пжлст

— Пап, я хочу съехать. Я говорю это за завтраком. Мать замирает с чашкой чая. Отец не поднимает головы от газеты. Тишина такая, что слышно, как муха бьётся о стекло. — Куда? — спрашивает он спокойно. — К Чонгуку. К своему парню. Отец откладывает газету. Смотрит на меня долго, изучающе. Я не отвожу взгляд. Внутри всё дрожит, но я держусь. — Хорошо, — говорит он. — Что? — я не верю своим ушам. — Я сказал — хорошо, — он берёт чашку, отпивает кофе. — Мать мне уже всё рассказала. Его родители — владельцы клиник, он учится на бизнес факультете, у него есть своя квартира. Он тебя любит. Я не вижу причин отказывать. Я смотрю на мать. Она улыбается в свою чашку. — Ты... — начинаю я. — Я подготовила его заранее, — она пожимает плечами. — Чтобы ты не нервничал. Ты же мой сын. Я знаю, как ты переживаешь. — Но я хотел сам... — Ты сам сказал. И он согласился, — мать кивает на отца. — Всё честно. Отец качает головой, но без злости. — Пригласи его на ужин сегодня. Познакомимся нормально. А завтра поможем собрать вещи. Я сижу, открыв рот. Внутри — шок, радость, облегчение. Всё сразу. — Спасибо, — выдыхаю я. — Не за что, — отец снова берёт газету. — Только без глупостей. — Каких? — Сам знаешь. Мать кашляет в кулак. Я краснею.

***

Вечером Чонгук приезжает. В костюме. Снова. Букет — уже не белые розы, а пионы, розовые, пышные. Волосы зачёсаны назад, в руке бутылка вина. Он стоит на пороге, прямой, как струна, и я вижу, как он волнуется — пальцы сжимают букет, кадык дёргается. — Идиот, — шепчу я, открывая дверь. — Здравствуй, — отвечает он шёпотом. — Иди уже, — я тяну его за руку в гостиную. Отец сидит в кресле, в рубашке и брюках — тоже при параде. Мать поправляет скатерть на столе. — Здравствуйте, — Чонгук делает шаг вперёд. Голос ровный, но я слышу, как он дрожит. — Я Чон Чонгук. Парень вашего сына. — Знаю, — отец кивает. — Проходите. Садитесь. Чонгук садится на край стула. Прямой, как палка. Я сажусь рядом, кладу руку ему на колено. Он не двигается — боится, наверное, что отец заметит. — Вы пьёте вино? — спрашивает Чонгук, протягивая бутылку. — Пьём, — мать забирает бутылку, ставит на стол. — Спасибо. Отец рассматривает Чонгука. Долго, внимательно. — Вы серьёзно настроены? — спрашивает он. — Да, — Чонгук кивает. — Я хочу, чтобы Тэхён жил со мной. Я обеспечу его, буду заботиться. Я люблю его. Отец молчит. Потом кивает. — Ладно. Посмотрим. — Что значит «посмотрим»? — я напрягаюсь. — Значит, посмотрим, — отец берёт вилку. — А пока — ужинайте. Всё остывает. Ужин проходит в напряжении. Чонгук и отец говорят о работе, об учёбе, о политике — о чём угодно, только не о нас. Мать подкладывает Чонгуку добавку, подливает вино. Я сижу и чувствую, как внутри всё кипит — от нежности, от страха, от того, что всё получается. После ужина отец встаёт. — Помоги собрать вещи, — говорит он Чонгуку. — Я пока в кабинете. — Да, — Чонгук кивает. Мы поднимаемся в мою комнату. Закрываем дверь. Чонгук выдыхает — так, что плечи опускаются. — Я думал, он меня съест, — шепчет он. — Он вегетарианец, — я бросаю в него подушкой. — Врёшь. — Вру, — я улыбаюсь. — Но он добрый. Просто проверяет. — Он страшнее моего отца. — Все отцы страшные, — я открываю шкаф. — Помогай. Мы собираем вещи. Чонгук складывает мои футболки в коробку, я пакуют книги. Молчим, но молчание не давит — оно тёплое, как плед. — Ты не боишься? — спрашиваю я. — Чего? — Жить со мной. Я готовить не умею. — Я научусь, — он складывает очередную футболку. — Или закажу доставку. — Я чавкаю, когда сплю. — Я потерплю. — Я говорю во сне. — Я буду слушать. Я останавливаюсь. Смотрю на него. — Ты правда хочешь этого? Чонгук подходит, берёт меня за руки. — Я хочу этого больше, чем всего на свете, — он смотрит в глаза. — Ты — моё всё, Тэхён. Моё солнце, моя луна, моя жизнь. Я без тебя не дышу. — Поэт, — я усмехаюсь. — Я люблю тебя, — он целует меня. Коротко, нежно. — Я тебя тоже. В дверь стучат. Мать заходит, смотрит на коробки. — Помочь? — Нет, мам, — я качаю головой. — Мы сами. — Как знаешь, — она смотрит на Чонгука. — Ты присмотри за ним. — Обязательно, — Чонгук кивает. Она уходит. Я выдыхаю. — Твоя мать — святая. — Твой отец — террорист, — я кидаю в коробку стопку носков. Чонгук смеётся. Я смеюсь. Мы продолжаем собирать вещи. А за окном темнеет. И я знаю — завтра начнётся новая жизнь.

***

Две недели пролетели как один день. Декабрь ворвался в Сеул снегом и морозом, за окном квартиры Чонгука — теперь уже их квартиры — белые хлопья кружились в свете фонарей, а батареи гудели так, что хотелось сидеть дома и никуда не выходить. Сессия накрыла их с головой: конспекты, учебники, ночные зубрёжки. Чонгук сидел за столом в гостиной с ноутбуком и стопкой бумаг, я — на диване, обложившись книгами по психологии. Мы почти не разговаривали, но тишина не была тяжёлой. Она была рабочей, почти уютной. — Тэхён, — Чонгук оторвался от экрана. — М? — я не поднял голову. — У меня есть кое-что, что я должен тебе сказать. Я отложил учебник. Внутри кольнуло — ревность? Нет, он не из тех, кто изменяет. Страх? Тоже нет. Просто... он говорил таким тоном, что я понял — это серьёзно. — Ты знаешь, что я уже два года работаю в айти-компании? — он смотрел на меня в упор. — Что? — Я не просто студент. Я работаю. Удалённо. Сразу после поступления устроился стажёром, теперь на полную ставку. — Зачем? — я сел ровнее. — У тебя же есть деньги. — Есть, — он кивнул. — Родительские. А я хотел свои. И я... я боюсь, что однажды они перекроют кран, если узнают про нас. Я хотел быть готовым. Я смотрел на него и не верил своим ушам. Мой Чонгук — молчаливый, закрытый, который никогда не жаловался — всё это время работал. Не говорил ни слова. Просто делал. — Почему ты не сказал раньше? — Боялся, — честно сказал он. — Что ты подумаешь, что я хвастаюсь. Или что я несерьёзно к тебе отношусь. Но это не так. Ты... ты главное, что у меня есть. А работа — это просто... подушка безопасности. Я встал, подошёл к нему, сел на подлокотник кресла. — Идиот, — я обнял его за шею. — Я горжусь тобой. — Правда? — он поднял голову. — Правда, — я поцеловал его в лоб. — Ты умный, сильный, самостоятельный. И ты мой. Он притянул меня ближе, уткнулся носом в живот. — Не хочу, чтобы ты думал, что я тебя обманывал. — Я и не думаю, — я запустил пальцы в его волосы. — Просто в следующий раз рассказывай сразу. Мы же партнёры. — Партнёры, — повторил он. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Мы сидели так несколько минут. За окном падал снег, в камине трещали дрова (электрическом, но уютном), учебники ждали, но сейчас это было не важно. — Иди, учись, — я встал. — А я сделаю нам чай. — Ты не умеешь заваривать чай. — Научусь, — я пошёл на кухню. — Живу с тобой — приходится учиться всему. Чонгук усмехнулся. Я слышал, как он зашуршал бумагами. Внутри было тепло. От чайника, от батарей, от него.

***

Чонгук сидит в кровати, подтянув колени, на коленях — ноутбук. Пальцы летают по клавиатуре, лицо сосредоточенное, почти злое. Работа. Я выхожу из душа. Пар клубится за спиной, капли воды стекают по шее, по груди, вниз. Я не вытираюсь. И надеваю то, что купил в маленьком магазинчике на окраине. Кружево. Чёрное. Тонкое, как паутина. Трусы — стринги, с поясом, обтягивающим бёдра. Лиф — ажурный, с глубоким вырезом, грудь почти открыта. В зеркале — мокрые волосы, раскрасневшаяся кожа, глаза блестят. Течка началась вчера — слабо, едва заметно. Сегодня она накрыла с головой. Запах нигрони заполнил квартиру, тяжёлый, горьковатый, мужской. Я не принимаю блокаторы уже две недели. Чонгук поднимает голову. Сначала смотрит рассеянно — код, цифры, отладка. Потом его взгляд падает на кружево. Пальцы замирают на клавиатуре. Он медленно закрывает ноутбук, откладывает на тумбочку. Его зрачки расширяются, дыхание становится глубже. — Тэхён, — голос низкий, хриплый, с хрипотцой. — Ты... — Течка, — я делаю шаг к нему. — Второй день. Я хочу тебя. Всю ночь. Он срывается с кровати. Подходит вплотную, берёт меня за затылок, сжимает волосы. Смотрит в глаза — дико, голодно, почти страшно. — Ты пахнешь так, что я могу кончить просто от запаха, — он прижимается носом к моей шее, вдыхает, стонет. — Я с ума схожу, Тэхён. Я уже неделю не могу работать нормально. — Тогда не работай, — я расстёгиваю его джинсы, стягиваю вместе с боксерами. — Трахай меня. Сделай своей. Он рычит — низко, гортанно, как зверь. Срывает с меня кружево, не жалея. Слышен треск ткани. Я даже не возмущаюсь — не до того. Он швыряет меня на кровать, нависает сверху. Его член упирается мне в живот — твёрдый, пульсирующий, горячий. Я сжимаю бёдрами его талию, притягиваю ближе. — Без презерватива, — говорю я. — Я не могу, — его голос ломается. — Ты в течке, Тэхён. Если я кончу в тебя, ты забеременеешь на сто процентов. Я не готов. Я боюсь. — Тогда кончи на меня, — я провожу рукой по его члену, сжимаю. — Сверху. На живот. Чтобы я чувствовал, чтобы всё тело было в тебе. Чонгук скулит — да, этот большой, страшный альфа скулит, как щенок. — Хорошо, — он целует меня, грубо, жадно. — Хорошо, я сделаю. Но сначала метка. Чтобы ты знал, что ты мой. Навсегда. Я откидываю голову на подушку, открываю шею. Чонгук наклоняется, проводит языком от ключицы до уха, потом возвращается к месту, где бьётся пульс. — Это не просто укус, — шепчет он. — Это ритуал. Я оставляю свой запах, свой вкус, свою душу. Ты будешь пахнуть мной, даже когда меня нет рядом. Ты будешь моим. Всегда. Он кусает. Но не как в прошлый раз — не сильно, не больно. Он вживляет зубы в кожу медленно, давя, втирая слюну в ранку. Я чувствую, как его феромоны смешиваются с моими, как клубника проникает в нигрони. Жжение, тепло, сладкая боль. Чонгук лижет, всасывает, снова кусает. Его язык рисует на моей шее какие-то узоры, оставляет влажные дорожки. Я закрываю глаза, и мне кажется, что я вижу — как его метка прорастает под моей кожей, как корни дерева, навсегда. — Теперь ты мой, — он отстраняется, смотрит на дело своих рук. На моей шее алеет отпечаток — не просто синяк, а знак. Его знак. — Твой, — я касаюсь пальцами метки, чувствую, как она горит. — А ты — мой. Всегда. Чонгук проводит рукой по моему животу, опускается ниже, находит вход. Я мокрый, готовый, теку от течки и возбуждения. Он входит — медленно, чувственно, не спеша. Я стону, выгибаюсь. Он начинает двигаться — ритмично, глубоко. Не жёстко, не зверски, а так, будто хочет запомнить каждое моё движение, каждый звук, каждую дрожь. — Я люблю тебя, — шепчет он, не останавливаясь. — Я люблю тебя так, что это пугает меня самого. — Не бойся, — я сжимаю его пальцами, глажу по спине, по татуировкам. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он ускоряется. Его дыхание сбивается, пот падает на мою грудь. Я чувствую, как он близко. — Куда? — спрашиваю я. — На живот, — он выходит из меня, садится на колени, берёт свой член в руку. — Смотри на меня. Смотри, как я кончаю от тебя. Я смотрю. Он двигает рукой, быстро, почти грубо. Его глаза не отрываются от меня. Лицо искажено — от страсти, от боли, от любви. Кончает — горячей струёй мне на живот, на грудь, на лицо. Много. Густо. Я чувствую его запах — клубнику, смешанную с потом и мной. Чонгук тяжело дышит, рука всё ещё сжимает член. — Это тебе, — говорит он. — Всё тебе. Моя сперма, моя сила, моя жизнь. Я провожу пальцем по своему животу, собираю его сперму, подношу к губам. Пробую. — Солёный, — говорю я. — Сладкий. Как ты. Чонгук падает на меня, тяжело дышит. Я глажу его по волосам. В комнате пахнет нами — клубникой, нигрони, потом, сексом. За окном падает снег, а у нас — лето. — Теперь я точно твой, — шепчет он мне в шею. — А я — твоя омега, — я целую его в макушку. — Навсегда. Ночь не кончалась. Она текла, как растопленный мёд — медленно, сладко, невыносимо. Мы вышли из душа, когда вода стала холодной, а пальцы сморщились. Чонгук вытер меня махровым полотенцем, проводя им по каждому сантиметру — медленно, благоговейно, как священник перед алтарём. Я стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как его руки касаются моих рёбер, моих бёдер, моей шеи. Метка пульсировала — тихим, ровным огнём. — Ты голоден? — спросил он, когда я уже был сухим. — Не знаю, — честно ответил я. — Я вообще ничего не чувствую, кроме тебя. — Пойдём на кухню, — он взял меня за руку. — Я сделаю тебе чай. На кухне он посадил меня на столешницу, прямо на холодный мрамор, и я вздрогнул. Чонгук улыбнулся, раздвинул мои колени и встал между ними. Чайник гудел, пар поднимался к потолку, а он целовал мою метку, мою ключицу, мои пальцы. Мы не пили чай. Чайник выключился, остыл, а мы всё ещё были на кухне — он во мне, я на нём, и мои стоны заглушали тишину. — Тэхён, — прошептал он мне в губы, когда мы уже лежали на ковре в гостиной, а за окном давно погасли огни соседних домов. — М? — Ты знаешь, что мы истинные? — спросил он так спокойно, будто речь шла о погоде. Я замер. Отстранился, посмотрел на него. — Откуда ты знаешь? — С библиотеки, — он провёл пальцем по моей щеке. — С первой минуты, как ты вошёл. Твой запах ударил в голову так, что я забыл, как дышать. Я думал — блокаторы сломались. Потом полез читать, искал, почему альфа чувствует омегу через защиту. Нашёл статью про истинных. И всё встало на свои места. — И ты молчал всё это время? — я не верил. — А что мне было говорить? — он пожал плечами. — Ты бы не поверил. Ты вообще мне не верил. «Мы не знакомы», «отстань», «ты не имеешь права». Я боялся, что если скажу, ты решишь, что это игра, манипуляция. И убежишь совсем. — Я бы не убежал. — Убежал бы, — он улыбнулся. — Ты убегал от всего, что чувствовал. От меня, от запаха, от того, что между нами происходит. Я ждал, пока ты сам придёшь. — И я пришёл, — я коснулся его губ. — Пришёл, — он поцеловал мои пальцы. — В галерею. На вечеринку. На парковку. В мою квартиру. На Чеджу. Каждый раз — сам. — Потому что не мог иначе, — я вдруг понял, что говорю правду. — Тянуло. Как магнитом. — Потому что мы истинные, — он притянул меня ближе. — Это не магия. Это химия. Биология. Но я всё равно выбираю тебя. Каждый день. Даже если бы не было запаха, даже если бы не было метки. Ты — мой выбор. Навсегда. У меня перехватило дыхание. — Ты слишком хорошо говоришь для человека, который весь день молчит. — Я коплю слова для тебя, — он усмехнулся. — На весь день. Чтобы ночью выдать всё сразу. — Тогда выдавай, — я лёг на спину, потянул его на себя. — Я люблю тебя, — начал он, входя в меня медленно, как в первый раз. — Я люблю твой язык, твою колкость, твою внешность, твой запах. Я люблю, как ты краснеешь, когда злишься. Как кусаешь губу, когда думаешь. Как говоришь «мы не знакомы», когда боишься признаться. Я люблю тебя всего. Без остатка. — Хватит, — я прижал его к себе. — Я сейчас расплачусь. — Плачь, — он поцеловал меня в уголок глаза. — Я вытру. Я не заплакал. Я просто обнял его крепко-крепко и почувствовал, как он кончает в меня — тихо, без слов. Я кончил следом, сжимая его плечи. Но Чонгук не вышел. Не мог. Его член пульсировал внутри, расширяясь, заклинивая — узел. Течка сделала своё дело: моё тело сжалось, приняло, удержало. Мне не было больно. Только полно — до краёв, до горла, до звёзд в глазах. Чонгук тяжело дышал, уткнувшись в мою шею, и я чувствовал, как его дыхание сбивается, как он пытается не двигаться, не сделать больнее. — Тэхён, — шепнул он, и в его голосе была паника. — Я... — Не выходи, — я провёл пальцами по его спине. — Пусть будет. Так надо. Мы лежали на ковре, привязанные друг к другу телом и узлом. За окном светало. Он гладил мои волосы, я — его плечи. Внутри было тепло, тяжело, невыносимо правильно. — Чонгук? — М? — Я тоже выбираю тебя, — сказал я в темноту. — Не потому, что истинные. Потому что ты — это ты. И другого такого нет. Он молчал. Потом я почувствовал, как его ресницы щекочут мою щёку. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — Что родился, — он улыбнулся. — Что нашёл меня. Что не убежал. — Я бегал, — возразил я. — Но вернулся, — он поцеловал метку на моей шее. — И это главное. Узел держал нас ещё минут десять. Мы молчали, слушая, как за окном просыпается город. Потом он отпустил, и Чонгук осторожно вышел. Я почувствовал пустоту — и сразу захотел снова. — Спи, — он укрыл меня одеялом. — Утро скоро. — Ты тоже. — Я посмотрю на тебя немного. — Ты ненормальный. — Я знаю, — он улыбнулся. — Поэтому ты меня и любишь. Я закрыл глаза. Внутри всё ещё было тепло. И пульсировало. И пахло им.

***

Декабрь пролетел как один миг. Сессия выжимала нас сухими — ночи за учебниками, кофе литрами, редкие перерывы на сон и ещё более редкие на секс. Течка прошла, узел не завязался, беременность не наступила. Мы не обсуждали это, но я замечал, как иногда Чонгук смотрит на мой живот, когда думает, что я не вижу. В середине декабря он взял меня за руку и сказал: — Твои родители ждут нас на Рождество. — Мои? — я удивился. — И мои. Сначала к твоим, потом к моим. Я уже договорился. — Когда ты всё успеваешь? — Пока ты спишь, — он усмехнулся. — Мир не стоит на месте. Рождество у родителей Тэхёна было тёплым, шумным и немного суетливым. Мать накрыла стол так, будто ждала президента. Отец надел свой лучший свитер — тот самый, серый, с высоким воротом, в котором он похож на профессора. Чонгук приехал с вином, цветами и коробкой конфет для мамы. Мать всплеснула руками, обняла его, назвала «сыночек». Отец кивнул, пожал руку, спросил про работу и квартиру. Чонгук отвечал спокойно, без нервов. Я сидел рядом, слушал, как они обсуждают налоги и цены на недвижимость, и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое спокойствие. Он вписался. В нашу семью, в наш дом, в эту слегка пафосную рождественскую атмосферу с индейкой и глинтвейном. Тридцать первого декабря мы поехали к родителям Чонгука. Я волновался, хотя и не показывал. Его мать встретила нас на пороге — в длинном платье, с улыбкой, от которой у меня отлегло от сердца. — Заходите, заходите, — она обняла Чонгука, потом меня. — Тэхён, какой ты красивый. Чонгук, почему ты не сказал, что он такой красивый? — Мам, — Чонгук покраснел. — Я сама вижу, — она взяла меня под руку, повела в гостиную. — Проходи, не стесняйся. Отец Чонгука ждал в гостиной — в идеально выглаженной рубашке, с бокалом виски в руке. Он поднялся, пожал мне руку, посмотрел внимательно, но без враждебности. — Парень Чонгука, — констатировал он. — Что ж, будем знакомы. — Будем, — я кивнул. Ужин прошёл спокойно. Мать Чонгука говорила без умолку — о работе, о соседях, о том, как они с отцом встретили новый год двадцать лет назад. Отец иногда вставлял короткие замечания, но больше молчал, изучая меня. Я чувствовал его взгляд, но не отводил глаз. Чонгук держал меня за руку под столом. — У вас серьёзно? — спросил отец, когда мать вышла за салатом. — Да, — Чонгук ответил без паузы. — Мы живём вместе. — Я знаю, — отец отпил виски. — Мать рассказала. — И вы не против? — я решился спросить. Отец посмотрел на меня долго, потом на сына. — Он никогда никого не приводил в дом, — сказал он тихо. — Ни друзей, ни девушек, ни парней. Вы — первый. Значит, это серьёзно. Я не лезу в жизнь сына. Он взрослый. Но предупреждаю: если обидишь — найдёшь другого, ты хороший парень. — Не найдёт, — Чонгук сжал мою руку. — Я и не собирался, — добавил я. Мать вернулась с салатом, и разговор перетёк в другое русло. Мы пили шампанское, смотрели телевизор, болтали о ерунде. Когда стрелки часов подползли к одиннадцати, Чонгук встал. — Нам пора, — сказал он. — Так рано? — мать расстроилась. — Хотим встретить новый год вдвоём, — я мягко улыбнулся. Отец кивнул. Мать обняла нас обоих. На пороге она шепнула мне на ухо: — Ты ему нужен. Не бросай его. — Не брошу. Мы вышли на улицу. Снег падал крупными хлопьями, воздух был морозным, но прозрачным. Такси ждало у подъезда. — Устал? — спросил Чонгук. — Нет, — я покачал головой. — Я счастлив. — Ещё не вечер, — он улыбнулся. Дома нас встретила ёлка — живая, пушистая, пахнущая хвоей и мандаринами. Чонгук зажёг гирлянду, поставил тихую музыку, достал шампанское. Я смотрел на него и думал: как же мне повезло. Мы сели на ковёр перед ёлкой — пушистой, пахнущей хвоей и мандаринами. Гирлянда переливалась тёплым золотом, отражалась в игрушках, в наших глазах, в бокалах с шампанским, которые мы почти не пили. За окном город гудел, взрывался фейерверками, кричал от радости, но здесь, внутри, было тихо. Так тихо, что я слышал, как падают снежинки за стеклом. Чонгук поставил бокал на пол. Повернулся ко мне. В его глазах я увидел то, чего никогда не видел — не нежность, не страсть, не усталость. Что-то другое. Бездонное. Вечное. — Тэхён. Голос дрожал. Чонгук не дрожал никогда. Ни в библиотеке, ни в галерее, ни на парковке, ни когда входил в меня без защиты. А сейчас — дрожал. И от этой дрожи у меня внутри всё оборвалось. — Я хочу тебя кое о чём попросить. Он встал на колено. Не эффектно, не театрально — просто опустился, будто ноги отказали. Из кармана пиджака достал маленькую бархатную коробочку. Тёмно-синюю, почти чёрную. Открыл. Внутри — два кольца. Серебряные, тонкие, как две нити. Я увидел гравировку раньше, чем прочитал. «пжлст». И «спасибо». — Я знаю, что мы ещё студенты, — начал он, и его голос срывался, как у подростка. — Что жизнь непредсказуема. Что мы даже не знакомы. Он улыбнулся, и я понял — он помнит. Помнит каждое моё «отвали», каждое «мы не знакомы», каждое «ты не имеешь права». Помнит и всё равно стоит на колене. — Но я не могу представить своё будущее без тебя. — Чонгук... — я хотел остановить его, потому что если он скажет ещё хоть слово, я расплачусь. А я не плакал никогда. Даже когда отец кричал. Даже когда мать плакала. Даже когда врачи сказали, что мой запах — неправильный. — Выходи за меня, — он не дал мне договорить. — Не сейчас. Когда будешь готов. Через год, через два, через десять лет. Я подожду. Я всю жизнь ждал тебя, даже когда не знал, что ты существуешь. Я подожду ещё сколько надо. Но я хочу, чтобы ты знал: я выбираю тебя. Не судьба. Не истинные. Не запах. Я. Чон Чонгук. Выбираю тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Ты — моё всё. У меня перехватило дыхание. Мир сузился до ёлки, до огоньков, до его глаз, в которых отражались и гирлянда, и снег за окном, и я — растерянный, с мокрыми щеками. Я не заметил, когда заплакал. Слёзы текли сами, горячие, солёные, непрошенные. Я не вытирал их. За окном прогремел первый залп салюта. Полночь. Новый год. Мир взорвался цветом и светом, а я смотрел на Чонгука и не мог вымолвить ни слова. — Тэхён? — он испугался. — Ты... — Да, — выдохнул я. — Да, Чонгук. Да, я выйду за тебя. Не через год. Не через два. Когда скажешь. Прямо сейчас. Завтра. Через неделю. Я не хочу ждать. Я уже ждал всю жизнь. Я не умею ждать. — Прямо сейчас? — он улыбнулся, и я увидел, как его глаза блестят — тоже мокрые. — Да хоть сейчас, — я засмеялся сквозь слёзы. — Регистрация закрыта. Но завтра — да. Завтра — первым делом. Чонгук выдохнул. Я не слышал этого выдоха — салют гремел, стены дрожали. Но я почувствовал. Всем телом. Он дрожал. Мой альфа. Моя опора. Моя жизнь. Дрожал. Он достал из коробки моё кольцо — с гравировкой «пжлст». Его пальцы тряслись так, что я испугался — уронит. Я протянул свою руку. — Надень, — сказал я. — Не бойся. Я не укушу. — А я укушу, — он надел кольцо, и оно легло идеально — как будто всегда там было. — Ты моя. — Твой, — я взял второе кольцо — с надписью «спасибо» — и надел ему на палец. Дрожащими пальцами. Потому что я тоже дрожал. Потому что это был не просто жест. Это была клятва. Мы встретили новый год поцелуем. Долгим. Глубоким. Обещающим. Губы солёные от слёз, язык горячий, дыхание сбитое. Я чувствовал его кольцо на своих пальцах — холодное, гладкое, чужое. И своё — на его. Гравировка царапала губы, когда я целовал его пальцы. — Я люблю тебя, — прошептал он, отстранившись. — Я знаю, — я провёл большим пальцем по его щеке, вытирая следы. — Я тебя тоже. Так, что страшно. — Не бойся, — он накрыл мою ладонь своей. — Я рядом. — Знаю. — С новым годом, Тэхён. — С новым годом, Чонгук. — С нашим годом, — он улыбнулся, и я увидел в этой улыбке всё — наше прошлое, настоящее и то бесконечное будущее, которое мы теперь делили на двоих. Мы сидели на ковре перед ёлкой. Гирлянда мигала, бросая тени на стены. За окном салют отгремел, город успокаивался, засыпал, переваривал праздник. А мы — нет. Мы не спали. Мы смотрели на огни, на кольца, на наши сплетённые пальцы. — Чонгук? — М? — Ты правда хочешь жениться на мне? Прямо завтра? — Прямо сейчас, — он поцеловал моё кольцо. — Но регистрация закрыта. — Тогда завтра, — я зевнул. — Завтра, — он поднялся, потянул меня за руку. — А сейчас — спать. У нас важный день. — Самый важный, — я встал, прижался к нему. — Неси меня. — Ты тяжёлая. — Тяжёлый, — я ткнул его в грудь. — И капризный. — И любимый, — он подхватил меня на руки. — Мой любимый. — Твой, — я обнял его за шею. — Навсегда. В спальне было темно. Только свет от ёлки пробивался в дверь, рисовал на потолке золотые узоры. Чонгук положил меня на кровать, лёг рядом, обнял. Мы молчали. Говорили кольца. Холодные, гладкие, новые. — Тэхён? — М? — Скажи ещё раз. — Что? — Что ты выйдешь за меня. — Я выйду за тебя, — я повернулся к нему, посмотрел в глаза. — Хоть завтра. Хоть сейчас. Хоть через минуту. Я твой. Ты мой. Всё остальное — не важно. Чонгук поцеловал меня — медленно, нежно, как в первый раз. Как в последний. Как в единственный. И мы заснули — обнявшись, с кольцами на пальцах.