пжлст

Университет. Коридор гуманитарного корпуса. Я выхожу после пары — голова забита лекцией по психологии, под мышкой ноутбук, в другой руке телефон. И сразу их вижу. Чимин и Чонгук стоят у окна, и это зрелище само по себе странное: Чимин размахивает руками, что-то втолковывает, а Чонгук слушает, засунув руки в карманы чёрной толстовки, с лицом, которое не прочитаешь. Но когда я подхожу ближе, они оба замолкают. Слишком резко. Словно я застукал их за обсуждением моего дня рождения. — Ты чего такой хмурый? — спрашиваю я, перекидывая ноутбук под другую руку. — Ждём тебя, — Чимин понижает голос и оглядывается по сторонам, будто мы сейчас будем делить шпионские секреты. — Дело есть. — Какое? — Юнги пригласил всех к себе на выходные, — Чимин произносит это шёпотом, почти беззвучно, но с таким выражением, будто он только что выиграл в лотерею. — На Чеджу. У него там дом. Сауна. Бассейн. Мандариновые деревья. Я смотрю на него, потом на Чонгука. Чонгук молчит, но в его глазах я читаю вопрос. Он уже всё знает. И ждёт моего ответа. — Мы с Юнги едем, — Чимин не сбавляет темпа. — Ты с Чонгуком — если захочешь. — На выходные? — переспрашиваю я. — Две ночи, — Чимин загибает пальцы. — Пятница, суббота, воскресенье. С комфортом, с сауной, с видом на море. — А родители? — Я своих спрошу, — Чонгук наконец подаёт голос. Пожимает плечами, как будто речь идёт о том, чтобы взять кофе на вынос. — Они не против. — А мои — да, — вздыхаю я, и внутри уже закипает привычное раздражение. Не на него. На обстоятельства. — Придётся тебе идти знакомиться. Отпрашивать меня. Чонгук медленно поднимает бровь. В его взгляде мелькает что-то между удивлением и весельем. — Чтобы я пошёл к твоим родителям и попросил отпустить тебя со мной? Как в школе? — А ты думал, всё просто? — я скрещиваю руки на груди, смотрю на него в упор. — Ты хочешь увезти их сына на два дня на остров. С альфой, с которым они даже не знакомы. Конечно, ты пойдёшь и будешь мило беседовать. Чимин прячет улыбку. Я краем глаза вижу, как он прикусывает губу, чтобы не заржать. Чонгук молчит, но я замечаю, как его челюсть сжимается — этот его тихий, опасный гнев, который он никогда не показывает на людях. — Хорошо, — говорит он наконец. Голос ровный, но внутри — сталь. — Пойду. Когда? — Сегодня, — я достаю телефон, на ходу открывая чат с матерью. — Сейчас поедем. Я напишу ей, что ты зайдёшь. — И что я ей скажу? — он смотрит на меня, и я читаю в его глазах не страх, а сосредоточенность. Он готовится к бою. — Что ты меня любишь, — перечисляю я, загибая пальцы. — Что не обидишь. Что мы будем в компании. Что привезёшь меня целым. Что у тебя есть своя квартира, свои деньги и ты не маньяк. — А если она спросит, кто я? Я смотрю на него несколько секунд. — Скажешь правду. Что ты мой парень. Чонгук выдыхает. Смотрит на меня, потом на Чимина, потом снова на меня. В его взгляде — смесь обречённости и нежности. — Ты невыносим. — Я знаю, — я беру его за руку. Не спрашивая, не стесняясь — при всех, в коридоре, где щёлкают дверцы шкафчиков и мимо пробегают студенты. — Поехали. Жизнь коротка, Чимин, созвонимся. — Удачи, — Чимин машет нам вслед, и я слышу, как он тихо смеётся. — Ад, мужики! Чонгук молчит. Просто сжимает мою руку крепче.

***

Чонгук паркуется у ворот. Пальцы на руле слишком бледные — сжимает сильнее, чем надо. По дороге мы заехали в цветочный. Я заставил, он ругался, но купил. Белые розы. Без выпендрёжа. Стоят теперь на заднем сиденье, пахнут на всю машину — нежно, чуть горьковато. Пиджака нет, но он хотя бы снял толстовку, остался в чёрной рубашке. Волосы убрал со лба. Выглядит так, будто собрался на собеседование. Или на казнь. — Ты волнуешься? — спрашиваю я, глядя на его профиль. — Нет, — говорит он, и это настолько жалкая ложь, что я едва сдерживаю усмешку. — Врёшь. — Да, — выдыхает он, и вместе с дыханием из него выходит вся напускная броня. — Волнуюсь. Сильно. — Правильно, — я открываю дверь. — Пошли. В гостиной мать поливает цветы. Я слышу, как плещется вода, как звякает лейка о край горшка. Увидев нас, она не удивляется — я написал ей по дороге, коротко: «Будем, мам. С альфой». Она поднимает голову, вытирает руки о фартук и смотрит. Прямо. Внимательно. — Здравствуйте, — Чонгук делает шаг вперёд. Голос ровный, спокойный. Но я чувствую, как он напряжён — плечи немного подняты, пальцы сжаты в кулаки. — Я Чон Чонгук. Парень вашего сына. Мать ставит лейку на подоконник. Долго смотрит на него — так, что я задерживаю дыхание. Потом переводит взгляд на букет. Белые розы. Свежие, с каплями воды на лепестках. — Это мне? — спрашивает она. — Вам, — Чонгук протягивает цветы. Я замечаю, как его рука чуть дрожит — совсем чуть-чуть, неуловимо. Она берёт розы, подносит к лицу, вдыхает. Кивает. От её улыбки я расслабляюсь — как будто внутри отпускает пружина. — Присаживайтесь. Чай? Кофе? — Кофе, — Чонгук садится на край дивана, прямой, как струна. Я плюхаюсь рядом — нарочито расслабленно, даже нагло, чтобы он чувствовал, что я рядом. Мать уходит на кухню. Возвращается с тремя чашками — тонкий фарфор, голубая каёмка. Садится в кресло напротив, отпивает глоток. — Рассказывайте, — говорит она. Требовательно, но мягко. Чонгук рассказывает. Кто он, где учится, чем занимается. Что родители владеют сетью клиник. Что у него своя квартира. Что он серьёзно настроен. Не врёт, не приукрашивает. Говорит ровно, без пафоса, и я вижу, как мать слушает — внимательно, цепко, как опытный следователь. — Мы хотим поехать на выходные на Чеджу, — заканчивает он. — К друзьям. Там будут ещё две пары. Ваш сын нужен мне. Я не обижу его. Привезу целым. Если разрешите. Тишина. Я слышу, как в соседней комнате тикают часы. Как мать ставит чашку на блюдце. — Ты его любишь? — спрашивает она прямо, глядя ему в глаза. Чонгук не отводит взгляд. — Да. Люблю. У меня внутри всё переворачивается. Я знал, что он так скажет. Но слышать это здесь, при маме — совсем другое. Это не в машине, не в постели, не в клубе под музыку. Это у нас дома, на диване, где я сидел ребёнком, когда болел и смотрел мультики. Он сказал это здесь. Это что-то значит. Мать поворачивается ко мне. — Тэхён. Ты хочешь ехать? Я смотрю на неё, на Чонгука, на свои руки, сцепленные на коленях. — Хочу, — отвечаю я. Она берёт чашку, делает глоток. Ставит обратно. — Тогда поезжай. Звони каждый вечер. И чтобы без приключений. Я не знаю, что она имеет в виду под «приключениями», но киваю. Чонгук — тоже. — Спасибо, — говорит он. — Не за что, — мать встаёт, берёт розы. — Цветы красивые. Ты подумал про вазу? Или мне самой искать? Это такая обычная, бытовая фраза, что я почти смеюсь. Она уже приняла его. Потому что с чужими не говорят про вазы. Она уходит на кухню, и я слышу, как звенит стекло, как льётся вода. Чонгук выдыхает — так, что плечи опускаются, будто он только что сбросил тяжёлый мешок. — Ты молодец, — говорю я. — Я чуть не умер, — он проводит рукой по лицу, и я вижу, как дрожат его пальцы. — Твоя мать страшнее моего отца. Она смотрит так, будто знает все мои грехи. — Она просто любит меня. — Это я заметил. Она тебя любит как... как будто ты — единственное, что у неё есть. Я не отвечаю. Потому что он прав. И потому что не знаю, как говорить о таких вещах. — Поехали, — я встаю. — Надо собираться. Чеджу ждёт. Чонгук смотрит на меня снизу вверх — он всё ещё сидит, я уже стою. В его глазах — вопрос. — Ты правда хочешь ехать? — Правда, — я протягиваю ему руку. — Две ночи на Чеджу. С тобой. С парой идиотов, которые уже живут вместе и таскают друг друга за руки. Это будет весело. — Или катастрофа, — он берёт меня за руку, встаёт. — Или лучшее, что было, — я тяну его к выходу. — Жизнь коротка, альфа. Не трать её на сомнения. Он улыбается. По-настоящему. Не той вежливой улыбкой, которую показал маме. А своей — тёплой, редкой, от которой у меня внутри разливается что-то тягучее и сладкое. — Ты невыносим, — говорит он. — Я знаю, — я закрываю за нами дверь. — Поэтому ты меня и любишь.

***

Пятница. Выехали затемно. Небо ещё серое, только край горизонта начинает золотиться, когда я закидываю последнюю сумку в багажник «Порше». Чонгук стоит рядом, проверяет что-то в телефоне — маршрут до парома, говорит. Киваю, хотя не слушаю. Смотрю на его профиль, на то, как ветер треплет волосы, на спокойное, сосредоточенное лицо. — Ты чего уставился? — спрашивает он, не поднимая головы. — Ничего, — пожимаю плечами. — Просто ты красивый, когда не ноешь. — Я не ною. — Ноешь. Все альфы ноют, просто не признаются. Чонгук поднимает голову, смотрит на меня долгим взглядом. Потом усмехается. — Садись в машину, Тэхён. — Сам садись. — Я за рулём. — Тогда вези, — я открываю дверь и падаю на пассажирское сиденье. Перед выездом заехали на заправку. Я купил два стакана кофе — себе с карамелью, ему чёрный — и какой-то странный фруктовый напиток в яркой бутылке. На вкус как жидкие конфеты, но мне нравится. Чонгук скрутил крышку, протянул мне, даже не спрашивая. Уже знает, что я люблю пить через трубочку. — Ты меня балуешь, — говорю я, делая глоток. — Привыкай, — он выезжает со стоянки. «Мерседес» Юнги уже ждёт у выезда на трассу. Чимин машет из окна — я вижу его руку с часами, которые подарил Юнги (дорогие, блестят на солнце). Чонгук моргает дальним светом, Юнги отвечает тем же, и мы трогаемся. Дорога длинная. Четыре часа до парома, потом ещё два на корабле, потом ещё час до дома Юнги. Много. Но меня это не пугает. Я снимаю кроссовки, забрасываю ноги на сиденье — подгибаю колени, упираюсь ступнями в край. Удобно. Почти как дома. — Ты издеваешься? — Чонгук косится на меня. — Нет, — я откидываюсь на спинку. — Я комфортно устраиваюсь. Вези, альфа. — Ты оставляешь следы на обивке. — Купишь новую, — я закрываю глаза. — Ты богатый. Он вздыхает, но я слышу в его вздохе улыбку. Кладёт руку на центральную консоль, ладонью вверх. Не просит. Не требует. Просто — предлагает. Я кладу свою ладонь в его. Пальцы сплетаются. Кожа тёплая, сухая, привычная — хотя мы держимся за руки всего несколько дней. Кажется, что всегда так было. — Ты не боишься? — спрашиваю я, не открывая глаз. — Чего? — Ехать так далеко. Со мной. С ними. — Нет, — он сжимает мою руку чуть крепче. — А ты? — Немного, — честно говорю я. — Но если будет страшно, я скажу. — Я буду рядом. — Знаю, — я открываю глаза, поворачиваю голову к нему. — Поэтому и еду. Чонгук смотрит на дорогу. Солнце уже поднялось, золотит его профиль — скулы, подбородок, тёмные волосы. Красивый. Зараза. — Что ты там пьёшь? — спрашивает он, кивая на бутылку у меня в руке. — Понятия не имею, — я читаю этикетку. — Что-то с манго и маракуйей. Вкусно. Хочешь? — Я за рулём. — Я подержу. Он берёт бутылку, делает глоток, не отрывая глаз от дороги. Я смотрю на его губы на горлышке — моём, я только что пил отсюда. Не то чтобы это что-то значило. Но значило. — Гадость, — говорит он, возвращая бутылку. — Ты просто не умеешь радоваться жизни. — Умею, — он сжимает мою руку. — Я радуюсь, когда ты рядом. Я молчу. Потому что если сейчас скажу что-то правильное, то разревусь. Впереди «Мерседес» Юнги идёт ровно, не сбавляя скорости. Я вижу, как Чимин сидит на пассажирском, поджав ноги, и что-то говорит — Юнги кивает, не поворачивая головы. Они тоже держатся за руки — я замечаю, когда Чимин тянется к магнитоле. Их ладони не расцепляются. — Они уже как старая пара, — говорю я. — Они и есть старая пара, — Чонгук усмехается. — Юнги впервые за десять лет перестал быть циником. Это всё Чимин. — А ты? — я смотрю на него. — А я впервые за десять лет хочу просыпаться утром. — Ради меня? — Ради тебя, — он поворачивает голову на секунду, и я ловлю его взгляд. — И немножко ради кофе. — Идиот. — Твой идиот. Мы едем дальше. Я пью свой странный напиток, смотрю в окно на поля, леса, маленькие городки, которые проносятся мимо. Чонгук ведёт машину одной рукой, вторую я не отпускаю. Время тянется медленно — или быстро, я не понимаю. Мне всё равно. — Хочешь, включу музыку? — спрашивает он. — Джаз, — киваю я. — Ты же не любишь джаз. — Теперь люблю, — я закрываю глаза. — Включай. Саксофон заполняет салон. Медленный, тягучий, как этот бесконечный путь. Я слушаю, как дыхание Чонгука сливается с музыкой. Чувствую его пальцы на своих. И думаю о том, что если бы год назад мне кто-то сказал, что я поеду на другой конец страны с альфой, который пахнет клубникой, я бы рассмеялся. Сейчас я не смеюсь. Я улыбаюсь в окно, за которым проплывают телеграфные столбы, и благодарю судьбу за эту долгую дорогу. — Тэхён? — зовёт Чонгук. — М? — Ты засыпаешь? — Нет, — вру я. — Врёшь. — Да, — я зеваю. — Но я не хочу спать. Я хочу запомнить этот момент. — Какой? — Вот этот, — я открываю глаза, смотрю на наши сплетённые пальцы. — Дорога. Джаз. Ты. Ничего важнее нет. Чонгук молчит. Но я чувствую, как его рука сжимает мою — крепче, теплее, увереннее. И этого достаточно.

***

Дом Юнги на Чеджу встречает нас запахами моря, хвои и мандаринов. Двухэтажная вилла из серого камня, панорамные окна, крыльцо с качелями и вид на океан — такой бесконечный, что у меня перехватывает дыхание. Задний двор утопает в зелени, а в углу прячется боссейн — вода в нём парит в прохладном осеннем воздухе, и я уже знаю, что ночью обязательно туда залезу. — Выбирайте комнаты, — Юнги бросает ключи на столик в гостиной и уходит на кухню. — Чимин, поможешь с сумками? Чимин тащится за ним, неся два необъятных баула, которые, кажется, весят больше его самого. Я смотрю на Чонгука — он стоит у окна, рассматривает бассейн. — Какую берём? — спрашиваю я. — Ту, что с видом на море, — он кивает на лестницу. — Идём. На втором этаже три спальни. Одну уже заняли Юнги и Чимин — я вижу их сумки у двери. Вторую, самую маленькую, оставили для гостей. Третья — просторная, с кроватью под балдахином и огромным окном во всю стену. За окном — океан, чайки и далёкий горизонт. — Наша, — Чонгук кидает свою сумку на кровать. — А ты самоуверенный, — я бросаю свою рядом, даже не пытаясь спорить. Он усмехается, подходит ко мне, кладёт руки на плечи. — Я же сказал: ту, что с видом на море. — А если бы я хотел с видом на сад? — Тогда бы ты спал один в маленькой комнате, — он целует меня в лоб. — А я бы смотрел на море и думал, какой ты глупый. — Ты невыносим. — Я знаю. Пошли вниз, я голодный. Внизу уже всё готово для гриля. Юнги разводит угли — сосредоточенно, молча, как будто это священнодействие. Чимин нарезает овощи на огромной деревянной доске, язык высунут от усердия. На столе — маринованное мясо, соусы, свежий хлеб, зелень. Бутылки с вином и соджу. — Вы вовремя, — Чимин поднимает голову. — Юнги сказал, что если вы не спуститесь через пять минут, он съест всё сам. — Я не говорил, — бурчит Юнги. — Сказал, — Чимин улыбается. — Я слышал. Я сажусь за стол, Чонгук рядом. Хосока, кстати, нет — остался в Сеуле, дела. Нас только четверо. Как-то камерно, по-семейному. Юнги бросает мясо на решётку — шипит, дым поднимается к небу, и запах разносится по всему двору. Чимин разливает вино — красное, тёмное, пахнет вишней. Я делаю глоток, смотрю на компанию, и внутри становится тепло. — За что пьём? — спрашиваю я. — За Чеджу, — Чимин поднимает бокал. — За выходные, — добавляет Юнги. — За нас, — тихо говорит Чонгук, глядя на меня. Чокнулись. Молча. Без лишних слов. Жарим, едим, пьём. Говорим о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, как Чимин чуть не поджёг кухню на прошлой неделе (он оправдывается, что это «экспериментальная кулинария», Юнги закатывает глаза). Я смеюсь, Чонгук улыбается — по-настоящему, без своей обычной маски. Здесь, вдали от Сеула, он другой. Мягче. Свободнее. — Ты сегодня молчишь, — замечаю я, поворачиваясь к нему. — Смотрю на тебя, — он пожимает плечами. — Ты красиво смеёшься. Редко. — Я часто смеюсь. — На публике — нет. Ты улыбаешься, но не смеёшься. А тут смеёшься. Я молчу. Потому что он прав. Потому что здесь, с Чимином и Юнги, среди запаха дыма и моря, я не чувствую необходимости защищаться. — Может, потому что тут нет лишних глаз, — говорю я. — Может, потому что ты счастлив, — поправляет он. Я не отвечаю. Просто беру его руку и сжимаю. Достаточно. Стемнело быстро. Юнги зажёг фонарики вокруг боссейна — жёлтые, тёплые, они дрожат на ветру. Чимин сидит на краю бассейна, спустив ноги в воду, и смотрит на звёзды. — Искупаемся? — предлагает он. — Вода горячая? — спрашиваю я. — Почти кипяток, — кивает Юнги. Я иду переодеваться в комнату, Чонгук за мной. Стягиваю футболку, джинсы, остаюсь в одних боксерах. Чонгук смотрит — в упор, не стесняясь. — Что? — спрашиваю я. — Ничего, — он раздевается тоже. — Просто смотрю. — Налюбовался уже? — Нет, — он подходит ближе, целует в плечо. — Не налюбуюсь никогда. — Тогда пошли в бассейн, — я толкаю его к двери. — А то Чимин нас заждёт. Вода действительно горячая. Пар поднимается над поверхностью, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом. Я сажусь на ступеньку, погружаясь по плечи. Чонгук рядом — плечом к плечу. Чимин и Юнги на другой стороне — Чимин что-то шепчет, Юнги слушает, положив голову ему на плечо. — Хорошо, — говорит Чонгук. — Что? — Всё, — он обводит рукой бассейн, дом, море. — Это. Мы. Ты, я, они. Дым от гриля, вино, звёзды. Хорошо. — Ты сегодня слишком много говоришь, — я смотрю на него. — Это нормально? — Я чувствую себя нормально, — он поворачивается ко мне. — Впервые за долгое время. Я не знаю, что на это ответить. Целую его — просто, без страсти, потому что хочу. Он отвечает. — О-о-о, — слышится голос Чимина. — Только не здесь. Я не хочу плавать в вашей сперме. — Чимин! — я отстраняюсь, краснея. — Чего? — он смеётся. — Я знаю, как вы двое. Вы ненормальные. — Он прав, — Юнги поднимает голову, лениво потягиваясь. — Идите в комнату, если не можете усидеть на месте. Чимин фыркает, но я вижу, как он косится на Юнги с каким-то новым, тёплым выражением. — Никуда мы не пойдём, — Чимин встаёт, вода стекает по его бёдрам. — Мы сами уходим. Вы тут слишком громкие. — Мы молчим, — возражаю я. — Вы молчите, — Чимин хватает полотенце. — А ваши глаза кричат. Мы не хотим это видеть. Юнги поднимается следом, молча накидывает халат на плечи Чимина, закутывает его, как ребёнка. — Не простудись, — бросает коротко. — Ты мне не мама, — огрызается Чимин, но не вырывается, наоборот — прижимается ближе. Юнги смотрит на Чонгука, кивает — коротко, по-свойски. — Завтра готовим завтрак. В девять. Не опаздывайте. — Не опоздаем, — Чонгук отвечает тем же спокойным тоном. Чимин уже у двери, оборачивается, посылает мне воздушный поцелуй. — Сладких снов, мальчики. Не топите друг друга. — Иди уже, — машу я рукой. Дверь закрывается. Я слышу их шаги по деревянному полу, приглушённый смех Чимина, низкий голос Юнги — он что-то шепчет, и смех обрывается. Потом хлопает дверь их комнаты. Тишина. Только вода плещется в бассейне и ветер шуршит мандариновыми листьями. — Остались одни, — говорит Чонгук. — Остались, — я откидываюсь на бортик, смотрю на звёзды. Здесь, на Чеджу, их видно больше — нет городского света, который всё засвечивает. Небо как чёрное одеяло, усыпанное блестящей пылью. Чонгук садится рядом, плечом к плечу. Не трогает, не обнимает — просто сидит и смотрит туда же, куда и я. — Ты знаешь, как называются эти звёзды? — спрашиваю я. — Понятия не имею, — он пожимает плечами. — Я не астроном. — А кто ты? — Твой парень, — он поворачивает голову, и в темноте я вижу только блеск его глаз. — Этого достаточно? — Достаточно, — я кладу голову ему на плечо. — Более чем. Вода горячая, пар поднимается, окутывает нас. Где-то вдалеке слышен прибой — ровный, успокаивающий, бесконечный. Я закрываю глаза. Чонгук гладит меня по мокрым волосам, и я чувствую, как напряжение дня уходит, вытекает вместе с паром в ночное небо. — Тэхён? — его голос тихий, почти сонный. — М? — Ты замерзаешь? Я не успеваю ответить. Чонгук тянет меня за руку, и я падаю обратно в воду. Плеск, брызги, пар взлетает вверх. Я выныриваю, отфыркиваясь, хочу возмутиться, но он уже рядом — вжимает меня спиной в бортик бассейна, нависает, смотрит в глаза. В темноте его зрачки расширены, дыхание сбитое, частое. — Ты чего творишь? — шепчу я. — То, о чём ты думал последние полчаса, — он проводит рукой по моей груди, спускается ниже, по животу, задерживается на резинке плавок. — Не ври, что не думал. Я не вру. Потому что он прав. Потому что я сидел в этой горячей воде и смотрел, как вода стекает по его плечам, по татуировкам, по ключицам. И хотел. — Мы не одни, — я киваю в сторону дома. — Они ушли, — он кусает мою нижнюю губу, тянет, отпускает. — А если бы не ушли — мне плевать. — Чонгук... — Тэхён, — он перебивает, и в его голосе нет ни вопроса, ни сомнения. Только приказ. — Сними плавки. Я снимаю. Стягиваю мокрую ткань, бросаю на бортик. Он делает то же самое — быстро, не глядя. Теперь мы голые, в тёплой воде, под открытым небом, и меня не волнует, что кто-то может выглянуть в окно. Волнует только он. Чонгук прижимается вплотную. Я чувствую его член на своём бедре — твёрдый, горячий, уже готовый. Он проводит рукой между нами, обхватывает меня — тоже твёрдого, пульсирующего, и я стону, запрокидывая голову. — Тише, — он улыбается, но его рука двигается быстрее. — Или хочешь, чтобы Чимин услышал? — Хочу, — выдыхаю я. — Хочу, чтобы они знали, что ты делаешь со мной. Чонгук рычит — тихо, гортанно, и отпускает меня. Хватает за бёдра, разворачивает спиной к себе. Я упираюсь руками в бортик, чувствую, как его пальцы скользят по моим ягодицам, раздвигают. — Смазки нет, — напоминаю я. — Вода горячая, — он наклоняется, целует меня между лопаток. — Расслабься. Он входит пальцем. Сначала одним — медленно, аккуратно. Я сжимаю бортик, дышу часто, шумно. Второй палец — я выгибаюсь, но не от боли, от удовольствия. Он двигает ими внутри, растягивает, ищет ту точку, от которой у меня темнеет в глазах. — Там... — шепчу я. — Знаю, — он находит, нажимает, и я кричу — громко, не сдерживаясь. Чонгук убирает пальцы. Приставляет головку члена к моему входу. Я чувствую, как он горячий, пульсирующий, готовый. — Без презерватива, — говорю я. Это не вопрос. — Ты против? — его голос срывается. — Нет, — я отталкиваюсь от бортика, насаживаясь на него до конца. — Я хочу чувствовать тебя. Внутри. Чонгук стонет — глухо, рвано, вжимает меня в бортик, замирает на секунду, давая привыкнуть. А потом начинает двигаться. Жёстко, глубоко, каждый толчок — как удар. Вода плещется, выплёскивается через край бассейна. Я сжимаю пальцами край, не могу сдержать стонов — они вырываются сами, хриплые, громкие. — Как я, — он говорит мне в ухо, и его голос — низкий, хриплый, почти звериный. — Хорошо? — Слишком, — выдыхаю я. — Слишком хорошо. Чонгук... я сейчас... — Нет, — он хватает меня за бедро, ускоряется. — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри. Когда я залью тебя. Я скулю. Вжимаюсь лицом в руки, чтобы заглушить крик. Чувствую, как внутри всё сжимается, как приближается пик, как темнеет перед глазами. Чонгук входит особенно глубоко, замирает, и я чувствую, как его член пульсирует внутри меня — раз, два, три. Горячо. Много. Он кончает, и это становится последней каплей — я выгибаюсь, кончаю на бортик, на свои руки, на воду. Мы стоим так несколько секунд. Он внутри меня, его пальцы впиваются в мои бёдра, наше дыхание смешивается с паром. Я поворачиваю голову, смотрю на него через плечо — растрёпанный, мокрый, счастливый. — Ты сделал это специально, — говорю я. — Что? — он не понимает. — Опять без презерватива, — я усмехаюсь. — Ты хочешь, чтобы я залетел. — Хочу, — он целует меня в уголок губ. — Хочу, чтобы от меня. Но если нет — я подожду. — Ты ненормальный. — Я знаю, — он выходит из меня медленно, и я чувствую, как его сперма вытекает, смешивается с водой. — Пойдём в дом. Нужно принять душ. — Зачем? — я поворачиваюсь к нему, обнимаю. — Мы и так мокрые. — Тэхён, — он вздыхает, но я чувствую, как он улыбается. — Ты невыносим. — Я знаю, — я встаю на цыпочки, целую его. — Поэтому ты меня и любишь. Чонгук выбирается из бассейна, протягивает мне руку. Я хватаюсь, вылезаю следом. Тело гудит, колени дрожат. Он молча накидывает на меня полотенце, забирает своё. — Завтра Юнги спросит, почему бассейн пустой, — замечаю я. — Скажем, что вода испарилась, — он берёт меня за руку. — Идём. Спать. — Не поверит. — А мы и не будем объяснять, — он ведёт меня к дому. — Пусть догадывается. Я смеюсь. Тихо, чтобы не разбудить хозяев. Чонгук сжимает мою ладонь. И я знаю, что эта ночь — не первая и не последняя. Но она — особенная. Потому что мы — здесь, на Чеджу, под звёздами, без защиты, без страха, без границ.

***

Мы входим в дом мокрые, растрёпанные, с полотенцами на плечах. Я ещё чувствую, как Чонгук внутри — тепло, тяжело, приятно. В гостиной никого, только ночник горит звездой и тишина. Но это не тишина. Это затишье перед бурей. А потом я слышу. Сначала скрип кровати. Потом приглушённый стон. Чимин. Его голос — высокий, срывающийся, почти жалобный. И следом — низкий рык Юнги, такой, что мурашки по коже. — Они... — начинаю я. — Да, — Чонгук сжимает мою руку. — Не обращай внимания. Но обратить внимание невозможно. Потому что стон Чимина становится громче, откровеннее, почти неприличным. Юнги что-то шепчет — я не разбираю слов, только ритм, только напряжение. — Чонгук, — шепчу я. — Мы не сможем уснуть под это. — Тогда не будем спать, — он тянет меня к лестнице, но я упираюсь. — Стой. Я хочу... — я смотрю на дверь их спальни, потом на него. — Я хочу, чтобы они услышали нас. — Тэхён, — в его глазах мелькает что-то тёмное, опасное. — Игра, — я улыбаюсь. — Кто кого перестонет. — Ты ненормальный. — Я знаю, — я толкаю его в нашу комнату, не закрывая дверь. — Раздевайся. Чонгук не заставляет себя ждать. Стягивает мокрое полотенце, я — своё. Мы голые, в темноте, при лунном свете. Я ложусь на кровать, смотрю на него снизу вверх. — Давай, — шепчу я. — Покажи им, что ты можешь. Чонгук нависает надо мной, входит резко, без подготовки — мы всё ещё влажные после бассейна. Я стону — громко, не сдерживаясь. — Тише, — он улыбается. — Нет, — я впиваюсь пальцами в его спину. — Громче. Он ускоряется. Каждый толчок — как обещание. Я кричу — не стону, а кричу, не пряча лица. Чонгук рычит мне в ухо. Мы не слышим, что там, за стеной. Мы слышим только друг друга. Чимин отвечает — его стон пробивается сквозь стены, высокий, почти истеричный. Я сжимаю бёдра Чонгука, тяну на себя, хочу глубже, больше, сильнее. — Он громче, — шепчу я. — Не будет, — Чонгук входит особенно сильно, и я выгибаюсь, кричу так, что, наверное, слышно на улице. — Чонгук... я... — Нет, — он хватает меня за подбородок. — Не сейчас. Пусть они слышат. Он двигается быстрее, жёстче, безжалостнее. Я не могу молчать — каждый толчок выбивает из меня звук. Стон, крик, всхлип. Чонгук тяжело дышит, его пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки. За стеной — тишина. — Они сдались, — он улыбается. — Не сдались, — я обхватываю его лицо руками. — Они просто слушают. — Тогда дадим им шоу, — он переворачивает меня на живот, входит сзади, глубоко, почти жестоко. Я не кричу — я ору. В подушку, в простыни, в темноту. Чонгук стонет — низко, протяжно, и я чувствую, как он кончает в меня, толчками, горячо, много. Я кончаю следом — на простыни, на свои пальцы, на его руку. — Ничья, — выдыхаю я, падая на кровать. — Победа, — он ложится рядом, притягивает меня к себе. — Какая победа? — Мы напугали их, — он целует меня в макушку. — Они молчат. Слышишь? Я слушаю. За стеной — тишина. Ни скрипа, ни стонов, ни шёпота. — Я победил, — говорю я. — Мы оба победили. — Нет, — я поворачиваюсь к нему. — Я громче. — Ты громче, — он сдаётся. — Ты всегда громче. Потому что ты — мой. — А ты — мой, — я закрываю глаза. — Утром они будут нас стесняться. — А мы будем делать вид, что ничего не было, — он укрывает меня одеялом. Тишина после первого раунда длится недолго. Минута, может, две. Я лежу на мокрой простыне, пытаюсь отдышаться. Чонгук рядом — гладит меня по животу, лениво, расслабленно. — Затишье, — шепчу я. — Перед бурей, — отвечает он. И тут — новый звук. Сначала тихий, почти жалобный. Потом громче. Чимин. Снова. Не просто стон — скулёж, почти плач. Юнги что-то рычит — я слышу только бас, только вибрацию, от которой, кажется, дрожат стены. — Они рехнулись? — я приподнимаюсь на локтях. — Они только начали, — Чонгук смотрит на стену, за которой теперь не просто секс — настоящее бедствие. Чимин орёт. Буквально орёт — высоко, отчаянно, срывая голос. «Юнги... пожалуйста... ещё...» Я слышу каждое слово. И мне становится не по себе. И возбуждённо. И смешно одновременно. — Он пытается нас перекричать, — говорю я. — У него получается, — Чонгук напрягается. — Тогда мы не можем сдаться, — я сажусь на кровати, смотрю на него. — Раунд два. — Тэхён, мы только что... — Я сказал — раунд два. Чонгук смотрит на меня несколько секунд. Потом его глаза темнеют. — Ты пожалеешь. — Не пожалею, — я толкаю его на спину, сажусь сверху. — Я люблю тебя. И я хочу, чтобы они знали. Я опускаюсь на него медленно, чувствую, как он входит, как растягивает меня. Смотрю вниз — на его лицо, на приоткрытые губы, на расширенные зрачки. Начинаю двигаться. — Тэхён, — он выдыхает моё имя, как молитву. — Молчи, — я ускоряюсь. — Пусть слышат. Чимин за стеной не сдаётся. Его стон становится громче, ритмичнее — подстраивается под мои движения. Я чувствую, как они с Юнги тоже ускоряются. Словно мы соревнуемся — кто громче, кто быстрее, кто больше. — Ты можешь громче? — спрашивает Чонгук, сжимая мои бёдра. — Могу, — я откидываю голову назад, кричу. Не стону. Не всхлипываю. Кричу — на весь дом, на всю улицу, на всю ночь. Чимин отвечает — его голос срывается на визг. Юнги рычит так, что у меня мурашки по коже. — Они... они не остановятся, — тяжело дышит Чонгук. — И мы нет, — я наклоняюсь, целую его, одновременно двигаясь быстрее, жёстче, безжалостнее к себе и к нему. Я чувствую, как близко. Как внутри всё сжимается. Как Чонгук пульсирует во мне. Кончаю — громко, отчаянно, с именем Чонгука на губах. Он следом — в меня, горячо, много, пульсируя. — Мы... мы выиграли? — я падаю на него, тяжело дыша. — Не знаю, — он гладит мою спину. — Слышно? Тишина. За стеной — ничего. Ни стонов, ни скрипа, ни шёпота. — Они выдохлись, — я улыбаюсь. — Или делают вид. — Или делают вид, — я сползаю с него, ложусь рядом. — Тэхён? — М? — Ты идиот. — Я знаю, — я закрываю глаза. — Но ты меня любишь. — Люблю, — он обнимает меня. — Даже такого. — Какого? — Громкого. Невыносимого. Моего. Я не отвечаю. Улыбаюсь в темноту и засыпаю под звук его дыхания. За стеной больше никто не стонет. Мы победили. Или проиграли. Не важно. Важно, что мы — вместе.

***

Утро начинается не с кофе. Я открываю глаза, и первое, что чувствую — тяжесть внизу живота. И не только тяжесть. Вспоминаю вчерашнее — бассейн, пар, его руки, его член, который пульсировал внутри. Кончил. Опять. Без презерватива. Опять. Чонгук спит на спине, разметавшись по кровати. Дышит ровно, как ни в чём не бывало. Я смотрю на его безмятежное лицо, и внутри всё кипит — от нежности, от страха, от того, что он такой дурак. И я такой дурак. Тихо встаю, чтобы не разбудить. На ватных ногах иду в ванную. Смотрю в зеркало — взъерошенный, заспанный, следы от поцелуев на шее, на ключицах, на плечах. Отворачиваюсь, лезу под душ. Вода горячая, почти обжигающая. Я стою, закрыв глаза, и чувствую, как его сперма вытекает из меня, стекает по бёдрам. Много. Слишком много. Я тру себя мочалкой — жёстко, почти зло, будто хочу стереть не только это, но и саму мысль о том, что мы опять без защиты. Хорошо, что не течка. Хорошо, что узла не было. Если бы он завязался там, в бассейне, под звёздами, я бы не выдержал. Или выдержал. Не знаю. Пальцы дрожат, когда я намыливаюсь. В голове одна мысль: «Мы идиоты». Вторая: «Мне было хорошо». Третья: «Что, если в этот раз?..» Не додумываю. Выключаю воду, вытираюсь, натягиваю чистое бельё и шорты. Чонгук всё ещё спит. Я смотрю на него несколько секунд — на разметавшиеся волосы, на приоткрытые губы, на руку, которая тянется к моей подушке, будто ищет меня во сне. И выхожу, прикрыв дверь. На кухне уже шумно. Чимин стоит у плиты, что-то жарит — пахнет беконом, яйцами, топлёным маслом. На нём моя футболка — огромная, серая, с закатанными рукавами. Волосы мокрые — тоже только из душа. Я замечаю, что он слегка прихрамывает, и ухмыляюсь. — Жив, — говорит он, не оборачиваясь. — Почти, — я сажусь за стол, кладу голову на руки, смотрю, как он колдует над сковородкой. Чимин оборачивается, и его взгляд падает на мои следы от поцелуев. Усмехается. — Жестоко. — Не жалуюсь. — Сперму вымыл? — Чимин! — Ну чего? — он переворачивает бекон, ловко, по-хозяйски. — Я тоже вымыл. Утром обязательная программа после ночи с альфой. Чистота — залог здоровья, знаешь ли. — Ты у меня ещё спроси, как я подмывался. — А как? — он смотрит на меня с притворным любопытством. — Иди ты. Чимин смеётся. Ставит передо мной тарелку с яичницей, садится напротив, тоже ест. Из его тарелки дымится. В кухне тихо — только жужжит холодильник, шипит масло на сковородке да шумит море за окном. — Хорошо, что течки не было, — говорю я, тыкая вилкой в яйцо. — Ага, — Чимин кивает с набитым ртом. — И узла. Ты бы сейчас ходил с животом и не жаловался. — Я бы жаловался. — Ты всегда жалуешься. Но всё равно было круто. Я жую, смотрю на него. Чимин жуёт, смотрит на меня. Потом мы оба улыбаемся — заговорщицки, по-своему. — Мы были громче, — заявляю я. — Даже не начинай, — Чимин отмахивается. — Юнги рычал так, что у меня в ушах заложило. — А Чонгук стонал как раненый зверь. Громче твоего. — Это от удовольствия. — Это от того, что я его задрачивал, — я делаю паузу. — До полусмерти. Чимин фыркает, давится кофе, кашляет. Я протягиваю ему салфетку, и он вытирает губы, сверкая глазами. — В общем, ничья. — Нет. Мы победили. Вы сдулись к концу. — Мы не сдулись. Мы просто устали и решили дать вам фору, — Чимин складывает руки на груди. — Из вежливости. — Врёшь. — Вру, — он улыбается, и его уши розовеют. — Но сегодня наша очередь. — В смысле? — Сегодня мы с Юнги трахаемся в бассейне, — Чимин отрезает кусок бекона, жуёт с видом королевы, которая только что подписала указ. — А вы будете слушать и завидовать. — Не будем, — я тянусь за соком, делаю глоток. — Мы закроемся в комнате и будем делать вид, что вас не существует. — Не закроетесь. — Закроемся. — Не закроетесь, — Чимин наклоняется ко мне через стол. — Потому что вам будет интересно, кто громче. Вы будете сидеть под дверью и подслушивать, как две старые сплетницы. — Мы не подслушиваем. Мы наслаждаемся тишиной. — Врёшь. — Вру, — я откидываюсь на стул, смотрю в потолок. — Ладно. Сегодня вы трахаетесь в бассейне. Мы будем в спальне, но окно откроем. — Чтобы лучше слышать? — Чтобы проветрить. Чимин смотрит на меня, я смотрю на него. Мы молчим секунду, потом одновременно начинаем смеяться — громко, взахлёб, так, что, наверное, слышно на втором этаже. — Мы ненормальные, — выдыхает Чимин, вытирая слёзы. — Мы омеги, — я поправляю его. — Ненормальность — наша привилегия. — Ты прав, — он встаёт, идёт к плите, доливает себе кофе. — Тэ? — М? — Ты не боишься? — он не оборачивается. — Что без защиты... ну... Я молчу. Внутри всё сжимается. — Боюсь, — честно говорю я. — Но с ним — не так страшно. — Я знаю, — Чимин поворачивается, смотрит на меня, и в его глазах — понимание. — Я тоже с Юнги не боюсь. — Мы дураки? — Мы влюблённые дураки, — он садится рядом, берёт меня за руку. — Это разные вещи. Я сжимаю его пальцы. Тёплые, надёжные, свои. За окном шумит море. Где-то наверху скрипит кровать — альфы просыпаются. Чимин убирает руку, поправляет мою футболку на себе — огромную, смешную, родную. — Слышишь? — шепчет он. — Они идут? — Кажется, да. Мы замираем, прислушиваемся. Тяжёлые шаги по лестнице. Два голоса — низкий и низкий. Чонгук что-то говорит, Юнги отвечает коротко, неразборчиво. Чимин смотрит на дверь, я смотрю на дверь. Внутри — предвкушение. И тепло. — Продолжим после завтрака? — шепчу я. — Обязательно, — Чимин улыбается. Дверь открывается. Первым входит Юнги — растрёпанный, в серых спортивках, без футболки. Смотрит на Чимина, потом на меня, потом на плиту. — Кофе есть? — его голос хриплый, сонный. — Сейчас, — Чимин вскакивает, суетится у кофемашины. Вторым заходит Чонгук. На нём моя толстовка — светло-серая, та, которую я люблю. Он смотрит на меня с порога, и я таю. — Доброе утро, — говорит он. — Доброе, — я не двигаюсь с места. Он подходит, садится рядом, трётся щекой о моё плечо. — Ты ушёл, — шепчет он, и в его голосе — упрёк и нежность. — Я мылся. — Без меня. — С собой, — я запускаю пальцы в его волосы. — Будильник свой поставь. — Я слышал будильник. Я слышал, как ты стонешь во сне. — Я не стону. — Стонишь. Мило. Чимин ставит перед ними две кружки. Юнги пьёт молча. Чонгук берёт свою, греет руки. Я смотрю на его профиль, и внутри меня разливается это странное, тёплое чувство — что всё правильно. Что даже без защиты, даже со страхом, даже с утренней паникой в душе — всё правильно.

***

За окном — уже день. Не утро, не вечер, а самый что ни на есть солнечный, ленивый, бесконечный день. В гостиной грохочут выстрелы — Чонгук и Юнги врубились в очередную стрелялку. Чонгук сидит на полу, обхватив колени, подаётся вперёд при каждом движении джойстика. Юнги развалился на диване, играет одной рукой, второй прижимает к себе подушку. Они уже час молчат, только изредка перебрасываются короткими: «У тебя сзади», «Вижу», «Я его взял». Пахнет потом, кофе и чуть-чуть адреналином. На кухне дым коромыслом. Чимин жарит мясо — большущий кусок говядины, который мариновал с вечера в соевом соусе, чесноке и мёде. Я режу овощи. Доска стучит, нож мелькает, морковь и огурцы складываются в горку тонкими, почти прозрачными ломтиками. Бутылка белого вина стоит открытая, мы с Чимином отхлёбываем по очереди — сегодня никто не за рулём. — Ты заметил, — говорит Чимин, помешивая мясо в воке, — что мы с тобой готовим, а они играют? Как в прошлом веке. — Они не умеют, — я отправляю в рот кусочек огурца. — Чонгук однажды сжёг яичницу. — Яичницу? — До черноты. Дым стоял столбом. Чимин фыркает, вытирает лоб полотенцем. — Юнги однажды пытался сварить пельмени. В микроволновке. — Зачем в микроволновке? — Он не знал, что их нужно варить. Я кладу нож, смотрю на Чимина. Он смотрит на меня. Мы ржём — тихо, чтобы альфы не услышали. — Хорошо, что мы у них есть, — говорю я. — Хорошо, что они есть у нас, — поправляет Чимин. Мясо шкварчит, аромат разносится по всей кухне. Чимин снимает пробу, кивает, выключает огонь. Я достаю тарелки, раскладываю овощи и зелень. Мы работаем синхронно, будто сто лет вместе — подаю ему соусницу, он мне вилку, я ему нож. Без слов. — Давно хотел спросить, — Чимин ставит сковороду на подставку. — Вы... предохраняетесь? Я замираю с тарелкой в руках. — Нет, — отвечаю, потому что врать не вижу смысла. — Ни разу. Чимин кивает. Не удивляется. — Мы тоже, — он мнёт в пальцах край полотенца. — Ни разу. С первой ночи. — И не боитесь? — Боюсь, — Чимин смотрит на меня, и его глаза становятся серьёзными. — Но он не боится. И когда он рядом, я тоже не боюсь. Я ставлю тарелку, опираюсь на столешницу. — Чонгук сказал, что хочет детей. Когда-нибудь. — Юнги — тоже. Он сказал: «Без разницы когда. Лишь бы от тебя». — От тебя? — От меня, — Чимин улыбается, и в его улыбке — вся нежность мира. — Представляешь? Он, с его вечным «мне всё равно», сказал это так, будто речь шла о погоде. — А на самом деле? — На самом деле он покраснел. До корней волос, до ушей, до шеи. Я его таким ни разу не видел. Я вдыхаю, выдыхаю, смотрю в окно на море. В гостиной снова взрыв — Чонгук выиграл, кажется. — А ты? — Чимин подходит ближе, прислоняется плечом к моему плечу. — Ты хочешь? — Хочу, — говорю я, и голос не дрожит. — От него. — Страшно? — Страшно. — Но приятно думать? — Приятно, — я киваю. — Представляю, какими глазами он будет смотреть на ребёнка. Пальцы, нос, волосы — всё его. — А характер — твой, — Чимин смеётся. — И язык острый. — Это будет ужас, — я тоже смеюсь. — Настоящий ужас. Из гостиной доносится голос Чонгука: — Тэхён, мясо горит? — Не горит! — кричу в ответ. — Ждите, скоро всё будет. — Мы умираем с голоду! — добавляет Юнги. Редко он подаёт голос — значит, правда проголодался. Чимин берёт сковороду, я открываю дверь на веранду. Накрываем на улице — длинный стол из тёмного дерева, льняная скатерть, ветер играет краями. Море блестит, чайки кричат, и всё это — наше. — Если случится, — Чимин расставляет тарелки, — если мы оба... в одно время? — Устроим детский сад на пару, — я ставлю бутылку с водой. — Ты и Юнги, я и Чонгук. — И одна нянька на всех, — Чимин поправляет соломенные салфетки. — Мы сами будем няньками. — Мы будем родителями, — Чимин смотрит на меня, и его голос теплеет. — Это звучит странно. — Хорошо, — поправляю я. — Это звучит хорошо. В дверях появляются альфы — Чонгук первый, за ним Юнги. Они пахнут потом и победой. — Надеюсь, вы не обсуждали нас, — Чонгук садится за стол, тянется к мясу. — Только хорошее, — я шлёпаю его по руке. — Сначала помыть руки. — Ты моя мама? — Я твой омега, — я смотрю на него в упор. — Мама тоже. Выбирай. Чонгук молча встаёт и идёт в дом мыть руки. Юнги смотрит на Чимина. — А ты меня мыть не заставишь? — Ты взрослый альфа, — Чимин поправляет ему воротник. — Иди сам. Юнги вздыхает, но идёт следом. Мы с Чимином остаёмся на веранде одни. — Они нас слушаются, — шепчет Чимин. — Пока слушаются, — я улыбаюсь. — Надо пользоваться моментом. — Завтра они снова будут делать вид, что они главные. — А мы будем делать вид, что верим. Чимин смеётся, я смеюсь, и море шумит где-то рядом, и солнце греет, и мясо пахнет так, что слюнки текут. Альфы возвращаются — мокрые руки, чистые лица, весёлые глаза. Садятся, хватают вилки. — За что пьём? — Юнги поднимает бокал с вином. — За день, — Чимин подхватывает. — За обычный день, — я чокаюсь. — За такой, чтобы повторялся, — Чонгук смотрит на меня. Мы пьём, едим, болтаем о ерунде. О том, кто лучше стреляет в плойку (Чонгук), кто лучше готовит (Чимин), кто лучше моет посуду (никто, спорим до хрипоты). Я смотрю на Чонгука, он на меня, и я чувствую, как под столом он ищет мою ногу своей — находит, прижимается. — Ты чего? — шепчу я. — Соскучился, — шепчет он. — Я рядом. — Знаю, — он улыбается. — Поэтому и соскучился. Чимин что-то рассказывает, Юнги кивает, но я вижу, как его рука лежит на спинке стула Чимина, чуть касаясь плеча. Обычный день. Обычный обед. Обычные разговоры о том, кто кого перекричит ночью в бассейне. Я жую мясо, пью вино, чувствую пальцы Чонгука на своей ноге, и мне кажется — вот оно. Счастье. Не громкое, не яркое. Тихое. Настоящее.

***

Солнце клонится к закату, когда мы наконец отодвигаем тарелки. Обед длился часа три — вино, мясо, разговоры, потом снова вино и снова мясо. Чимин принёс третью бутылку — её уже открыли, и она почти допита. Я чувствую, как алкоголь разливается по телу тёплой, приятной тяжестью. Чонгук сидит рядом, его рука всё ещё на моей ноге, и он не убирает её, даже когда потягивает вино. — Мы в бассейн, — объявляет Чимин, поднимаясь. Он берёт свой бокал, забирает бутылку, и Юнги поднимается следом — молча, но с той лёгкой, едва заметной улыбкой, которую я видел только здесь, на Чеджу. — Вы идёте? — Потом, — качаю голову я. — Надо вещи собрать. Завтра рано вставать. Чимин кивает, не настаивает. Юнги берёт его за свободную руку, и они уходят — сначала в дом, за полотенцами, потом на улицу, к бассейну. Я слышу, как Чимин смеётся, как Юнги что-то тихо говорит, и смех обрывается. Потом плеск воды. — Пойдём, — я встаю, тяну Чонгука за собой. — Надо собираться. В комнате чемоданы раскрыты, вещи разбросаны по креслам. Я складываю футболки, шорты, несессер с зубной щёткой. Чонгук сидит на кровати, смотрит, как я двигаюсь по комнате. — Тэхён. — М? — я не оборачиваюсь. — Я не хочу уезжать. Я замираю. Роняю футболку, поворачиваюсь к нему. Он сидит, опустив голову, руки на коленях. Выглядит потерянным. Не альфой, который сломал челюсть за одно слово. Просто парнем, которому не хочется прощаться с чем-то важным. — Я тоже, — тихо говорю я. — Это был... лучший уикенд в моей жизни, — он поднимает голову, смотрит на меня. — Ты, море, этот дом. Никто не спешит, никто не давит. Я хочу так каждый день. Я подхожу, сажусь рядом. Беру его руку, сжимаю. — Тогда живи со мной, — я смотрю ему в глаза. — Вместе. В одной квартире. Я хочу просыпаться рядом с тобой не только на выходных. Чонгук замирает. Его пальцы холодеют, потом становятся горячими. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — я вдыхаю, выдыхаю. — Но сначала надо спросить у отца. Он... он консерватор. Если я просто съеду, он перекроет деньги. А я хочу уйти красиво. Чтобы он благословил. — А если не благословит? — Тогда я уйду без благословения, — я пожимаю плечами. — Но я хочу попробовать. Ради тебя. Чонгук молчит. Секунду. Две. Потом притягивает меня к себе, обнимает так, что я слышу его сердце — гулкое, частое. — Ты правда будешь жить со мной? — шепчет он в макушку. — Правда, — я трусь носом о его плечо. — Если ты, конечно, не против. — Я не против, — он сжимает меня крепче. — Я очень за. Мы сидим так долго. За окном темнеет, из бассейна доносятся голоса Чимина и Юнги — приглушённые, сонные. Они уже не спорят, не соревнуются. Просто разговаривают, иногда смеются. — Слышишь? — Чонгук кивает в сторону окна. — Они тоже не хотят уезжать. — Они останутся здесь. Мы — нет. У нас работа, учёба. — Я брошу учёбу. — Не бросишь, — я отстраняюсь, смотрю на него. — Я тебя убью. — Ты обещала. — Обещал, — поправляю я, и он улыбается. Ночь накрывает дом мягкой темнотой. Звёзды зажигаются одна за другой, луна серебрит бассейн. Чимин и Юнги уже не разговаривают — только плеск воды и редкие, сдавленные стоны. Чонгук тянет меня к кровати, и я иду без сопротивления. На этот раз всё по-другому. Нет спешки, нет дикой страсти. Он раздевает меня медленно, будто я — подарок, который он не хочет рвать. Целует каждую родинку, каждую царапину, каждый шрам. Я лежу, закрыв глаза, и чувствую его пальцы на своей коже, его дыхание, его губы. — Тэхён, — шепчет он, входя в меня — плавно, почти невесомо. — Тише, — я провожу пальцами по его спине. — Пусть они не слышат. — Не могу молчать, — он двигается медленно, глубоко. — Ты слишком... — Что? — Хороший, — он утыкается носом в мою шею. — Слишком хороший для меня. — Неправда, — я сжимаю его бёдра ногами. — Мы подходим друг другу. Как две половинки. Чонгук стонет — тихо, в подушку. Я чувствую, как он кончает в меня — горячо, толчками. Сам кончаю следом, без крика, только выдыхаю его имя. — Я люблю тебя, — шепчет он, не выходя. — Я знаю, — я глажу его по волосам. — Я тебя тоже. За окном Чимин вскрикивает — громко, отчаянно. Юнги рычит. Потом тишина. Мы лежим, сплетённые, слушаем море. Чонгук тяжело дышит мне в плечо, я перебираю его волосы. — Завтра поговорю с отцом, — говорю я. — Сразу как приедем. — Я поеду с тобой. — Нет, — я качаю голоаой. — Я сам. Так надо. — Ты уверен? — Уверен, — я целую его в лоб. — А ты пока собирай вещи. И освобождай место для моих ботинок. Чонгук смеётся — тихо, счастливо. — У меня мало места для обуви. — Тогда купи новый шкаф. — Я куплю новый дом, — он целует меня в губы. — Там будут только твои ботинки. — Идиот. — Твой идиот, — он улыбается. Я закрываю глаза. Внутри — тепло. И странное, пугающее, сладкое чувство, что всё будет хорошо. Завтра мы уедем, но через несколько дней я вернусь. В его квартиру. В нашу квартиру. Это только начало.