Пока ты рядом. Attack on Titan AU

После смерти Софи штаб не изменился — во всяком случае, не сразу и не так, чтобы это бросалось в глаза. Никто не сорвался. Никто не отдал приказ, после которого всё стало бы официально другим. По сигналу вставали, проверяли снаряжение, чистили клинки, ели, выходили на построение. Разведкорпус умел работать дальше даже тогда, когда внутри отрывалось что-то живое, — это и было первое, чему он учил по-настоящему. Менялось другое, то, что не выносят на плац. Эмили начала просыпаться раньше караула. Сон обрывался в одной и той же точке: трос Софи уходит в сторону, земля поднимается навстречу, и дальше всё слишком быстро, чтобы разум успел подставить другой конец. Она открывала глаза резко, от невидимого удара под рёбра, и какое-то время лежала, уставившись в потолок. Не хваталась за горло, не искала клинок. Криков не было. Была тишина — и в ней не хватало ещё одного знакомого дыхания. Она научилась не вспоминать падение. Вместо него вытаскивала другое: как Софи сидела за столом, поджав под себя ногу, и улыбалась так, словно усталость можно уговорить не трогать людей хотя бы до утра. Как поправляла чужие ремни, когда не просили. Как говорила «ничего страшного» — и почему-то на пару минут действительно становилось не так страшно. Утром она вставала как все. Холодная вода, застёгнутая до горла форма, заправленная койка — соседняя оставалась нетронутой. Привычные движения, которые не требуют, чтобы ты в них присутствовала. Остальные держались по-своему, и за неделю Эмили научилась читать их горе по мелочам — так же, как раньше училась читать титанов. Лина стала тише, и тишина у неё была злая. Раньше злость выходила наружу — резкой фразой, грубым ответом, спором ради спора. Теперь Лина держала её под кожей. На утренней проверке она вдруг замирала с карабином в руке, заново проживая тот срыв троса. Потом дёргала ремень сильнее, чем нужно, и шла дальше. Про Софи не говорила ни разу. Эмили всё равно слышала её имя в этих паузах. Гейл не стал осторожнее — стал тише. Проверял снаряжение дважды, а если думал, что никто не смотрит, то и трижды. Задерживался у чужого УПМ, подтягивал крепление, менял ремешок, снимал заусенец с пряжки. А в строю смещался так, чтобы между людьми не оставалось широких промежутков. Не объяснял. Просто закрывал пустое место собой. Даже Петра, всегда собранная и точная, теперь сперва смотрела человеку на руки — не дрожат ли, не прячет ли он за усердием то, в чём не признаётся вслух, — и только потом на ремни. Цену она знала давно, не первый год. Просто теперь высматривала тех, для кого Софи стала первым настоящим уроком. Сильнее всего это чувствовалось в столовой. Они по-прежнему садились в свой угол — та же скамья, тот же край стола. Только теперь это была не привычка, а укрытие. Вокруг шумели, как всегда: спорили из-за очереди, делили добавку, где-то Олуо в который раз доказывал, что в прошлой вылазке всё держал под контролем с первой секунды. Жизнь штаба не собиралась тормозить из-за одной смерти, и это было хуже всего. Феликс старался быть прежним, и это было заметнее любого молчания. Он говорил громче, чем нужно, смеялся раньше, чем выходило смешно. Однажды за завтраком поднял ложку, ухмыльнулся и начал: — Если Хандже опять решит, что нам всем срочно нужно... И осёкся. Ложка вернулась в миску. Он отодвинул её и сказал тише: — Не хочу. Все промолчали. Когда в столовую вошла Хандже, никто не обернулся, но плечи за столом поднялись почти одновременно. Она говорила с кем-то у входа, размахивая руками, такая же быстрая и живая, как всегда. До них долетело знакомое «интересно», и Эмили поймала себя на том, что сжала ложку крепче. Раньше это слово раздражало. Теперь оно цеплялось за что-то под рёбрами и тянуло. Хандже они не винили — по крайней мере, не вслух. В Разведкорпусе редко находился один виноватый: слишком много решений, слишком много чужих секунд, в которых всё могло свернуть иначе. Но её восторг теперь звучал легче, чем имел право. Хандже просто жила будущим: её мысли уже неслись к новым экспериментам, в то время как люди оставались позади, на мокрой земле, с тросами, которые не выдержали. Лина первой отложила ложку. — Не могу это слушать. Феликс не стал шутить. Только кивнул. Гейл поднялся. — Клинки надо проверить. Это была неправда — их чистили утром. Но встали все. Эмили вышла последней и на пороге оглянулась. Хандже смеялась над чем-то, что сказал Моблит, — не весело, скорее на нервах, на грани новой мысли. И вместо злости Эмили ощутила неуютную ясность: Хандже тоже не остановилась. Просто её работа требовала смотреть вперёд. А их — помнить, кто не дошёл. По ночам, когда сон не возвращался, Эмили выходила в коридор и проходила пару пролётов — мимо закрытых дверей, мимо неровных швов в камне, — просто чтобы убедиться, что штаб ещё на месте. Однажды она увидела у окна Лину: руки в карманах, плечи подняты — она наглухо заперлась в своих мыслях перед темным окном. Эмили не подошла. Не из страха — просто знала, что некоторые разговоры делают боль только аккуратнее, а Лине сейчас аккуратность была не нужна. Нужно было другое: знать, что она не единственная, кто не спит. Смерть Софи не стала криком, который ломает отряд пополам. Она стала трещиной — тонкой, незаметной издалека. Отряд не сломался. Просто перестал звенеть так же чисто, как раньше.