пжлст

Я просыпаюсь от того, что Чонгук меня целует. Не в губы — в плечо, в шею, в ключицу, куда-то между сном и явью, когда ещё не понимаешь, где ты, кто ты, почему так сладко и жарко. Его губы — влажные, тёплые, настойчивые. Я стону, ещё не открыв глаза, и он прижимается сильнее, вжимает меня в матрас своим телом. — Доброе утро, — шепчет в ухо, и от его голоса у меня мурашки по всему телу. — Ты ненормальный, — выдыхаю я, но руки уже обхватывают его шею, тянут ближе. — Сколько времени? — Пофиг, — он целует меня в губы — жадно, голодно, как будто мы не виделись неделю, а не несколько часов. — Кофе, — пытаюсь я. — Потом. — Чонгук... — Потом, — он накрывает меня собой, и я чувствую, как он уже твёрдый, как его дыхание сбивается, как его пальцы скользят по моему бедру, сжимают, раздвигают. Я сдаюсь. Потому что спорить с ним в такое утро невозможно. Потому что я хочу его сам — так же сильно, так же отчаянно. Мы целуемся. Долго, глубоко, до хруста в челюстях. Его язык в моём рту, мои пальцы в его волосах, наша смесь запахов — клубника и нигрони — заполняет комнату, густеет, становится почти осязаемой. Он входит в меня без прелюдии — мы оба слишком возбуждены, чтобы ждать. Я выгибаюсь, впиваюсь ногтями в его спину, громко стону. Хорошо. Так хорошо, что слёзы наворачиваются на глаза. — Тише, — он улыбается сквозь дыхание. — Не могу. — Тогда кричи, — он ускоряется. Жёстко, глубоко, каждый толчок — как удар, как вспышка. Я сжимаю его бёдра ногами, тяну на себя, хочу больше, глубже, сильнее. Кончаем вместе. Почти одновременно. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, как горячо, как полно. И это — лучше любого кофе. Мы лежим в поту, в запахах, в счастье. Чонгук тяжело дышит мне в шею, я глажу его по мокрым волосам. — Теперь можно кофе? — спрашиваю я. — Можно, — он поднимает голову, целует меня в уголок губ. — И завтрак. Я готовлю. — Ты умеешь готовить? — Удивишься. Он уходит на кухню, а я лежу, смотрю в потолок и улыбаюсь. Внутри — всё поёт. Даже несмотря на то, что мы снова не предохранялись. Даже несмотря на то, что моя мама, наверное, уже знает, где я. Даже несмотря на то, что мы даже не знакомы. Звонит телефон. Мама. Беру, смотрю на экран, отвечаю. — Да, мам. — Ты где? — голос спокойный. — У Чимина? — Да, — легко вру я. — К обеду приедешь? — Приеду. — Хорошо, — она кладёт трубку. Всё. Без лишних слов. Без допросов. Мама устала меня воспитывать, наверное. Или поверила. Или ей всё равно. Чонгук возвращается с двумя кружками кофе. Протягивает мне, садится на край кровати. — Мама? — Поверила, — я пожимаю плечами. — Или забила. — Хорошая мама, — он делает глоток. — Ты не знаешь мою маму. — Я хочу узнать, — он смотрит на меня. — Со временем. Я молчу. Потому что «со временем» звучит как обещание. Или как угроза. Или как что-то среднее, чему у меня пока нет названия. — Мы снова не предохранялись, — говорю я, когда он ставит кружку. — Я в курсе, — он пожимает плечами. — Ты не боишься? — А должен? — Ну, не знаю, — я отставляю свой кофе, поворачиваюсь к нему лицом. — Вдруг я залетел? Будешь платить алименты? Или сбежишь в закат? Чонгук усмехается, но не отводит взгляд. — А ты уже придумал имя? — спрашивает он. — Если двойня — Чонгук-младший и Чонгук-младший-младший, — я загибаю пальцы. — Если один — назову в честь себя. Чтобы ты мучился, когда кричать будешь. — Я буду кричать? — А ты попробуй не заорать, когда я рожать буду, — я картинно хватаюсь за живот. — Ой, Чонгук, больно! Ты виноват! Это ты сделал! Он смеётся. Реально смеётся — откинувшись назад, запрокинув голову. — Ты ненормальный. — А кто во мне ребёнка сделал? — я тыкаю в него пальцем. — Тоже ненормальный. — Купить тест? — спрашивает он, вытирая слёзы. — Купи. Но только не самый дешёвый. Не хочу, чтобы он показал «беременна» только потому, что ему скучно. — Может, сразу три? — Давай пять, — я киваю. — Устроим вечеринку с тестами. Чимина позовём, он будет подбадривать. — Чимин тебя убьёт. — Он меня любит, — я машу рукой. — Купит розовый воздушный шарик и будет говорить «я же говорил». Чонгук качает головой, но улыбается. — С тобой не соскучишься. — А ты за этим пришёл? — я беру его кружку, делаю глоток (чёрный, гадость), морщусь. — Чтобы было весело? — Я пришёл, чтобы ты был, — он забирает свою кружку обратно, смотрит на меня. — С ребёнком или без. С тестом или без. С Чимином или без. — С розами или без? — я прищуриваюсь. — Розы тоже куплю. — Не надо роз. Купи лучше чипсы. Беременные, говорят, хотят солёного. — Ты не беременный, — он закатывает глаза. — А вдруг? — Тогда куплю чипсы, — он сдаётся. Я падаю на подушку и смеюсь. Он ложится рядом, и мы просто лежим, смотрим в потолок и улыбаемся. — Чонгук? — М? — Если я реально беременный, я тебя убью. — Хорошо, — он целует меня в висок. — Я буду готовиться. — И завтрак готовь. Я есть хочу. — Омега в положении, — он вздыхает, но встаёт. — Что будешь? — Всё, что не ядовито. — Яд не обещаю, — он идёт на кухню. — Но чипсов нет. Будут яйца. — Яйца — это символ жизни, — кричу я вслед. — Очень символично! — Заткнись, — доносится с кухни. Я улыбаюсь, смотрю в потолок и понимаю, что с этим альфой даже паника про беременность превращается в комедию. И это, наверное, лучшее, что могло случиться.

***

Мы выходим из подъезда, и я сразу чувствую — воздух стал другим. Утром, в постели, было тепло, смешно, почти идеально. А сейчас — Чонгук молчит, открывает мне дверь машины, сам садится за руль, заводит двигатель. Всё правильно, всё вежливо. И это бесит. — Что с тобой? — спрашиваю я, когда мы выезжаем со двора. — Всё нормально, — отвечает он, не глядя на меня. — Врёшь. — Не вру. Я смотрю на его профиль — челюсть сжата, пальцы на руле побелели. Он злится. Или расстроен. Или и то, и другое. — Чонгук, — говорю я. — Прекрати. Мы только что трахались всё утро, а теперь ты ведёшь себя как... — Как кто? — он поворачивает голову на секунду, и я вижу его глаза — тёмные, злые. — Как ненормальный, — заканчиваю я. Он молчит. Смотрит на дорогу. Я тоже молчу. В машине тихо — только шум колёс и наше дыхание. — Я не ненормальный, — говорит он наконец. — Я просто... я не понимаю. — Что ты не понимаешь? — Нас, — он выдыхает. — Я не понимаю, что мы делаем. Я думал, после вчерашнего... после того, как ты остался, после того, как мы... ну... — Что — ну? — я поворачиваюсь к нему. — Что мы теперь вместе, — выпаливает он. — Что ты мой парень. Что я твой альфа. Что это всё — серьёзно. Я замираю. Внутри всё переворачивается — от злости, от непонимания, от того, что он говорит вслух то, о чём я боялся думать. — С какого перепугу? — мой голос становится колким. — С какого перепугу, Чонгук, ты решил, что мы теперь вместе? Он резко тормозит на светофоре, поворачивается ко мне. Его глаза горят. — С того перепугу, что ты сказал «останусь». С того перепугу, что ты кончал на моих пальцах. С того перепугу, что я трахал тебя всю ночь и ты просил ещё. Тебе этого мало? — Я не просил быть моим парнем, — цежу я сквозь зубы. — Я не просил встречаться. Я не просил тебя называть меня своим омегой. — А что ты просил? — его голос становится тише, опаснее. — Я просил трахать меня, — я смотрю ему прямо в глаза. — И ты это делал. Отлично делал. Но это не значит, что мы теперь ходим за ручку и знакомимся с родителями. Чонгук сжимает руль так, что костяшки белеют. Я чувствую запах его злости — клубника становится кислой, терпкой. Он молчит несколько секунд, потом говорит тихо: — То есть для тебя это был просто секс? — А для тебя нет? — Нет, — он поворачивается к дороге, выжимает газ, и мы резко трогаемся. Я смотрю в окно. Внутри — пустота и злость. На себя. На него. На то, что я не умею иначе. — Ты не предлагал мне встречаться, — говорю я, когда мы подъезжаем к моему району. — Ты не спросил. Ты просто решил. Как все альфы. — Я не как все альфы, — он глушит двигатель у моего дома, поворачивается ко мне. — Я тебя спрошу сейчас. Тэхён, будешь моим парнем? Я смотрю на него. В его глазах — надежда. Страх. Упрямство. И я хочу сказать «да». Очень хочу. Но я не могу. — Слишком поздно, — говорю я. — Ты должен был спросить до того, как решил, что я твой. — Что это значит? — Это значит, — я открываю дверь и выхожу из машины, — что ты не спросил меня. Ты меня не знаешь. Мы даже не знакомы. Я захлопываю дверь и иду к дому, не оглядываясь. Слышу, как он выходит следом. — Тэхён! Я не останавливаюсь. — Тэхён, пожалуйста! «Пожалуйста». Опять это слово. Я замираю, но не оборачиваюсь. — Что? — Я тебя спрашиваю сейчас, — его голос срывается. — Тэхён, ты будешь моим парнем? Я стою, смотрю на дверь своего дома. На крыльце, за стеклянной дверью, маячит фигура матери. Она ждёт. Я не могу сейчас. — Не сегодня, — говорю я тихо. — И не здесь. Я захожу в дом. Мать открывает дверь, говорит что-то — я не слышу. Поднимаюсь к себе, падаю на кровать и смотрю в потолок. Телефон вибрирует. Чонгук: Я подожду. Тэхён_taetae: Чего? Чонгук: Пока ты скажешь «да». Тэхён_taetae: Не дождёшься. Чонгук: Дождусь. Я не отвечаю. Просто смотрю в потолок и чувствую, как внутри всё болит. Потому что я хочу сказать «да». Но не могу. Не сейчас. Не так.

***

Я падаю на кровать лицом в подушку. Мать что-то кричит снизу — про обед, про то, что я обещал быть вовремя, про то, что она не нанималась меня ждать. Я не отвечаю. Просто лежу, смотрю в стену и чувствую, как внутри всё кипит. Злость. Обида. Страх. И где-то глубоко — дурацкая, непрошенная нежность к этому идиоту, который решил, что я его парень, даже не спросив. Телефон в руке. Я открываю контакты, нажимаю на Чимина. Видеозвонок. Он берёт почти сразу — на заднем плане его комната, разбросанные вещи, на подоконнике пустая кружка. Чимин в наушниках, с мокрыми волосами, видимо, только из душа. — Ты чего? — спрашивает он, увидев моё лицо. — Выглядишь как после апокалипсиса. — Я поругался с Чонгуком, — выдыхаю я. — О, — Чимин подбирается, садится ровнее. — Рассказывай. Я рассказываю. Всё. С самого начала — как он приехал вчера вечером в костюме, как мы поехали на набережную, как целовались первый раз. Как я остался у него на ночь. Как мы не предохранялись. Как утром было смешно и хорошо. Как он вёз меня домой. И как в машине мы поругались. — Он просто взял и сказал, — я сжимаю подушку. — Сказал, что мы теперь вместе. Что я его парень. Что он мой альфа. — И что? — Чимин округляет глаза. — А то, что он меня не спросил! — я повышаю голос. — Он просто... решил! Как все альфы! — Чонгук не как все альфы, — тихо говорит Чимин. — Я знаю! — я падаю на спину. — Но он должен был спросить. Спросить, хочу ли я встречаться. Хочу ли я быть его. А не просто... заявить. — Он заявил? — Чимин улыбается. — Он сказал: «Я думал, что мы теперь вместе». — А ты что? — А я сказала... сказал, — поправляюсь я, потому что Чимин смотрит с укоризной. — Я сказал, что мы даже не знакомы. Что он меня не знает. Что он не предлагал. — И он предложил, — Чимин кивает. — Да. В машине. У моего дома. Сказал: «Тэхён, будешь моим парнем?» — И ты? — Я сказал «не сегодня», — я закрываю лицо руками. — И ушёл. — Ты идиот, — Чимин вздыхает. — Он сделал первый шаг. Спросил. А ты... — А я испугалась, — шепчу я. — Испугался. Потому что это... слишком быстро. Слишком серьёзно. А вдруг он передумает? А вдруг я ему не подойду? А вдруг он увидит меня настоящего и поймёт, что ошибся? Чимин молчит. Смотрит на меня с экрана. — Тэхён, — говорит он. — Он видел тебя настоящего. Ты огрызался, колол, сбегал, провоцировал. И он всё равно приехал к твоему дому в костюме, потому что не мог не увидеться. Он рискнул. А ты — нет. — Я не... — Ты трус, — Чимин перебивает. — Ты боишься быть счастливым. И придумываешь отмазки. «Мы не знакомы», «он не спросил», «я не готов». Но он спросил. И ты не готов. Это твоя проблема. — Может, ты прав, — я смотрю в потолок. — Я всегда прав. Дверь моей комнаты открывается без стука. Я дёргаюсь, роняю телефон на кровать. Мать заходит с подносом — суп, хлеб, сок, всё как я люблю. — Ты не спустилась... спустился к обеду, — она поправляется, но смотрит на телефон, на экране которого Чимин замер с открытым ртом. — Я помешала? — Нет, мам, — говорю я, садясь на кровати. — Мы с Чимином просто... болтаем. — О чём? — она ставит поднос на тумбочку и садится на край моей кровати. Смотрит на экран. — О мальчиках? — Мам! — я краснею. — Чимин, здравствуй, — она машет телефону. — Здравствуйте, — отвечает Чимин. — Простите, мы не хотели... — Я всё слышала, — перебивает мать спокойно. — Дверь тонкая. А вы громкие. Я закрываю лицо руками. Чимин на экране прячет улыбку. Мать берёт мой телефон, садится поудобнее, подносит экран к себе. — Рассказывай, Чимин. Что там за альфа? Который в костюме приезжал? — Мама! — я пытаюсь забрать телефон. — Молчи, — она отстраняется. — Ты мне ничего не рассказываешь. Я должна узнавать о жизни сына от подруги его матери на благотворительном обеде? — она смотрит на Чимина. — Она мне сказала, что видела, как сын целовался на парковке с каким-то парнем. В «Порше». Чёрном. Я сначала не поверила. А потом ты пропал на ночь. — Мам, это не... — Чимин, — она перебивает меня, обращаясь к телефону. — Этот альфа — он серьёзно настроен? Чимин смотрит на меня, потом на мать, потом снова на меня. — Да, — говорит он твёрдо. — Очень серьёзно. — Он богат? — Мама! — Молчи, — она шипит на меня. — Продолжай, Чимин. — Да, богат, — Чимин кивает. — Но это не главное. Он... он любит Тэхёна. Правда. Он ради него на всё готов. Он даже... — Чимин, заткнись! — я вырываю телефон. — Он даже что? — мать смотрит на меня, потом на экран, куда я отодвинул телефон. — Он даже с родителями хочет познакомиться, — выпаливает Чимин. Я закрываю лицо свободной рукой. — Мам, это не... — А почему он не зашёл сегодня? — спрашивает мать. — Я видела, как он подъехал. Как он тебя ждал. — Мы поругались, — говорю я в ладони. — Из-за чего? — Из-за того, что он спросил Тэхёна, будут ли они встречаться, — Чимин не унимается. — А Тэхён испугался и убежал. Мать забирает телефон обратно. Смотрит на меня. Долго. — Ты дурак, — говорит она. — Он спросил. А ты убежал. — Я не... — Ты мой сын, — она вздыхает. — Я знаю, что ты боишься. Все мы боимся. Но если этот альфа приехал к нашему дому в костюме, ждал тебя, спросил — он серьёзен. А ты? — она смотрит мне в глаза. — Ты серьёзен? Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. — Чимин, — мать поворачивается к телефону. — Скажи ему. Может, он тебя послушает. — Тэхён, — Чимин смотрит на меня с экрана. — Он не передумает. Он ждёт. Не будь идиотом. Я забираю телефон, падаю на подушку. — Вы обе меня достали. — Мы тебя любим, — мать гладит меня по голове. — Поэтому и достаём. — Я подумаю, — говорю я в подушку. — Позвони ему сегодня, — Чимин не отступает. — Может быть. — Позвони, — мать встаёт. — Иначе я позвоню сама. И приглашу его на ужин. В воскресенье. — Мама! — Я серьёзно, — она смотрит на меня. — Ты уже взрослый. Веди себя как взрослый. Она выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Я смотрю на экран. Чимин улыбается. — Твоя мать — огонь. — Моя мать — монстр, — я закрываю глаза. — Позвони ему, — Чимин вздыхает. — Не тяни. — Ладно, — я открываю глаза. — Ладно. Позвоню. — И скажешь «да». — Не уверен. — Скажешь, — Чимин кивает. — Потому что ты его хочешь. И он тебя хочет. Всё остальное — неважно. — Спасибо, Чимин. — Не за что. Звони, — он отключается. Я смотрю на экран. Контакт Чонгука. Палец зависает над кнопкой вызова. — Чёрт, — шепчу я и нажимаю «позвонить». Чимин сказал «позвони», мать сказала «позвони», даже Чимин через экран давил. Я нажимаю. Трубку берут не сразу. Гудки. Один, два, три, четыре, пять. Голос автоответчика. Я сбрасываю. — Не взял, — говорю в пустоту. Потом набираю снова. Опять гудки. Тишина. Сбросил. Тэхён_taetae: Ты где? Прочитано. Через минуту. Через две. Тишина. Я смотрю на экран, на серые галочки, которые загорелись и застыли. Он видел. Он просто не отвечает. Как тогда, в кофейне, когда я ждал его и пил остывший кофе. Внутри всё закипает. Злость. Обида. Страх, что он передумал. Что вчерашнее было просто сексом. Что моё «не сегодня» он понял как «никогда». Жду два часа. Два часа, за которые я успел передумать сто раз, написать и стереть десять сообщений, выпить две чашки чая и разбить одну кружку (нечаянно, но мать всё равно услышала). Два часа, за которые я убедил себя, что он занят, что у него важная встреча, что он не специально. А потом листаю Инстаграм. Сторис. От Юнги. Чонгук сидит в VIP-ложе какого-то клуба. На нём чёрная рубашка, расстёгнутая на груди, волосы зачёсаны назад. В руке — бокал с чем-то прозрачным. Рядом — Хосок, улыбается во все тридцать два, и Юнги, лениво цедящий что-то через соломинку. Они в клубе. Он в клубе. Пока я сижу дома и жду, когда он соизволит ответить. Отметка: «Club Noir. Сеул». Я смотрю на экран, и внутри всё закипает. Не злость — бешенство. Он в клубе. Он пьёт, веселится, пока я здесь схожу с ума. Пока я жду. Пока я собрался сказать «да». Телефон в руке дрожит. Я звоню Чимину. Он берет сразу. — Он не взял, — говорю я вместо приветствия. — Кто? — Чонгук! — я почти кричу. — Я звонил два раза. Он прочитал. Не ответил. А теперь я вижу его в клубе! Он в клубе, Чимин! Пока я сижу дома и жду! — Тэ, успокойся... — Не успокоюсь! — я вскакиваю с кровати. — Он что, издевается? Он меня спрашивает, а потом игнорирует? — Может, он не слышал? — Чимин пытается успокоить. — Может, телефон в кармане... — Он прочитал, Чимин! — я смотрю на экран. — Две серые галочки! Прочитал и забил! — Тэ, — Чимин вздыхает. — Ты хочешь к нему? — Я хочу ему в морду, — рычу я. — Я серьёзно. Ты хочешь с ним поговорить? Сейчас? — Да, — выдыхаю я. — Хочу. — Тогда одевайся, — Чимин бросает трубку. Через двадцать минут он подъезжает ко мне на серебристом «Мерседесе» Юнги. Я вылетаю из дома, даже не попрощавшись с матерью — она только вздыхает и качает головой, но не останавливает. Запрыгиваю в машину. Чимин за рулём — глаза горят, губы сжаты. — Ты уверен? — спрашивает он, когда мы выезжаем. — Абсолютно, — говорю я. — Он будет с друзьями. — Мне плевать. — Ты можешь устроить сцену. — Я и устрою, — я смотрю на дорогу. — Он меня игнорирует. Он меня спрашивает, а потом пропадает. Пусть знает, что я не буду ждать, пока он наиграется. Чимин молчит. Ведёт машину быстро, уверенно. Я смотрю на его профиль. — Ты спросил у Юнги, где они? — догадываюсь я. — Он сам написал, — Чимин пожимает плечами. — Сказал, что Чонгук какой-то не такой. Злой. Он спросил, в чём дело. Чонгук не ответил. — А ты что сказал? — Сказал, что его парень — идиот, — Чимин усмехается. — И что мы едем разбираться. — Я не его парень. — Будешь, — Чимин поворачивает. — Если не убьёшь его сегодня. Чимин паркует «Мерседес» у входа. Выходит первым — серебристая рубашка, чёрные облегающие брюки, волосы убраны со лба. Я следом — чёрные джинсы, белая футболка, кожаная куртка. Никаких украшений, никакой косметики. Лицо — каменное. Глаза — злые. — Ты готов? — спрашивает Чимин, поправляя воротник. — Я зол, — отвечаю я. — Это лучше, чем готов. — Не убей его сразу, — Чимин почти улыбается. — Дай мне сначала сделать фото. — Пошёл ты. Мы идём ко входу. Очередь человек двадцать — дорогие шмотки, накачанные альфы, красивые омеги в блёстках. Вышибала — здоровый лысый мужик с бычьей шеей — смотрит на нас, открывает рот, чтобы сказать «не пущу», но Чимин называет имя Юнги, и лысый сразу становится любезным. Пропускает без очереди. Спускаемся по бетонной лестнице. Музыка бьёт в уши — хаус, тяжёлые басы, от которых вибрирует грудная клетка. Внутри — полумрак, софиты режут глаза, дымовая завеса стелется по полу. Запах духов, дешёвого алкоголя, чужих феромонов. Танцпол забит — люди двигаются в ритме, как единый организм. А я ищу глазами одного. — На втором этаже, — Чимин тянет меня за рукав. — Юнги снял ложу. Лестница наверх. Охранник у входа — тощий, с татуировкой на шее — узнаёт Чимина, кивает. Мы заходим. Ложа — полукруглый диван из чёрной кожи, столик с бутылками виски и водки, недопитыми. Хосок сидит, развалившись, с бокалом в руке. Юнги рядом — крутит телефон в пальцах, не пьёт. Чонгук стоит у панорамного окна, спиной ко входу, смотрит на танцпол. — Чонгук, — голос Чимина звучит ровно, без лишних эмоций. Чонгук оборачивается. Видит меня. Его лицо не меняется — ни удивления, ни вины. Просто усталость и пустота. — Ты пришёл, — говорит он. — Ты не ответил, — я не повышаю голос. Я не кричу. Я смотрю ему в глаза и говорю тихо, чётко, как бросаю камни в воду. — Два звонка. Два сообщения. Прочитано. Ноль ответа. — Телефон в машине, — он пожимает плечами. — Не хотел отвлекаться. — От чего? — я делаю шаг вперёд. — От этого? — я обвожу рукой ложу, бутылки, дым. — От того, чтобы заливать виски и делать вид, что тебе всё равно? — Ты сам сказал «не сегодня», — его голос становится тише, но я слышу в нём сталь. — Я дал тебе пространство. — Я не просил пространства. Я просил времени подумать. А ты взял и пропал. — Ты убежал, — он встряхивает головой. — Ты выскочил из машины, даже не оглянувшись. Что я должен был думать? — Что я не умею иначе, — моя челюсть сжимается. — Что мне нужно время. Что я боюсь. Что я идиот. Но ты мог написать. Одно слово. «Жду». «Думай». «Пошёл ты». Хоть что-то. Чонгук молчит. Смотрит на меня. В его глазах — не злость. Не обида. Боль. — Я не умею ждать, — говорит он. — Я не умею просить дважды. Я спросил. Ты не ответил. Я ушёл. — Ты спросил, — я сжимаю кулаки. — Ты спросил в машине, у моего дома, когда мать смотрела в окно. Это не вопрос. Это постановка. — А где надо было спрашивать? — его голос становится громче. — В постели? На заправке? В библиотеке? Где, Тэхён? Скажи мне, и я спрошу там. — Нигде, — я делаю шаг к нему. — Не надо спрашивать вообще. Я не собачка, которая ждёт команды. Я сам решаю, с кем я и когда. — И что ты решил? — он смотрит мне в глаза. Я молчу. — Тэхён, — Чимин подаёт голос. — Мы не для того сюда приехали, чтобы... — Помолчи, — не глядя, бросаю я. Чимин замолкает. Юнги переглядывается с Хосоком, но не вмешивается. — Я не знаю, что я решил, — говорю я Чонгуку. — Я звонил тебе, чтобы сказать, что я подумаю. А ты не ответил. И я увидел тебя здесь. С бокалом. В клубе. Пока я сидел дома и ждал. — Ты злишься, что я веселюсь? — он усмехается. — Пока ты решаешь, достоин ли я тебя? — Я злюсь, что ты делаешь вид, будто тебе всё равно, — я повышаю голос. Впервые за весь разговор. — Будто я — не главное. Будто вчерашнее было просто трахом. Будто мы не... Я замолкаю. Потому что если я скажу «не любим друг друга», это будет слишком громко. Слишком правдиво. Слишком страшно. Чонгук смотрит на меня. Его лицо меняется — усталость уходит, остаётся что-то другое. Твёрдое. Решительное. — Ты главное, — говорит он тихо. — Ты всегда главное. С первой минуты в библиотеке. Но я не могу быть с тем, кто не может сказать «да». Или «нет». Или «подожди». Я не могу быть с пустотой. — Я не пустота, — шепчу я. — Тогда докажи, — он не отводит взгляда. — Как? — Скажи что-нибудь. Что угодно. Кроме «не сегодня». Я смотрю на него. На Хосока, который замер с бокалом у рта. На Юнги, который не сводит с нас глаз. На Чимина, который кусает губу, чтобы не вмешаться. — Ты бесишь меня, — говорю я. — Ты бесишь меня своим молчанием, своими побелевшими костяшками на руле, своей дурацкой клубникой, от которой у меня кружится голова. Ты бесишь меня тем, что я не могу без тебя дышать. — Это «да»? — он почти улыбается. — Это констатация факта, — я подхожу вплотную. — А «да» я скажу, когда перестану бояться. — А когда ты перестанешь бояться? — Понятия не имею, — я смотрю на него снизу вверх. — Может, никогда. Или сегодня. Или когда ты перестанешь быть идиотом. — Я не перестану, — он проводит рукой по моим волосам — коротко, резко, почти грубо. — Я всегда буду идиотом. — Знаю, — я не отстраняюсь. — Поэтому ты мне и нужен. — Это точно «да»? — Это «заткнись и поцелуй меня уже», — говорю я. Чонгук целует. При всех. На глазах у Юнги, Хосока и Чимина, который, кажется, перестал дышать. Я отвечаю — не стесняясь, не думая, не боясь. Потому что этот идиот, с которым мы даже не знакомы, — мой. И я — его. Хосок свистит. Юнги одобрительно кивает. Чимин выдыхает и отворачивается, но я вижу, как он улыбается. — У вас есть комната? — спрашивает Хосок. — Потому что мы тут не для этого собрались. — Отвали, — Чонгук не отрывается от моих губ. Я смеюсь. Впервые за сегодня. Внутри — не пустота, а тепло. И какая-то дурацкая, неправильная, но очень правильная уверенность, что всё будет хорошо. Потому что мы — вместе. Чонгук отстраняется, но не убирает руки с моей талии. Смотрит на меня сверху вниз, улыбается — той редкой, тёплой улыбкой. — Ну вот и хорошо, — говорю я, поправляя воротник его рубашки. — Никому не придётся пересказывать, как мы познакомились. Все сами видели. Хосок давится виски. Юнги усмехается и отворачивается, пряча улыбку. — Ты невыносим, — выдыхает Чонгук. — А ты обещал научиться, — я хлопаю его по груди. — Учись, альфа. Жизнь заставит.