Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Стену они почуяли раньше, чем увидели. Сначала — звук: ровный низкий гул, какой стоит над местом, где много людей разом делают что-то страшное. Потом запах. Газ, мокрая земля, конский пот и под всем этим — сладковатая тяжёлая нота, которую ни с чем не спутаешь, если хоть раз был за стеной. Кровь. Много, уже остывающей. Отряд вышел из перелеска к укреплённому участку, и Эмили поняла: рапорт врал. Не нарочно — просто его писали час назад, а за час здесь стало хуже. У подножия стены кипела не оборона, а попытка не дать ей рассыпаться окончательно. По лестницам тащили раненых — не бережно, а как таскают, когда уже не до того: за руки, за ремни, волоком. Гарнизонные на гребне двигались с вязкой медлительностью людей, которые не спали сутки и держатся из последних сил. У ремонтных ворот дымились брошенные жаровни. Лошади рвали привязь, заводили глаза — они чуяли то же, что и люди, только не умели притворяться, что держатся. Навстречу выдвинулся гарнизонный офицер. Лицо в подсохшей грязи, один рукав тёмный от крови. — Мы держали участок до последнего, — сказал он, и в голосе было больше оправдания, чем доклада. Леви скользнул глазами по телам, которые сносили к стене и укрывали плащами. — Судя по трупам, последний наступил час назад. Офицер открыл рот и закрыл. Возразить было нечем. Эрвин не дал паузе затянуться. Несколько коротких вопросов — где скопление гуще, где отрезаны люди, сколько держится дозор у внешней стены, — и он уже перекраивал управление под себя, без единого лишнего слова. — Блэк. — Он повернулся к ней. — Ты на сигналах. Держишь общую картину: где давят, куда смещается масса, где разрывы. Корректировки — через тебя. Я хочу, чтобы хоть кто-то видел поле целиком, пока остальные видят только то, что перед клинком. — Поняла. Это была её работа, и она знала ей цену. Видеть целое — значит решать за тех, кто внизу. Каждый её сигнал — это чьи-то тросы, чужая жизнь, отправленная на пять метров левее или правее. Она поднялась на угловой выступ укрепления, откуда поле читалось как карта, и взялась за флажки и ракетницу. Первый заход прошёл почти красиво. Это Эмили потом будет вспоминать с особенной горечью — что начиналось всё правильно. Леви ушёл первым, и титан, к которому он пошёл, перестал быть угрозой в ту же секунду: росчерк тросов, два удара по загривку, тело осело раньше, чем мозг успел понять, что мёртв. А за ним разворачивался его отряд — и это стоило видеть. Они работали как одно тело о четырёх парах рук. Петра шла низко, срезала тех, кто тянулся к чужой спине. Эльд держал ось, вокруг которой строилось остальное, и по его коротким окрикам люди читали поле без слов. Гюнтер заходил с фланга тяжело и надёжно. Олуо рисовался — лишний росчерк клинками, разворот с оттяжкой, он даже голову держал, как Леви, — и Гюнтер, не глядя в его сторону, бросил: «Доиграешься». Но даже рисуясь, Олуо убивал чисто. Рядом с этим механизмом её друзья смотрелись младше, грубее — но держались. Феликс шёл на слишком резкой скорости, опасной, но сейчас она работала: проскальзывал между протянутыми руками, как вода между пальцев. Гейл двигался некрасиво, тяжело, без жеста на эффект — убивал экономно, как человек, который считает не зрелищность, а остаток газа. Лина держала свой участок жёстко. Эмили работала. Перебрасывала группы, читала, где густеет масса, гасила разрывы раньше, чем они расползались. На несколько минут всё сошлось: люди делали то, что должны, там, где должны. Левый фланг проседал — гарнизонные выдыхались, — и она уже двигала туда резерв, когда всё начало ломаться. Он появился со стороны, с которой не должен был. Аномал — их видно сразу по тому, как они двигаются: не вперевалку, а рвано, быстро, с дёрганой стремительностью, от которой холодеет даже у привыкших. Этот бежал. И не к ближайшим людям — мимо них, наискось, через всё поле, к повозкам с газом. Эмили вскинула ракетницу, чтобы развернуть фланг под новую угрозу, — и в этот момент аномал снёс на бегу то, чего не должен был и заметить: сигнальщика на нижнем выступе, мальчишку с ракетницей, поднявшего руку для отметки. Его просто не стало. Его ракета ушла в грязь бесполезной вспышкой. Связь оборвалась. Половина левого края передавала сигналы через него. И в ту же секунду — хуже: там, где аномал распорол строй, заслон лопнул по-настоящему, и в него поволоклась масса. Туда ушёл Леви. Туда ушёл весь его отряд — закрыть это могли только они, и закрыть нужно было сейчас, иначе титаны хлынут внутрь укрепления. Эмили видела сверху, как они держат: Эльд латает строй окриками, Петра не даёт обойти, Леви гасит одного за другим. И как их не хватает — разрыв широкий, а их четверо и капитан, и каждый уже прикован к своему куску. Олуо потянулся закрыть разрыв, до которого не дотягивался никто, — заход на пределе, на чужую долю секунды. Аномал-бегун доворачивал как раз туда. Олуо успел увести удар от соседа, но не от себя: его смело боком о выступ, трос лопнул, он рухнул на нижний карниз и не поднялся. Петра закричала, сорвалась к нему, выдернула из-под ног титана за ремни — живого, в крови, с рукой, вывернутой неправильно, но живого. И этим выбила себя из строя ещё на драгоценные секунды. Элита затыкала разрыв. На остальное поле их не оставалось. А у Эмили под рукой была мёртвая связь и левый край, который смещался вслепую — под её прежний сигнал, отданный для картины боя, которой больше не существовало. Бойцы стояли не там. Они этого ещё не знали. Решение она приняла раньше, чем успела испугаться его. — Держи отметки! — крикнула она ближнему сигнальщику и бросила ему ракетницу. — Я вниз. С выступа было видно всё. Внизу — почти ничего. Ровно поэтому сверху она была бесполезна: её отмену никто не получал. Эмили ушла на тросах с угла, вниз, в самую гущу, туда, где гарнизонные смещались под старый приказ, — крича на ходу, разворачивая людей руками, голосом, телом, потому что флажков они уже не видели. Она вернула фланг. Двоих за шиворот оттащила с линии, по которой шёл аномал. Это сработало. Но с этой минуты она перестала видеть поле целиком. И не увидела, как в дальнем, открытом теперь участке — у повозок, куда не дотянулась ни она, ни отряд Леви, — что-то пошло совсем не так. Гейл увидел это раньше всех. Он был ближе к повозкам и со своей траектории разглядел то, чего не видела Эмили снизу и те, кто находился у разрыва: открытый участок, в который втягивается масса, а в нём — Лина, держащая своего титана и не замечающая второго. Он переломил траекторию резко, без команды, туда, где по плану ему делать было нечего. — Гейл, куда?! — Голос Эмили сорвался в общий рёв боя. — Где дыра, туда и я! — долетело сверху. И всё. Сзади метнулся Феликс — телом, инстинктом: своего бросать нельзя. Лина не видела аномала. Она тянула трос на разворот — и не замечала, как бегун, снёсший сигнальщика, доворачивает на неё, разинув пасть, на той скорости, от которой не уходят. Гейл не кричал ей. На крик не было времени. Он сделал то, что сделал бы только он — молча, грязно, без замаха на красоту. Сорвал баллон с тела гарнизонного, мимо которого летел, швырнул аномалу под морду и поджёг росчерком клинка о камень. Вспышка, грохот сбоку, куда зверь не ждал. Аномал дёрнул башкой. Долю мгновения — но хватило. — Лина, вниз! Он врезался в неё плечом в воздухе, сбивая с гибельной линии, и тем же движением перехватил клинком трос, тянувший её к смыкающейся пасти. Трос лопнул. Лину швырнуло вниз, об укрепление — нога подвернулась под неправильным углом, плечо ударилось о камень. Но о камень. Не в пасть. Аномал, потерявший Лину, развернулся на того, кто ближе. На Гейла. Он не ушёл вверх, отрывая его на себя, прочь от повозок, от Лины, от всех. И у него почти получилось — сбил с траектории, увёл, разорвал захват, выровнял трос для ухода. Поворачивался уйти. Ещё одно движение — и был бы свободен. Второго титана он не видел. Тот вышел сбоку, из-за дымящей повозки, — обычный, медленный, тупой, — и оказался ровно там, где Гейл его не ждал. — Не стой! — крикнул он вверх. Не Лине. Эмили. Или Феликсу. Уже не разобрать. Пасть сомкнулась на нём поперёк, на середине замаха. Трос Гейла дёрнулся пусто. Вниз ударила горячая полоса — по камню укрепления, по плащам, по лицу одного из гарнизонных, который не успел отвернуться и теперь стоял, размазывая чужое по щеке и не понимая, что делает. Следом, стуча о выступ, упал клинок. Один. Второй остался где-то наверху, в том, что было Гейлом секунду назад. И всё. Эмили не закричала. Какая-то часть её — холодная, военная, выкованная за стеной — взяла управление и не отдала. Эта часть собрала фланг, который она спустилась чинить. Крикнула, чтобы вытащили Лину, что у неё нога и плечо, что она жива. Пересчитала титанов — четыре, пять — и подала наверх, чтобы Леви знал. Работала ровно, чисто, целую минуту. И только в конце этой минуты, отдавая очередной приказ, Эмили поняла странное: она не отдала приказ Гейлу. Не потому что вспомнила, что он мёртв. А потому что перестала ждать, что он отзовётся. Осознание пришло не ударом — пустотой на том месте, где секунду назад ещё что-то было. Гейл был прав. Дыру надо было закрыть, и он её закрыл, и поэтому оказался первым, кто не успел вернуться. Всё сошлось правильно. Кроме одного. И часть этого «правильного» была её: это она увела фланг вниз, это её глаза в тот миг были не там, где Гейл. Руки не дрожали. Это пугало больше, чем если бы дрожали. Эмили сглотнула и подала следующий сигнал. *** Хандже стояла у окна верхнего этажа и смотрела не во двор, а дальше — туда, где за крышами, за дальней линией леса, у самой Розы что-то горело тусклым низким светом, какого не бывает от костров. Отсюда не докричаться и не помочь. Только ждать, считать часы до первых повозок с ранеными и гадать, скольких в них привезут. За спиной, в коридоре у архива, по-прежнему ходили люди Ника. Проверка не уехала. Пока половина штаба билась у стены, эти спокойно листали чужие бумаги, заходили в комнаты, к которым в обычный день их не подпустили бы, и пользовались тем, что сейчас всем не до них. Хандже обернулась на звук шагов. Светловолосый полицейский из людей Ника Дорна прошёл мимо двери с папкой под мышкой, кивнул ей с дежурной вежливостью и двинулся дальше — к крылу. — Заблудились? — спросила Хандже, не двигаясь с места. — Просто осматриваюсь. Никто же не против. Она не ответила. Дождалась, пока он скроется за поворотом, и пошла следом — медленно, держась поодаль. Шутить ей не хотелось впервые за долгое время. Своих сейчас убивали у стены, а в это время чужие неспешно, по-хозяйски обходили опустевшую штаб-квартиру корпуса . И сделать с этим она пока ничего не могла. *** Феликс видел всё. Он был ближе всех, когда упал клинок. И не закричал, не застыл в оцепенении — он ускорился. Эмили заметила это и сразу, всем нутром, поняла, что это хуже истерики. Феликс перестал беречь себя. Движения стали резче, заходы — ближе к краю, чем позволял здравый смысл, газ он выжигал подчистую. Бил титанов одного за другим, рубил грязно и остервенело — и в каждом заходе было на полшага больше риска, чем нужно. Он больше не пытался победить. Он пытался догнать мёртвого. — Феликс! — крикнула Эмили. Он не услышал. Или сделал вид. — Феликс, назад! Он ушёл в манёвр, который не должен был делать никогда.