я чувствовал на балконе. Сладкий. Густой. Тёплый. Его запах, который пробивается сквозь блокаторы, как солнечный свет сквозь плотные шторы. Я вдыхаю подушку — пусто. Только лаванда. Только холод. — Чёрт, — шепчу я в темноту. Тело становится тяжёлым. Горячим. Каждая клетка горит, требуя чего-то, чему я не хочу давать имя. Мой пульс отдаётся в горле, в запястьях, внизу живота — там, где напряжение сворачивается в тугой, упругий комок. Я переворачиваюсь на спину. Дышу часто, прерывисто, как после долгой пробежки. Смотрю на свои руки — они лежат на простыне, бледные, тонкие, с голубыми нитями вен на запястьях. Я представляю его руки на своих. Широкие ладони, длинные пальцы с кольцами. Что, если он проведёт ими по моим рёбрам? Что, если коснётся живота? Что, если... Нет. Я сжимаю пальцы в кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Острая боль отрезвляет на секунду. Только на секунду. Потом жар возвращается — сильнее, глубже, невыносимее.Я закрываю глаза, и передо мной — он. Чонгук сидит на краю моей кровати. Его лицо в полумраке — скулы, челюсть, губы, которые я хочу попробовать на вкус. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде нет ничего альфачьего — только тихая, тёмная нежность. — Ты пахнешь вкусно, — говорит он. Голос низкий, как далёкий гром. Я тянусь к нему. В реальности моя рука ложится на живот — сквозь тонкую ткань футболки я чувствую, как напряжены мышцы. Медленно веду ладонью вверх, к груди. Сердце колотится под пальцами — бум-бум-бум, как предупреждение. Или как обещание. — Ты пахнешь вкусно, — повторяет он в моей голове. Я провожу пальцами по ключицам — вжимаю, слегка, так, что остаются розовые следы. Хочу, чтобы это были его пальцы. Хочу, чтобы он касался меня так, как я сейчас касаюсь себя. Медленно. Чувственно. С какой-то болезненной нежностью. Я спускаю руку ниже. Футболка задирается, открывая живот — бледный, с тонкой полоской тёмных волос ниже пупка. Лунный свет падает на кожу, делая её почти прозрачной. Я провожу ладонью по животу, и каждое прикосновение отдаётся мурашками. — Что ты со мной делаешь? — шепчу я. Ответа нет. Только он. В моей голове. Я расстёгиваю пуговицу на пижамных штанах. Медленно. Почти нехотя — будто сопротивляюсь до последнего. Но я давно уже не сопротивляюсь. Я проиграл эту битву в тот момент, когда он сказал «пожалуйста» в галерее. В тот момент, когда он посмотрел на меня с верхней ложи. В тот момент, когда я впервые увидел его в библиотеке. Моя рука скользит ниже. Я касаюсь себя — и выдыхаю. Громко, со стоном, который я не могу сдержать. Тело выгибается навстречу собственной ладони, будто просит ещё. Ещё. Ещё. Я закрываю глаза, и передо мной — он. Чонгук. Его губы на моей шее — я чувствую их, тёплые, влажные, оставляющие след. Его руки на моих бёдрах — сильные, уверенные, сжимающие кожу так, что останутся синяки. Его голос — «Тэхён, ты такой...» — и он не договаривает, потому что я целую его, чтобы не слышать слов. В реальности мои пальцы двигаются быстрее. Язык прикушен, дыхание сбитое, пот на лбу. Я представляю, что это он касается меня. Что это его пальцы сжимаются в такт моим движениям. Что это он шепчет моё имя — «Тэхён, Тэхён, Тэхён» — как молитву, как проклятие, как единственное слово, которое имеет значение. Я близко. Я чувствую это по тому, как напрягаются мышцы, как темнеет перед глазами, как мир сужается до одной точки — до его лица, его губ, его рук. — Чонгук, — шепчу я. В первый раз. Вслух. И кончаю. Тихо, но глубоко — так, что тело выгибается на постели, пальцы впиваются в простыню, а где-то внутри взрывается что-то горячее, яркое, ослепительное. Я закрываю рот ладонью, чтобы не закричать, но стон всё равно вырывается — приглушённый, хриплый, почти жалобный. Я лежу неподвижно. Дышу. Смотрю в потолок. В комнате пахнет мной — нигрони, тяжёлый, горьковатый, как всегда после таких моментов. Тело расслаблено, руки лежат на простыне, пальцы всё ещё подрагивают. — Что ты со мной делаешь? — повторяю я в пустоту. В голове — его лицо. Его глаза. Его голос. Я не хочу, чтобы он уходил. Но он и не уходит. Он всегда здесь — с того самого дня в библиотеке. Я встаю, иду в душ. Стою под холодной водой, пока кожа не покрывается мурашками. Смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале — русые волосы, мокрые, прилипли ко лбу, щёки розовые, глаза блестят. Выгляжу как человек, который только что был на грани. И сорвался. Так и есть. Я вытираюсь, заворачиваюсь в халат, падаю на кровать. Телефон в руке. Сообщений нет. Он не пишет. Он ждёт. Как всегда. Я мог бы написать сам. «Привет», «не спишь?», «ты снился мне». Обычные слова, которые пишут обычные люди. Но я не обычный. Я — тот, кто только что шептал его имя в пустоту, кончая на собственную руку. — Господи, — шепчу я и закрываю лицо ладонями. Стыдно. До красноты в ушах. До тяжести в груди. До того, что хочется раствориться в матрасе и никогда не вылезать. Но внутри — всё равно тепло. И странное, пугающее предвкушение. Завтра кофе. В четыре. Я приду. И буду делать вид, что ничего не случилось. Вру. Но он не узнает. Никогда.

***

Такси останавливается у знакомой улочки в районе Самчхон-дон. Те же старые кирпичные дома, тот же плющ, горящий красным и жёлтым, та же тихая дверь без вывески. Сегодня холоднее, чем вчера — ветер пронизывает пальто даже сквозь шарф, и я жалею, что не надел шапку. Я захожу внутрь, заказываю два кофе — чёрный для него, с карамелью для себя, — сажусь за столик у окна. Тот самый, где мы сидели вчера. Жду. Сначала я спокоен — он не опаздывает, он приходит раньше. Я помню его слова: «Я хотел убедиться, что ты не уйдёшь». Значит, скоро появится. Может, застрял в пробке. Может, ищет парковку. Проходит минута. Пять. Десять. Кофе остывает. Чёрный — для него — покрывается плёнкой, тёмной и гладкой, как поверхность старого пруда. Я отодвигаю его в сторону, чтобы не видеть. Джаз в кофейне сегодня звучит не так, как вчера, — саксофон кажется назойливым, каждое «ду-ду-ду» лезет под кожу, и я начинаю ненавидеть эту мелодию, хотя вчера она казалась красивой. Пишу ему в сообщениях: Тэхён_taetae: Ты где? Сообщение прочитано. Через минуту. Через две. Ответа нет. Я смотрю на экран, на серые галочки, которые загорелись и застыли. Он видел. Он просто не отвечает. Я жду ещё десять минут. Смотрю на дверь, на окно, на телефон. Ничего. Пустота. В груди разрастается что-то тяжёлое — не злость, не обида, а какая-то глупая, детская надежда, которая умирает с каждой секундой. Тэхён_taetae: Если ты не придёшь, я уйду. Прочитано. Тишина. Я сжимаю телефон в руке так, что костяшки белеют. В голове — его голос: «Завтра в четыре. Я приду». Пришёл. Куда? Я сижу здесь уже полчаса, как дурак, и пью холодный кофе, который заказал для него. Для того, кто даже не соизволил написать «извини, не могу». Я пишу в третий раз: Тэхён_taetae: Ты обещал. Один шаг. Помнишь? Прочитано. Молчание. И тут я понимаю, что он не придёт. Не сегодня. Может, никогда. Я не знаю, что случилось — может, передумал, может, испугался, может, просто забыл. Но факт остаётся фактом: я сижу один в пустой кофейне, передо мной два стакана остывшего кофе, а его нет. Я допиваю свой — горький, холодный, противный — и встаю. Надеваю пальто, завязываю шарф, выхожу на улицу, даже не оглядываясь. Внутри — пустота. Как будто выключили свет. Как будто меня не было здесь сорок минут назад. Как будто я не ждал. Сажусь в такси, называю адрес дома. Смотрю в окно на серый Сеул — люди идут по своим делам, кто-то смеётся, кто-то говорит по телефону, кто-то держится за руки и не боится быть счастливым. А во мне — холод. Не снаружи — внутри. Я прокручиваю в голове вчерашний вечер: его улыбку, его «ты будешь моим кофе?», его тёплые глаза. И сегодняшнее молчание. Где тот Чонгук, который запоминал мою сторис трёхнедельной давности? Который пришёл в библиотеку раньше меня? Который сказал «я хочу, чтобы ты был счастлив, даже если не со мной»? Куда он делся? Дом встречает меня светом — в гостиной горит люстра, на столе ужин, пахнет чем-то мясным, тушёным, с травами. Отец сидит в кресле с газетой (он до сих пор читает бумажные газеты, говорит, что так «думается лучше»), мать расставляет тарелки. Оба дома. Вместе. Редкость. Я снимаю пальто, вешаю на вешалку, кроссовки бросаю у порога — мать потом поругается, но мне плевать. — Ты рано, — замечает мать, не оборачиваясь. — Мы думали, ты с друзьями. — Отменилось, — говорю я коротко, проходя в гостиную. — С кем ты был? — голос отца строгий, как всегда, но я слышу в нём что-то похожее на беспокойство. Или мне кажется. — С тем альфой, о котором ты ничего не рассказываешь? — Ты не рассказывал про альфу? — мать наконец поворачивается, и её глаза — острые, внимательные — впиваются в моё лицо. — Тэхён, я твоя мать. Я должна знать, с кем мой сын... — Ни с кем, — перебиваю я, и в моём голосе проскальзывает что-то колючее, злое. — Я ни с кем. Он не пришёл. Всё. Тема закрыта. — Не смей так разговаривать с матерью, — отец откладывает газету. — Она переживает. Мы оба переживаем. Ты в последнее время сам не свой. То улыбаешься в телефон, то ходишь как в воду опущенный. — Учёба, — пожимаю плечами. — Сложная сессия. — Врешь, — мать подходит ближе, кладёт ладонь на мою щёку. Её пальцы холодные. — Ты всегда так врешь — не смотришь в глаза и трогаешь шарф. Я отстраняюсь. Не хочу, чтобы она видела, как у меня дрожат губы. — Я пойду к себе, — говорю я. — Готовиться к парам. — Ты не ел, — напоминает мать. — Не хочу. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, слышу, как они перешёптываются внизу. Мать: «Что с ним?», отец: «Оставь, сам разберётся». Они всегда так. Сначала лезут с вопросами, потом отступают, потому что не знают, как быть с сыном, который не умеет быть открытым. Я не умею. И никогда не научусь. Потому что каждый раз, когда я открывался, меня били. Не кулаками — словами. «Твой запах неправильный», «ты никогда не найдёшь пару», «омеги должны быть мягче». Даже они — мои родители — смотрели на меня с жалостью, когда врач сказал про нигрони. Я захожу в свою комнату, закрываю дверь на замок. Смотрю на телефон — сообщений нет. Он не написал. Даже «извини». Даже «передумал». Ничего. Я кидаю телефон на кровать, он отскакивает от подушки и падает на пол. Мне плевать. Экран не разбился — и ладно. Достаю ноутбук, открываю лекции по статистике. Завтра семинар, нужно подготовить анализ данных. Я смотрю на цифры, но не вижу их. Перед глазами — его лицо. Его улыбка. Его «ты будешь моим кофе?». И пустота. Чёрная, холодная пустота, которая осталась от сегодняшнего ожидания.

***

Я закрываю ноутбук через час, поняв, что не запомнил ни одной цифры. Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Беру телефон — сообщений нет. Он даже не прочитал мои последние слова. Или прочитал и забыл. Не знаю. Я открываю его профиль в Инстаграме — никаких новых фото. Подписки не изменились. Он просто... исчез. Как будто его не было. Как будто вчерашний кофе, его улыбка, его «до завтра» — это был сон. Я закрываю приложение. Откладываю телефон. Смотрю в окно на огни Сеула — они горят, как всегда, равнодушные, далёкие. — Где ты, Чонгук? — шепчу я в пустоту. Тишина. Только ветер за окном и моё сердце, которое никак не успокоится. Почти двенадцать ночи. Я лежу на кровати в серых спортивных штанах и растянутой футболке, волосы мокрые после душа, на носу — очки, потому что линзы уже вынул. Смотрю в потолок и уже в сотый раз прокручиваю в голове сегодняшний день. Кофейня. Два остывших кофе. Тишина в телефоне. «Прочитано». И ничего. Ни слова. Ни «извини», ни «я занят», ни «отвали». Просто ничего. Телефон в руке вибрирует, и я чуть не роняю его на лицо. Чонгук_97. Сообщение. Одно слово: «Выходи». Я смотрю на экран, на это короткое, властное «Выходи», и внутри всё закипает. Злость? Обида? Облегчение, что он не исчез? Не знаю. Всё сразу. Тэхён_taetae: Ты где? Чонгук_97: Я возле твоего дома. Выходи, пожалуйста. «Пожалуйста». Опять это слово. Тот самый якорь, который тянет меня из дома в любое время суток. Я срываюсь с кровати, натягиваю первое попавшееся худи — чёрное, с капюшоном, — сую ноги в кроссовки, даже носки надевать не успеваю. На цыпочках — через холл, мимо родительской спальни, где уже давно выключен свет. Выхожу на улицу — холодно, ветер обжигает щёки, на небе ни одной звезды, только тучи и далёкие отсветы города. Он стоит у чёрного «Порше Панамера Турбо» — я не разбираюсь в машинах, но эту узнаю: низкая, широкая, с хищными фарами, как зверь, притаившийся перед прыжком. Чонгук сам в спортивках — серые штаны, чёрная толстовка, капюшон наброшен, волосы торчат в разные стороны, под глазами круги. Он выглядит разбитым. Не альфой, который сломал челюсть за одно слово, а просто уставшим парнем, который не спал всю ночь. — Ты охренел? — говорю я вместо приветствия. Голос злой, колючий, но внутри — больно. За него. — Ты меня продинамил на четыре часа, не отвечал на сообщения, а теперь стоишь под моим домом в двенадцать ночи и говоришь «выходи»? Ты кто вообще такой? — Садись в машину, — его голос низкий, без привычной мягкости. Усталый. — Пожалуйста. — Не говори «пожалуйста». Это слово больше не работает. — Тэхён, — он поднимает голову, и я вижу его глаза. Красные. Не плакал, но на грани. — Пожалуйста. Просто сядь в машину. Я всё объясню. Я смотрю на него несколько секунд. Потом открываю дверь и падаю на пассажирское сиденье. Внутри пахнет кожей и его запахом — тем самым, сладким, который пробивается даже через блокаторы. Клубника. Лёгкая, тёплая, почти незаметная. Я сажусь, закрываю дверь, и Чонгук нажимает на газ. — Куда мы едем? — На заправку, — отвечает он, не глядя на меня. — На заправку? Ты вытащил меня из дома в двенадцать ночи, чтобы поехать на заправку? — Кофе, — он пожимает плечами, и этот жест — такой усталый, такой небрежный — заставляет меня замолчать. — Я хочу кофе. И поговорить. — Ты мог купить кофе в городе. — Я хочу на заправку, — упрямо повторяет он. Я откидываюсь на сиденье, смотрю в окно. Огни Сеула проносятся мимо, жёлтые и белые, как в старом кино. Мы едем молча. Я не спрашиваю больше ни о чём. Он не говорит. Просто ведёт машину — легко, почти автоматически. И я замечаю, что его пальцы сжимают руль слишком сильно, костяшки белые, как бумага. Заправка оказывается пустой — только один грузовик вдалеке да яркий свет под навесом, от которого глаза режет. Чонгук паркуется у края, глушит двигатель и смотрит вперёд, не на меня. — Ты будешь кофе? — спрашивает он. — Не знаю, — честно отвечаю я. — Будешь говорить? Он выходит из машины, идёт к автомату с кофе. Я смотрю на его спину — широкие плечи под толстовкой, расслабленная походка, руки в карманах. Он возвращается с двумя стаканчиками — чёрный для себя, с молоком для меня. Протягивает мне. Я беру. — Спасибо, — говорю я. — Не за что, — он садится, делает глоток, морщится — кофе горячий. Потом ставит стакан в подстаканник и долго молчит. — Чонгук, — начинаю я. — Если ты сейчас не... — Мама попала в больницу, — перебивает он. Голос ровный, но я слышу, как он дрожит. — Сегодня утром. Упала с лестницы в доме. Отец позвонил — сказал, скорая, реанимация, перелом шейки бедра. Операция. Я уже выехал к тебе в кофейню, был почти на месте. И тут отец звонит. Я развернулся и помчался в больницу. Я молчу. Сжимаю стакан с кофе, чтобы он не видел, как дрожат мои руки. — Я не мог ответить, — продолжает он. — Я вообще не смотрел в телефон. Стоял под дверью операционной три часа. Держал вещи матери, когда её оттуда вывезли. Она была под наркозом, бледная, губы синие. А я... я эти три часа думал, что она умрёт. — Чонгук, — говорю я, но не знаю, что сказать дальше. — Перелом, — он выдыхает. — Операция прошла успешно, сейчас восстанавливается. Но она ещё долго не сможет ходить. А я... — Ты испугался, — заканчиваю я. — Я испугался, — соглашается он. Поворачивается ко мне. Впервые за весь вечер. Его глаза — тёмные, уставшие, красные — смотрят на меня. — И я вспомнил, что ты ждал в кофейне. Что я обещал прийти. Что не пришёл. Что не написал. И я не знал, что делать. Просто сел в машину и поехал к тебе. Адрес спросил у Чимина. — У Чимина? — Мы переписывались сегодня, — он отводит взгляд. — Я спросил, где ты живёшь. Сказал, что нужно срочно. Он дал адрес. Сказал, что если я сделаю тебе больно, он меня убьёт. — Он может, — я почти улыбаюсь. — Он маленький, но злой. — Я знаю, — уголки его губ чуть приподнимаются. — Я обещал не делать больно. — Ты уже сделал, — тихо говорю я. — Сегодня. Когда не пришёл. Когда молчал. Я сидел один в кофейне, пил остывший кофе и ждал. Как дурак. — Прости, — он смотрит мне в глаза. — Я дурак. Я знаю. — Ты не дурак, — я качаю головой. — Ты сын, который боялся за маму. Это нормально. Но ты мог написать. Одно слово. «Мама в больнице». Я бы понял. — Я не мог, — его голос ломается. — Я не мог говорить. Слова застревали в горле. Я только смотрел в стену и думал, что если она умрёт, я не сказал ей главного. — Что не сказал? — Что люблю её, — он опускает голову. — Я редко это говорю. Не умею. Как и ты. Я молчу. Потому что он прав. Я тоже не умею. Родители, которые вечно заняты, холодные ужины в тишине, формальные «как дела» по утрам. У нас не принято говорить о любви. Может, поэтому я такой колючий. Не умею иначе. — Как она сейчас? — спрашиваю я. — Спит, — он выдыхает. — Отец с ней. Я не мог больше сидеть в той палате. Стены давили. Я сел в машину и поехал к тебе. — Почему ко мне? Он поворачивается, и в его глазах — такая боль, такая откровенность, что у меня перехватывает дыхание. — Потому что ты — единственный, кто не боится меня. Единственный, кто говорит мне правду. Единственный, рядом с кем я могу просто молчать. И мне не нужно притворяться. Я смотрю на него — уставшего, растерянного, нежного — и понимаю, что пропал. Что Чон Чонгук уже внутри меня, и я не могу его вырвать. Даже если захочу. — Пей кофе, — говорю я. — Он остынет. — Не остынет, — он почти улыбается. — Я с тобой. Мы сидим на пустой заправке, пьём кофе из автомата и смотрим на огни трассы, где редкие машины проносятся мимо, не замечая нас. Внутри — тепло. Не от кофе. От него. — Ты узнал мой адрес у Чимина, — говорю я через несколько минут. — Значит, теперь знаешь, где я живу. — Знаю, — он кивает. — Это не значит, что ты можешь приезжать в любое время. — Я буду приезжать. — Я не пущу. — Пустишь. — Проверь. Он поворачивается ко мне и улыбается — той редкой, тёплой улыбкой, от которой у меня сердце останавливается. — Ты красивый, когда злишься, — говорит он. — Я не красивый, — огрызаюсь я. — Я страшный и злой. — Ты красивый, — повторяет он. — И мягкий внутри. Только не показываешь. — Отвези меня домой, Чонгук. — Хорошо, — он заводит двигатель. — Завтра приеду снова. — Не приезжай. — Приеду. — Заблокирую. — Не заблокируешь. — Проверь. Он улыбается и выезжает с заправки. Я смотрю на его профиль — нос, губы, линию челюсти — и думаю о том, что он прав. Завтра он приедет. И я впущу. Потому что он — единственный, ради кого я выхожу из дома в двенадцать ночи на холод, пью дешёвый кофе на заправке и не жалею.

***

Я почти не спал. Ворочался до трёх, думал о нём — о его глазах на заправке, о дрожащем голосе, о том, как он сказал «ты красивый, когда злишься». Потом провалился в тяжёлую пустоту без снов, а в семь утра меня разбудил будильник. Голова чугунная, под глазами круги, но надо собираться в универ — сегодня семинар по статистике, и если я пропущу, преподаватель устроит сцену. Я плетусь в душ, стоя под горячей водой, пытаюсь прийти в себя. Не получается. Мысли возвращаются к нему снова и снова. Чонгук. Его руки на руле. Его запах в машине. Его «завтра приеду снова». Одеваюсь быстро — джинсы, чёрный свитер, белые кроссовки. Волосы сушу феном, даже не стараясь их уложить — пусть падают на лоб как попало. Собираю рюкзак, проверяю, на месте ли конспекты, запасные линзы, кошелёк. Всё на месте. Выхожу в холл, на ходу застёгиваю пальто, наматываю шарф. — Я готов, — говорю я в пустоту. Водитель отца обычно ждёт у входа ровно в восемь, я могу выходить хоть на минуту раньше. Но мать выходит из гостиной, и её лицо какое-то странное — ни улыбки, ни привычной усталости, а что-то среднее между любопытством и... радостью? Она смотрит на меня с прищуром, потом кивает в сторону двери. — За тобой уже приехали, — говорит она. — Что? — я не понимаю. — Твой... друг, — она запинается на слове «друг», будто не уверена, как его назвать. — В чёрной машине. Ждёт у ворот уже десять минут. Не заходит, не сигналит. Просто сидит и ждёт. У меня сердце пропускает удар. Я выглядываю в окно — и вижу. У ворот, припаркованный аккуратно, чтобы не мешать проезду, стоит тот самый чёрный «Порше Панамера Турбо». Вчерашний. С ним. За рулём сидит Чонгук и смотрит на дом, будто боится пропустить момент, когда я выйду. На нём — чёрная куртка и тёмные джинсы, волосы убраны со лба, под глазами всё ещё круги — он тоже почти не спал. — Он? — мать поднимает бровь. — Тот самый альфа, о котором ты молчишь? — Мы не знакомы, — отвечаю я, хотя уже не верю в это. — Ты выходишь к нему с порога, — мать усмехается. — С будильника семь утра. И говоришь, что не знакомы? — Мама, — я не знаю, что сказать. — Иди, — она кивает на дверь. — Ты уже опаздываешь на свою пару. И... Тэхён? — Что? — Он красивый, — она почти улыбается. — И смотрит на наш дом так, будто это не дом, а... что-то очень важное. Я не отвечаю. Выхожу на крыльцо, и холодный утренний воздух обжигает щёки. Чонгук выходит из машины — тоже в куртке, тёмные джинсы, кроссовки. Он не улыбается, но его глаза становятся мягче, когда он видит меня. — Привет, — говорит он, и его голос — хриплый, сонный, но тёплый. — Ты охренел? — я подхожу ближе, стараясь выглядеть злым, но внутри всё поёт. — Ты приехал за мной? В восемь утра? — Я сказал, что приеду, — пожимает он плечами. — Ты сказал «завтра», но не сказал, во сколько. — А зачем? — он открывает передо мной дверь машины. — Ты всё равно выходишь в одно и то же время. Я тебя изучил. — Ты ненормальный, — говорю я, садясь в машину. — Я знаю, — он закрывает за мной дверь и обходит машину, садится за руль. Внутри снова пахнет кожей и клубникой. Его запах. Тот самый, сладкий, от которого у меня кружится голова. Я пристёгиваюсь, поправляю шарф. — Твоя мама смотрит в окно, — замечает Чонгук, когда выезжает со двора. — Она любопытная, — пожимаю я плечами. — Я ей понравился? — Она сказала, что ты красивый. — А ты что сказал? — Я сказал, что ты ненормальный. Чонгук смеётся. Тихо, почти неслышно, но я слышу. И от этого смеха внутри становится тепло — там, где я привык к холоду. Мы едем по утреннему Сеулу — машины, люди, светофоры, всё как обычно. Но сегодня всё по-другому. Потому что я не один. Чонгук держит руль одной рукой, это так сексуально, думаю снова про себя. Мы подъезжаем к университету. Пятнадцать минут езды — и вот уже знакомые ворота, парковка, где всегда толпятся студенты. Сегодня здесь людно — как обычно перед первой парой. Чонгук не паркуется в стороне, как я просил. Он заезжает прямо на главную парковку, туда, где обычно стоят преподаватели и самые дорогие машины. Я поворачиваюсь к нему, чтобы возмутиться, но он даже не смотрит в мою сторону. Просто паркуется, глушит двигатель и выходит. Я выхожу следом. И всё замирает. Студенты, которые ещё минуту назад спешили на лекции, разговаривали по телефону, пили кофе из автоматов, — все они замолкают. Я чувствую десятки взглядов — на чёрный «Порше», на Чонгука, на меня. Кто-то шепчет: «Это Чон Чонгук?», «А это кто с ним?», «Это тот светленький омега с филфака?», «Они вместе?». Я слышу это, и мои щёки начинают гореть, но я не опускаю взгляд. Чонгук стоит рядом — не касается меня, не берёт за руку, просто стоит. И этого достаточно, чтобы воздух вокруг нас стал плотнее. В этот момент подъезжает ещё одна машина — серебристый «Мерседес» (тоже дорогой, но более скромный). Я узнаю его: это машина Юнги. Он выходит из-за руля — бледный, с ленивой улыбкой, волосы не убраны. И из пассажирской двери выходит Чимин. Мой Чимин. В сером пальто, с рюкзаком на одном плече, щёки розовые от холода — или от того, что вышел из машины Юнги. Он видит меня, и его глаза расширяются. Потом он переводит взгляд на Чонгука, на машину, снова на меня. И улыбается. Той лисьей улыбкой, которая означает: «Вот это да, ничего себе, ничего не говори, я всё понимаю». Юнги подходит к Чонгуку, они обмениваются короткими фразами — я не слышу, о чём, но вижу, как Чонгук кивает. Чимин подбегает ко мне, хватает за рукав и шепчет на ухо: — Ты охренел? Вы приехали вместе? На «Порше»? Все смотрят! — Я знаю, — говорю я, стараясь выглядеть спокойным. — И Юнги меня подбросил, — Чимин краснеет. — Мы... встретились у ворот. — Я видел, — усмехаюсь я. — Заткнись, — он толкает меня плечом, но улыбается. К нам подходят Чонгук и Юнги. Юнги смотрит на Чимина с ленивой нежностью — так, будто он уже его, хотя Чимин ещё не понял. Чонгук смотрит на меня. И кажется, что вокруг никого нет. — Обед, — говорит Чонгук. Спокойно, так, будто это не он только что вызвал фурор на главной парковке. — В двенадцать. В столовой для вип. Все вместе. Я не понимаю. — Все вместе? — Я, ты, — он кивает на Чимина и Юнги. — Они. И Джин, если хочет. Я смотрю на Чимина — он пожимает плечами, мол, «я не против». Смотрю на Юнги — он улыбается своей ленивой улыбкой и кивает. Смотрю на Чонгука — его глаза спокойны, но я вижу в них что-то новое. Не вопрос. Не просьбу. План. — Ты уже всё решил? — спрашиваю я. — Я предлагаю, — он поправляет меня. — Решать тебе. — А если я откажусь? — Ты не откажешься, — он почти улыбается. — Потому что ты голодный. И тебе интересно. Я смотрю на него несколько секунд. Потом вздыхаю. — В двенадцать. В столовой вип. Я буду. — Я знаю, — он кивает и разворачивается к Юнги, что-то говорит ему тихо. Чимин снова дёргает меня за рукав. — Ты в курсе, что сейчас весь универ будет обсуждать, как ты вышел из «Порше» Чон Чонгука? — В курсе. — И что Юнги привёз меня? — Тоже в курсе. — И что мы все вместе идём обедать? — Чимин, — я смотрю на него. — Заткнись. Он смеётся. Я тоже улыбаюсь. Чонгук поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются. Он не говорит ни слова — просто смотрит. Я отвожу взгляд первым, потому что если я буду смотреть на него ещё секунду, я сделаю что-то, о чём пожалею. Например, улыбнусь. По-настоящему. — До обеда, — говорю я и иду к главному корпусу. Чимин догоняет меня, берёт под руку. — Ты пропал, — шепчет он. — Не пропал. — Пропал, — он уверен. — И я тоже, кажется. Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Я и так знаю. Юнги. Чимин. Чонгук. Я. Мы все пропали. И это только начало