пжлст

Следующая неделя похожа на замедленную съёмку — всё те же действия, те же лица, те же коридоры, но что-то неуловимо меняется. Я замечаю это по тому, как люди смотрят на меня. Раньше на меня оглядывались из-за внешности — русые волосы, большие глаза, пухлые губы. Теперь на меня смотрят потому, что я — «тот самый омега, который выходит из машины Чон Чонгука». Слухи расползаются по университету быстрее, чем я успеваю их опровергать. «Они встречаются», «Чонгук купил ему машину», «они живут вместе» — чушь, полная чушь. Но я не опровергаю. Потому что опровергать — значит придавать значение. А мне плевать. Правда? Мы не договаривались о том, что он будет меня подвозить. Это просто случается. Утром вторника я выхожу из дома, и вместо водителя отца — чёрный «Порше». Чонгук сидит за рулём, пьёт кофе из термоса и читает что-то в телефоне. Увидев меня, он убирает телефон и открывает дверь. — У тебя первая пара в главном корпусе? — спрашивает он, будто это само собой разумеется. — Откуда ты знаешь? — Я запомнил твоё расписание, — он пожимает плечами, и я даже не удивляюсь. Он уже делал так раньше. — А у тебя? — Окна, — коротко отвечает он. Я не спрашиваю, что значит «окна». Я просто сажусь в машину, и мы едем в тишине. Не потому, что нам не о чем говорить. Просто тишина с ним не давит. Она как тёплое одеяло. В четверг история повторяется. Я уже не удивляюсь, вижу его машину у ворот и сажусь без лишних слов. На этот раз он спрашивает: — Ты любишь джаз? — Не знаю, — честно отвечаю я. — Я не слушаю джаз. — Будешь, — он включает тихую музыку, и саксофон заполняет салон. Я смотрю в окно и не спорю. В универе мы расходимся в разные стороны — ему в бизнес-крыло, мне на гуманитарный. Но я чувствую его взгляд на своей спине. Каждый раз. Я не оборачиваюсь. Но внутри всё сжимается в тугой, сладкий комок. На парах я постоянно отвлекаюсь. Преподаватель по психологии что-то рассказывает про когнитивные искажения, а я смотрю в окно и думаю о нём. О том, как он держит руль одной рукой. О том, как пахнет в его машине — кожа и клубника. О том, что он запомнил моё расписание. И когда я поднимаю глаза от конспекта, понимаю, что смотрю не в окно — в дверь аудитории. Потому что жду, что он появится. Хотя он никогда не появляется. У него свои пары. Но на переменах мы пересекаемся в коридоре. Всегда случайно — или не очень? В первый раз я выхожу из аудитории и почти упираюсь в него. Он стоит у окна с чашкой кофе, будто ждёт кого-то. Увидев меня, он слегка кивает. Я киваю в ответ и прохожу мимо. Наши плечи почти касаются. Во второй раз — в столовой. Я беру поднос с салатом, он стоит в очереди за мной. Я чувствую его дыхание на своей шее — тёплое, ровное. Он не говорит ни слова. Я тоже молчу. Но когда я сажусь за столик, я замечаю, что он сел через два стола от меня и смотрит в мою сторону. Чимин, который сидит напротив, замечает это тоже. — Он пялится на тебя уже пять минут, — шепчет Чимин, наклоняясь через стол. — Он смотрит в окно, — вру я. — За окном стена, Тэхён. Там нет окон. Я откусываю кусок салата и делаю вид, что не слышу. — Вы так и будете переглядываться? — не унимается Чимин. — Вы как герои дорам, честное слово. — Мы не переглядываемся. Мы случайно встречаемся взглядами. — Пять раз за день — это уже не случайность, — Чимин усмехается. — Это система. Я не отвечаю. Потому что он прав. Юнги и Чимин теперь неразлучны. Я замечаю это по тому, как Чимин прячет телефон, когда я смотрю в его сторону, и по тому, как он улыбается, когда приходит сообщение. Он не говорит прямо, но я вижу: после той вечеринки что-то изменилось. Они созваниваются по вечерам, Чимин пропадает в перерывах между парами, а однажды я вижу, как он садится в серебристый «Мерседес» Юнги у бокового входа. Он краснеет, когда я подхожу. — Что? — говорит он вызывающе. — Он просто подвозит меня до дома. — Я ничего не сказал, — пожимаю плечами я. — Ты смотришь так, будто сказал. — Чимин, — я кладу руку ему на плечо. — Я рад за тебя. — Ещё ничего нет, — он отводит взгляд. — Мы просто... общаемся. — Общаетесь, — киваю я. — Как я и Чонгук. — Вы хуже, — Чимин усмехается. — Вы даже не общаетесь. Вы смотрите друг на друга и молчите. — Это наше общение. — Это психоз, — Чимин открывает дверь машины, но перед тем как сесть, оборачивается. — Тэ? — М? — Он хороший, — Чимин улыбается. — Юнги. Я не знаю, что из этого выйдет, но... он хороший. — Я знаю, — говорю я. Машина уезжает. Я смотрю ей вслед и думаю о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад мы с Чимином были просто лучшими друзьями-омегами, которые высмеивали альф и пили шампанское на вечеринках. А теперь он вздыхает по Юнги, а я — я пропадаю по Чонгуку. И мы оба делаем вид, что ничего не происходит. В пятницу, перед последней парой, я получаю сообщение. Чонгук: Сегодня не смогу подвезти. Встреча с отцом. Тэхён_taetae: Я и не просил. Чонгук: Знаю. Просто предупредил, чтобы ты не ждал. Я смотрю на экран и чувствую, как что-то кольнуло в груди. Не ждал. Конечно, не ждал. Я вообще не жду его по утрам. Просто... когда я выхожу из дома и вижу чёрную машину, день начинается правильно. А когда не вижу — он становится серым. Я не пишу ему этого. Я пишу: Тэхён_taetae: Удачи на встрече. Чонгук: Спасибо. Я убираю телефон в карман и иду на пару. На последней лекции я не слушаю профессора — я смотрю в окно на жёлтые листья и думаю о том, что Чон Чонгук стал частью моей рутины. И это пугает меня больше, чем любой его взгляд.

***

Я уже переоделся в домашнее — серые спортивки, растянутая футболка, очки вместо линз, волосы влажные после душа. Сижу на кровати, листаю ленту в телефоне, никак не могу сосредоточиться. Мысли всё время возвращаются к нему. Встреча с отцом. О чём они говорили? Почему он написал, что не сможет подвезти? Я не должен думать об этом. Он мне никто. Мы даже не знакомы. Вру. Телефон вибрирует. Чонгук: Я у твоего дома. Выходи. Смотрю на экран, и сердце пропускает удар. На часах почти девять. Темно, холодно, ветер за окном воет. Он приехал. После встречи с отцом. Не переодетый. Я срываюсь с кровати — натягиваю джинсы поверх спортивок, хватаю первую попавшуюся толстовку, сую ноги в кроссовки. На цыпочках через холл, мимо гостиной, где родители смотрят новости. Мать что-то кричит вслед, но я не слышу. Я уже на улице. Он стоит у чёрного «Порше» — и я замираю. Чонгук в костюме. Тёмно-синий пиджак, белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, галстука нет. Брюки со стрелками, туфли. Волосы зачёсаны назад, но уже выбиваются прядки — он проводил по ним рукой, устал. Он выглядит нереально. Как с обложки журнала. Как тот, кому не место у моего дома в девять вечера в пятницу. — Ты... — я не могу подобрать слов. — Я знаю, — он почти улыбается. — Садись. — Куда? — Поехали. Я сажусь в машину, и мы едем. Внутри пахнет кожей и его запахом — сегодня он сильнее, ярче, потому что блокаторы, наверное, уже слабеют к вечеру. Клубника. Густая, спелая, такая, что хочется закрыть глаза и дышать, дышать, дышать. Мы молчим всю дорогу. Я смотрю на его профиль — нос, губы, линия челюсти, — на то, как его руки лежат на руле, как поворачивает руль. Он ведёт машину легко, уверенно, но я замечаю, как его пальцы сжимают руль чуть сильнее, чем обычно. Он волнуется. Тоже. — Мы приехали, — говорит он и паркуется. Я оглядываюсь. Набережная Хангана. Тёмная вода, в которой отражаются огни мостов, жёлтые и оранжевые, дрожащие, как живые. Парковка пустая — только мы и холодный ветер с реки, который задувает в салон, когда Чонгук открывает окно. — Зачем мы здесь? — спрашиваю я. — Поговорить, — он поворачивается ко мне, и в свете уличных фонарей его глаза кажутся почти чёрными. — Я не хотел, чтобы кто-то мешал. — О чём? — О том, что я делаю не так, — он проводит рукой по волосам, и они снова падают на лоб. — О том, почему ты всё ещё держишь меня на расстоянии. О том, что я чувствую, когда ты выходишь из моей машины и уходишь в универ, не оглядываясь. Я молчу. Внутри всё сжимается. — Ты не делаешь ничего не так, — говорю я тихо. — Просто я... я не умею по-другому. — Умеешь, — он качает головой. — С Чимином ты умеешь. С Джином умеешь. Со мной — нет. — Ты — альфа. — И что? — Я не доверяю альфам, — вырывается у меня. — Они смотрят на меня как на вещь. Как на трофей. Как на того, с кем можно переспать и забыть. — Я не такой, — его голос становится тише. — Я знаю, — я смотрю на него. — Но привычка бояться не уходит за одну неделю. Чонгук молчит. Смотрит на реку. Я тоже смотрю туда — на тёмную воду, на огни, на бесконечное небо. — Я испугался сегодня, — говорит он. — На встрече с отцом. — Чего? — Что он предложит мне невесту, — Чонгук усмехается, но усмешка горькая. — Что скажет: «Ты альфа, тебе нужна пара, я нашёл тебе омегу из хорошей семьи». И я представил, что мог бы согласиться. Если бы не встретил тебя. — Ты серьёзно? — поворачиваюсь я к нему. — Я никогда не был так серьёзен, — он смотрит мне в глаза. — Тэхён, ты — единственный, из-за кого я хочу быть лучше. Хочу перестать молчать. Хочу научиться говорить о том, что болит. — О чём тебе болит? — О том, что ты можешь уйти, — шепчет он. — Что однажды перестанешь садиться в мою машину. Что я останусь один, как раньше. Я не выдерживаю. Я тянусь к нему сам — без его просьбы, без его «пожалуйста». Беру его лицо в ладони — щетина колется, кожа горячая — и прижимаюсь к его губам. Поцелуй получается не нежным. Не аккуратным. Он получается голодным, жадным, отчаянным. Я кусаю его нижнюю губу, и он стонет — тихо, прямо мне в рот. Его руки находят мою талию, сжимают, притягивают ближе, так, что я почти переваливаюсь через центральную консоль. В машине тесно, неудобно, пахнет кожей, клубникой и нигрони — моим горьким, тяжёлым запахом, который сегодня почему-то кажется не проклятием, а частью меня. Его язык скользит по моим губам, и я открываю рот, впуская его. Глубоко, до дрожи, до мурашек по позвоночнику, до того, что внизу живота затягивается тугой узел, и я уже не понимаю, где я, кто я, какой сегодня день. Чонгук отстраняется первым. Тяжело дышит. Лоб к моему лбу, глаза закрыты. — Тэхён, — шепчет он. — Не говори ничего, — я провожу большим пальцем по его губам — припухшим, влажным, моим. — Если ты сейчас скажешь что-то правильное, я не выдержу. — А если я скажу что-то неправильное? — он открывает глаза. — Это ты умеешь, — я почти улыбаюсь. — Ты пахнешь так, что я схожу с ума, — говорит он. — Это неправильно? — Нет, — я качаю головой. — Это правильно. Всё правильно. Он целует меня снова — медленнее, глубже, нежнее. Его рука скользит под мою толстовку, касается голой спины, и я выгибаюсь навстречу, потому что хочу больше. Хочу всего. Хочу, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Но он заканчивается. Потому что приходит сообщение от мамы: «Ты где?» — и я возвращаюсь на землю. — Мне пора, — говорю я, отстраняясь. — Я отвезу. — Знаю. По дороге домой мы молчим. Держимся за руки. Я смотрю на его профиль, на губы, на которые смотрю теперь по-другому, и думаю о том, что Чон Чонгук — не мой. И никогда не будет моим. Но этот поцелуй — он был. И ничего это не изменит. Изменит всё. Машина останавливается у моего дома. Я выхожу и ухожу, не оглядываясь. Но внутри — тепло. И странное, пугающее, счастливое чувство, что поцелуй на берегу реки был не началом и не концом. Он был обещанием.

***

Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт прямо в лицо — забыл задернуть шторы. В голове — туман, в теле — приятная тяжесть после вчерашнего. Я трогаю губы — они всё ещё помнят его поцелуй. Припухшие, чуть прикушенные. Я улыбаюсь в подушку, потом ловлю себя на этой улыбке и сразу её прячу. Нельзя. Нельзя так радоваться. Он — альфа. Я — омега. Ничего хорошего из этого не выйдет. Но внутри всё равно поёт. Телефон пиликает. Чонгук: Доброе утро. Я смотрю на экран и не знаю, что ответить. «Доброе утро» — слишком просто. «Ты мне снился» — слишком откровенно. «Отвали» — слишком грубо даже для меня. Тэхён_taetae: Утро. Чонгук: Ты как? Тэхён_taetae: Нормально. А ты? Чонгук: Не спал почти. Я замираю. Тэхён_taetae: Почему? Чонгук: Думал о тебе. Внутри всё переворачивается. Я не знаю, что на это ответить. Хочется написать «я тоже», но я не могу. Не умею. Вместо этого я пишу: Тэхён_taetae: Ты ненормальный. Чонгук: Я знаю. Он печатает ещё что-то, потом стирает, потом снова печатает. Чонгук: Хочешь приехать ко мне? Я смотрю на экран, и сердце начинает колотиться быстрее. К нему домой? В его пространство? Туда, где он спит, ест, живёт? Это слишком личное. Слишком близко. Мы даже не знакомы. Вру. Тэхён_taetae: Зачем? Чонгук: Посмотришь, где я живу. Я покажу тебе ту фотографию — «Один». На стене. Как обещал. Я помню. В галерее. Он сказал: «Я мог бы иногда показывать её тебе». Тогда это было просто обещание. Теперь — приглашение. Тэхён_taetae: А родители? Чонгук: Я живу один. Квартира — подарок за поступление. Конечно. Сын владельца клиник, наследник империи. Ему подарили квартиру, а мне — машину с водителем. Мы оба из мира, где такие подарки — норма. Но для меня его квартира — это не квадратные метры и дорогой ремонт. Это кусочек его жизни. То, что он прячет от всех. Тэхён_taetae: Я приеду. Через час. Чонгук: Жду. Я встаю с кровати, иду в душ, стою под горячей водой дольше обычного. Что надеть? Что подумает Чонгук, если я приду в спортивках? Что подумает, если приду в костюме? Я открываю шкаф, перебираю вешалки. Чёрные джинсы — хорошо. Белая футболка — слишком просто. Серый свитер — слишком скучно. Выбираю тёмно-зелёный — он делает мои глаза ярче. Волосы сушу феном, но не укладываю — пусть падают на лоб как попало. Выхожу из дома. Сажусь в такси, называю адрес, который он прислал. — В Ханнам-дон, — говорю водителю. Тот кивает. Ханнам-дон большой — наш старый особняк на одном конце, его современная высотка на другом. Я знаю этот район как свои пять пальцев, но никогда не был в этой части — там, где не вековые деревья и чугунные ограды, а стекло и бетон. Мы едем через весь район — мимо моей школы, мимо парка, где я гулял в детстве, мимо домов, которые я знаю с закрытыми глазами. Сеул за окном — привычный, но сегодня всё кажется новым. Потому что я еду к нему. Машина останавливается у высотного здания из стекла и бетона. Холл с пальмами, консьерж в униформе, тишина. Я называю свою фамилию — охранник пропускает без вопросов, Чонгук, наверное, предупредил. Лифт поднимает меня на пятнадцатый этаж. Я иду по коридору — мягкий ковролин, приглушённый свет, запах дорогих освежителей. Останавливаюсь у двери с номером 1507. Звоню. Дверь открывается почти сразу — будто он стоял и ждал за ней. Чонгук в домашнем — серые спортивные штаны, белая футболка, волосы растрёпаны, босиком. Без куртки, без пальто, без костюма. Он выглядит уютным. Не альфой, которого боятся в коридорах. Просто парнем, который не спал всю ночь, потому что думал обо мне. — Привет, — говорит он, и в его голосе — столько тепла, что у меня подкашиваются колени. — Привет, — отвечаю я и захожу. Квартира большая. Огромная гостиная с панорамными окнами, от пола до потолка, из которых открывается вид на весь Сеул. Белые стены, светлый паркет, минимум мебели — только самое необходимое. Диван, столик, телевизор на стене. На подоконниках — пусто. Холодно. Стерильно. Как в моём доме. — Ты здесь живёшь? — спрашиваю я, оглядываясь. — Уже год, — он пожимает плечами. — После поступления. — Один? — Один. — Не скучно? — Скучно, — он смотрит на меня. — Поэтому я рад, что ты пришёл. Чонгук проводит меня по квартире — комнату за комнатой. Спальня — большая кровать, серое постельное бельё, на тумбочке книга по бизнесу и пустая чашка. Кабинет — ноутбук, бумаги, кресло, в котором он, наверное, сидит ночами. Ванная — чёрный кафель, зеркало во всю стену, полотенца идеально сложены. Везде чисто, но безжизненно. Как в музее. А потом мы заходим на кухню. Кухня — светлая, просторная, с высокими стульями у стойки и огромным холодильником. На столешнице — кофемашина, несколько чашек, бутылка воды. И пузырёк. Маленький, белый, с голубой этикеткой. Блокатор. Чонгук замечает, куда я смотрю, и его лицо становится серьёзным. — Я обычно принимаю утром, — говорит он. — Сегодня не успел. Он тянется к пузырьку, открывает крышку. Я смотрю на его пальцы — длинные, с кольцами, — которые держат белую капсулу. И внутри меня что-то щёлкает. — Не надо, — говорю я. Он замирает. — Что? — Не пей, — я подхожу ближе. — Я хочу почувствовать тебя. Полностью. Чонгук смотрит на меня долгим, тёмным взглядом. Капсула всё ещё у него в руке. Я аккуратно забираю её — наше пальцы касаются, и я чувствую, как он дрожит. Кладу блокатор на столешницу, отодвигаю подальше. — Ты уверен? — спрашивает он. Голос низкий, хриплый. — Я никогда не был так уверен, — говорю я. Чонгук делает шаг ко мне. Ещё шаг. Теперь нас разделяют сантиметры. Я слышу его дыхание — частое, прерывистое. И потом я чувствую это. Запах. Сначала лёгкий, едва уловимый, как обещание. Потом сильнее — сладкий, густой, тёплый. Клубника. Не приторно-сладкая, а спелая, живая, с лёгкой горчинкой в самом конце. Лекёр. Тот самый, который я чувствовал сквозь блокаторы, но никогда не мог уловить полностью. А теперь — вот он. Весь. Без фильтров. Чонгук пахнет клубничным лекёром. Я закрываю глаза и вдыхаю. Глубоко, так, что кружится голова. — Ты пахнешь... — шепчу я. — Знаю, — его голос срывается. — Ты первый, кто чувствует. Все остальные не замечают. Или блокаторы слишком сильные. Или я не позволяю. — Почему ты скрываешь? — Потому что альфы не пахнут сладким, — он усмехается. — Как и омеги не пахнут нигрони. Мы оба неправильные. Я открываю глаза. Он смотрит на меня — растерянный, уязвимый, открытый. Без защиты. Я тянусь к нему — сам, без его «пожалуйста». Обхватываю его лицо ладонями, провожу большими пальцами по скулам. — Ты не неправильный, — говорю я. — Ты — мой. Он не отвечает. Он целует меня. Поцелуй получается не таким, как вчера на парковке. Тот был голодный, отчаянный, почти дикий. Этот — медленный, глубокий, изучающий. Он пробует меня на вкус — губы, язык, дыхание. А я таю. Мои руки скользят по его плечам, сжимают ткань футболки, тянут вниз, хотят больше. Он прижимает меня к стойке, его бёдра упираются в мои, и я чувствую, как он возбуждён — так же, как я. Его руки под моей толстовкой — на спине, на талии, на рёбрах. Каждое прикосновение оставляет огненный след. — Тэхён, — шепчет он мне в губы. — Тэхён, я... — Не говори, — я зарываюсь пальцами в его волосы, тяну, открывая шею, и целую — ключицу, ямочку у горла, место за ухом, где пульс бьётся быстрее всего. Он пахнет там особенно сильно — клубника, лекёр, что-то тёплое, живое, невыносимо сладкое. — Ты сводишь меня с ума, — стонет он. — Взаимно, — я провожу носом по его шее, вдыхая, запоминая, впитывая. Никогда не думал, что чей-то запах может быть таким... важным. Табличка «альфа — сильный, древесный, дымный» вылетела из головы. Чонгук пахнет клубникой, и это — самое правильное, что я когда-либо чувствовал. Он подхватывает меня под бёдра и сажает на стойку. Я оказываюсь выше — смотрю на него сверху вниз, и это новое, непривычное положение будто даёт мне силу. Я сжимаю его бёдра своими ногами, притягивая ближе, и чувствую, как он твёрдый, горячий, живой. — Ты... — он не договаривает, потому что я целую его снова. Глубоко, влажно, жадно. Мои руки под его футболкой — гладят грудь, живот, спускаются ниже. Он перехватывает мои запястья, тяжело дыша. — Если ты продолжишь, — шепчет он, — я не смогу остановиться. — А я и не прошу останавливаться, — я смотрю ему в глаза. Мои зрачки расширены, губы припухшие, внутри всё горит. Чонгук замирает. Смотрит на меня так, будто я — единственный человек на земле. Потом утыкается лицом в мою шею и просто дышит. Тяжело, глубоко, как будто я — его кислород. — Ты не представляешь, как долго я этого ждал, — говорит он глухо. — Представляю, — я провожу рукой по его волосам. — Я тоже ждал. Даже когда не знал, что жду. Он поднимает голову. В его глазах — что-то новое. То, чему у меня пока нет названия. Но я узнаю это. Потому что то же самое — у меня внутри. — И что теперь? — спрашивает он. — А теперь, — я спрыгиваю со стойки, беру его за руку и веду к дивану, — теперь ты покажешь мне, каким может быть утро субботы, когда не надо никуда спешить. Чонгук сжимает мою руку в ответ. — Ты останешься? — Останусь, — говорю я. — Сегодня — останусь. Я беру его за руку и веду не к дивану. — Покажи, где ты спишь, — говорю я, и мой голос звучит ниже, чем обычно. Твёрже. Чонгук смотрит на меня несколько секунд — в его глазах тёмное, голодное пламя. Потом он ведёт меня сам. Через гостиную, по коридору, мимо ванной, в спальню. Ту самую, которую я уже видел — серое постельное бельё, книга на тумбочке, пустая чашка. Но сейчас эта комната выглядит иначе. Потому что мы здесь. Вместе. Дверь закрывается за нами с тихим щелчком. Я прислоняюсь к ней спиной, смотрю на него. Чонгук стоит в метре от меня, тяжело дышит. Его запах — клубничный лекёр — заполняет всю комнату, густой, сладкий, сводящий с ума. — Раздевайся, — говорю я. Это приказ. Он не спорит. Стягивает футболку через голову — и я вижу его тело. Широкие плечи, татуировки на предплечьях и груди — геометрические узоры, цветы, линии. Кожа бледная, мышцы перекатываются под ней, когда он двигается. Я сглатываю. Чонгук расстёгивает спортивные штаны, и они падают на пол. Остаётся только боксеры — я вижу, как он возбуждён, и внутри меня всё затягивается тугой, горячий узел. — Твоя очередь, — его голос низкий, хриплый. Я стягиваю толстовку через голову, расстёгиваю джинсы, снимаю их вместе с кроссовками. Остаюсь в одних боксерах. Чонгук смотрит на меня — с головы до ног, медленно, как будто впервые видит. — Иди сюда, — шепчет он. Я подхожу. Вплотную. Наши тела касаются — горячие, живые, нетерпеливые. Его руки на моей талии, скользят по спине, сжимают ягодицы. Я стону — громко, не сдерживаясь. — Тише, — он улыбается. — Стены тонкие. — Мне плевать, — я впиваюсь пальцами в его плечи, целую шею, ключицу, грудь. Провожу языком по татуировке на его предплечье — он вздрагивает, его дыхание сбивается. Я опускаюсь ниже. Провожу губами по животу, по дорожке тёмных волос, вниз. Чонгук хватает меня за плечи, останавливает. — Не торопись, — просит он. — Я хочу сделать это правильно. Он подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу, — и укладывает на кровать. Я падаю на спину, серое постельное бельё холодит разгорячённую кожу. Чонгук нависает сверху, опираясь на локти, и смотрит на меня. Его глаза — тёмные, расширенные зрачки почти закрыли радужку. Он ждёт. Спрашивает взглядом. — Да, — шепчу я. — Да, Чонгук. Пожалуйста. Он целует меня — глубоко, медленно, влажно. Его язык сплетается с моим, губы сжимают мою нижнюю губу, покусывают, оттягивают. Я плавлюсь. Его рука скользит по моей груди, животу, опускается ниже, за край боксеров. Я выгибаюсь навстречу, когда его пальцы обхватывают меня — твёрдого, пульсирующего, готового. — Ты уже такой, — он проводит большим пальцем по головке, и я всхлипываю. — А я только начал. — Не дразни, — выдыхаю я. Он послушно сжимает сильнее, двигает рукой вверх-вниз, ритмично, уверенно. Я закрываю глаза, откидываю голову на подушку, сжимаю простыню пальцами. Каждое движение — как вспышка. Каждое касание — как удар под дых. Я чувствую, как близко, как внутри всё сжимается, как темнеет перед глазами. — Чонгук, я сейчас... — Не спеши, — он убирает руку, и я стону от потери. — Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри. Он стягивает с меня боксеры, потом свои. Я вижу его — большой, твёрдый, с каплей прозрачной жидкости на головке. У меня перехватывает дыхание. — Смазка? — он тянется к тумбочке. — Да, — киваю я. Он достаёт тюбик, выдавливает на пальцы. Я смотрю, как он смазывает себя, как его рука двигается плавно, красиво. Потом его пальцы — уже в смазке — касаются меня сзади. Я вздрагиваю. — Терпи, — шепчет он. — Сначала будет непривычно. Он вводит один палец. Медленно. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Чувствую, как растягиваюсь, как внутри становится горячо, как боль смешивается с удовольствием. Второй палец — я выгибаюсь, дышу часто, прерывисто. Третий — я уже не понимаю, где я, кто я, какой сегодня день. Только он. Только его пальцы внутри меня, его запах вокруг, его дыхание над ухом. — Всё, — я хватаю его за запястье. — Всё. Хватит. Я готов. Он убирает пальцы. Я чувствую пустоту — и сразу жду заполнения. Чонгук нависает надо мной, приставляет головку к моему входу. Смотрит в глаза. — Ты уверен? — Ещё как. Он входит. Медленно, плавно, дюйм за дюймом. Я выгибаюсь, впиваюсь пальцами в его спину, оставляю царапины. Больно. Но сладко. Так сладко, что хочется кричать. Он останавливается, когда входит полностью. Замирает. Даёт мне привыкнуть. — Дыши, — говорит он. — Расслабься. Я дышу. Через нос, через рот, часто, глубоко. Моё тело привыкает к нему — к его размеру, к его теплу, к его пульсу, который я чувствую внутри себя. Чонгук целует меня — нежно, успокаивающе. — Можно? — Да, — шепчу я. — Двигайся. Он начинает двигаться. Медленно сначала — плавные, глубокие толчки. Я чувствую каждое его движение — как он входит, выходит, снова входит. Как его член скользит внутри меня, касаясь всех нужных точек. Я стону. Громко. Не могу сдержаться. — Тише, — он улыбается сквозь дыхание. — Не могу, — я зарываюсь пальцами в его волосы, тяну. — Быстрее. Пожалуйста. Быстрее. Он ускоряется. Толчки становятся жёстче, глубже, ритмичнее. В спальне — только наши стоны, влажные звуки тела, скрип кровати. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как приближается пик. Чонгук чувствует тоже — он входит особенно глубоко и замирает. — Тэхён, — шепчет он. — Тэхён, я сейчас... — Вместе, — я сжимаю его бёдра ногами, тяну на себя. — Вместе. Он кончает первым — я чувствую, как его член пульсирует внутри меня, как горячая жидкость заполняет меня. И это становится последней каплей — я кончаю следом, выгибаясь, впиваясь ногтями в его спину, теряя сознание на несколько секунд. Мы лежим неподвижно. Он всё ещё во мне. Его голова на моей груди, мои пальцы в его волосах. Пахнет потом, клубникой и нигрони — смесь нашего запаха, которую я никогда не забуду. — Ты как? — спрашивает он тихо. — Жив, — выдыхаю я. — Вроде. — Это было... — Знаю, — я целую его в макушку. — Не говори ничего. Он поднимает голову. Смотрит на меня — счастливый, уставший, потерянный. — Ты останешься на ночь? — спрашивает он. — Утро ещё не закончилось, — усмехаюсь я. — А ты уже просишь остаться на ночь? — Я прошу остаться навсегда, — шепчет он. Я не отвечаю. Просто целую его. Потому что если я сейчас скажу что-то правильное, я не выдержу. И он не выдержит. Мы оба.