crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Chaos theory — раздел математики, который имеет дело со сложными системами, чье поведение крайне чувствительно к малейшим изменениям условий, так что небольшие изменения могут привести к поразительно масштабным последствиям.

────────────────────────────────────

Сатору

10 июля 2021 года

Это уже четвертый подряд штрафной, который Сатору пропускает. Мяч летит в воздухе, дуга получается слишком широкой, он гремит о кольцо, прежде чем бесполезно упасть на пол. Эхо, которое следует за этим, насмешливо отражается от стен пустого спортзала и отдается в ушах Сатору. Он резко выдыхает, проводя рукой по влажным от пота волосам, пряди липнут ко лбу. Такое ощущение, что он ни разу в жизни не ступал на баскетбольную площадку. Сейчас ему остается только надеяться, что в предстоящей игре его никто не сфолит, чтобы ему не пришлось еще раз бросать штрафные и промахиваться. Давай. Давай. ДАВАЙ. Сжимая челюсть от раздражения, Сатору трусцой бежит за мячом. Жужжание верхнего освещения сильно напоминает ему стрекот насекомых сонной весной. Легкий запах старого лакированного дерева и пота слишком кислый. Ему бы стоило уже собираться. Он задержался после тренировки уже на двадцать минут, пытаясь выжать из себя то, чего явно сегодня не будет. Обычно это его убежище, место, где все остальное растворяется на заднем плане, где он может позволить телу взять верх и подарить разуму столь необходимую передышку. Но сегодня ритм не приходит. Он сломан и отчужден, руки кажутся тяжелыми, ноги ватными, а концентрация — разрозненным хаосом. Как пазл, чьи детали потерялись в темный уголках и спрятанных нишах, покрытых пылью. — Сосредоточься, — бурчит сам себе Сатору. Он расправляет плечи, пристально смотрит на щит и снова бросает. Мяч касается кольца, а затем бесцеремонно вылетает за пределы площадки. Промах. Снова. Сатору стонет, звук получается громким и грубым. Он наклоняется вперед, упираясь руками в колени, дыхание короткое и рваное. Что, черт возьми, не так? Слава богу, Наоя сегодня не пришел на тренировку, а то Сатору бы потом еще неделю выслушивал. Еще раз промажешь — начнешь со скамейки запасных, Годжо. Может, если бы ты не пялился все время в небо, ты бы не промахивался, Годжо. Твой отец сказал мне, какое ты разочарование, и теперь я не хочу рисковать, выпуская тебя на площадку, Годжо. Сатору говорит себе, что не знает, почему броски сегодня не получаются. Может, потому что прошлой ночью он почти не спал, часами пялившись в потолок, пока мозг крутил в памяти каждую мелочь, которую он знает из своих занятий по астрофизике, в подготовке к экзаменам. Может, потому что он не ел с самого утра, а аппетит задавлен тугим нервным узлом в животе. Но в центре всего этого, в самом ядре черной дыры, засасывающей высшие функции — его тупое признание. Сатору отстукивает мячом по полу, но ритмичное тук-тук-тук никак не заглушает мысли. Он признался Сугуру. Своему профессору. Открыл свой огромный, идиотский рот и вывалил все, обнажив перед всем миром. И теперь он застрял в этом лимбе, ожидая ответа. Сатору выравнивает стойку для очередного броска, мяч прохладный и шершавый под подушечками пальцев. Он глубоко вдыхает, втягивает слабый запах старой кожи, смешанной с лаком пола, и выпускает мяч. На этот раз дуга идеальна, и шелест сетки разрывает тишину. Наконец, — думает он, хотя удовлетворения меньше, чем хотелось бы, потому что это больше похоже на удачу. А Сатору лучше, чем удача. Но как бы он ни пытается сосредоточиться на технике игры, мысли по кругу возвращаются к Сугуру. Ждать от профессора ответа на вопрос, хочет ли он с ним встречаться — абсурдно. Это как огромная шутка, слишком нелепая, чтобы быть реальностью. Сугуру не какой-то рандомный парень с его лабораторных по астробиологии, который может покраснеть и начать заикаться, если Сатору прибавит немного обаяния. Это человек, который гораздо старше, человек, с которым ему не стоило бы связываться, человек, который может разрушить ему жизнь одним только фактом связи. То, что Сугуру отказал не сразу, не заявил, что немедленно его сдаст — уже хорошо. Очень хорошо. Возможно, он действительно рассматривает вариант согласиться, а это одновременно и захватывает, и пугает. Сатору поднимает мяч, один раз прокручивает его в руках и снова бросает, тот отскакивает от щита и летит в стену. Это на него не похоже. Сатору никогда не промахивается столько раз подряд. Как бы Наоя ни любил на нем отрываться, он поставил Сатору в команду не просто так. Он надежен, силен, уверен, он бы даже сказал, что он один из лучших университетских игроков Японии, если судить по его статистике. Он Годжо Сатору, и сейчас он не может забить даже базовый бросок из-под трехочковой линии. Какое унижение. Он знает, что должен был сказать Сугуру, что чувствует, и рад, что сделал это. Такое количество обжигающих чувств сожгло бы его изнутри, если бы он оставил их в себе. Но теперь все кажется сюрреалистичным. Быть на занятиях у Сугуру — уже не то же самое, смотреть на него — уже не то же самое. Все омрачено напоминанием о разговоре, который им предстоит в пятницу, разговоре, который может пойти по стольким разным сценариям, что предугадать исход невозможно. Это азартная игра, а Сатору всегда чувствовал, что удача склоняется перед ним на колени, а не наоборот. Ему не нужна удача, когда он Годжо Сатору. Сатору пытается сменить подход и начинает гонять старые, знакомые со школы упражнения. Лэй-апы, трехочковые, ускорения в отрыв. Он выкладывается сильнее, быстрее, надеясь выбить беспокойство из собственной системы. Зал наполняется резким скрипом его кроссовок, глухими хлопками мяча о щит, редким звоном неудачных бросков, которые звучат слишком громко. Его дыхание учащается, руки покрываются потом, а свободная ткань майки в отчаянно прилипает к спине. А если Сугуру не придет? А если придет, но только затем, чтобы его отвергнуть? И что, если… если он все-таки не отвергнет? Что, если Сугуру действительно, каким-то чудом согласится? Что тогда? Одна только мысль об этом заставляет Сатору замереть на середине дриблинга. Его движения сбиваются, он теряет равновесие. Мяч выскальзывает из пальцев и бессмысленно катится по полу. Он смотрит ему вслед, сердце бешено колотится по причинам, не имеющим ничего общего с физическим напряжением. Сатору не привык не знать или не контролировать хотя бы что-то. Несмотря на родителей, несмотря на обстоятельства, связанные с его будущим, он всегда находил способ убедить себя, что у него все же есть некая иллюзия контроля над собственной жизнью. Он может выбирать друзей, кого целовать, с кем время от времени оказываться в постели, что изучать. Может быть обаятельным на бизнес-мероприятиях и убеждать всех, иногда даже самого себя, что он принадлежит этому миру. Может притворяться, что все определяется им, что он сыграет в навязанную ему игру, и в конце концов выйдет королем. Но с Сугуру он не может делать ничего из этого. Сугуру — джокер. Что бы Сугуру ни сказал в пятницу, это полностью зависит от него, и, конечно, Сатору попытается убедить его сделать этот шаг, но на самом деле это совсем не зависит от него. Это действительно несправедливо. Сатору даже не досталось права выбрать того, с кем он хочет встречаться. Не стоило влюбляться в чертового профессора, идиот. Сатору снова хватает мяч, подбрасывает его один раз и бросает в сторону кольца. Он промахивается на позорное расстояние. Со стоном Сатору падает на скамейку, тяжело дыша, вытирая пот со лба. Зал кажется слишком тихим, отсутствие движения только усиливает шум в голове. Он откидывается назад и на мгновение закрывает глаза. До игры остается всего несколько дней, как и до разговора с Сугуру, который ощущается как ставка ва-банк. Каждый возможный исход кажется правдоподобным, для каждого находятся свои оправдания, а значит, предугадать, что именно случится, невозможно. Это хаос. Нелинейное явление. Бесконечная сложность и большое количество переменных, мешающих хоть какой-то предсказуемости. Все ровно так, как и гласит теория хаоса. Малейшее изменение в одной точке, и спустя миллионы лет расплата проявится самым непредсказуемым образом. Знать все невозможно, так что в итоге люди, на самом деле, не знают ничего. Но даже в хаосе одно остается ясным: я хочу его.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сугуру

12 июля 2021 года

Если бы курение не помогало настолько сильно укрощать хаос, постоянно бурлящий в голове у Сугуру, он бы давно завязал, потому что это отвратительно. Эта мысль приходит ему в голову каждый раз, когда он закуривает новую сигарету и делает первую затяжку. Это всегда немного шокирует, словно он снова и снова пробует ее в подростковом возрасте, так и не привыкнув к горечи, дерущей горло и обволакивающей рот. Иногда его посещает мысль, что именно эта конкретная сигарета у него в руке будет последней, но если он дома, то следующую он зажигает еще до того, как пепел от предыдущей остывает. Возможно, это не только побег от самого себя, а еще и наказание. Сугуру не уверен, он просто знает, что ему это не нравится. Но пока что он не нашел достаточно вескую причину бросить, так что он будет продолжать, пока его легкие не станут угольно-черными, голос не рассыплется, а бесполезный мозг не застелет дымом настолько, что он перестанет думать. Трагедия и правда заставляет людей творить странные вещи. Сугуру откидывается на спинку раскладного стула, который Юки так великодушно ему выделила, и смотрит поверх крыш сбившихся в кучу домов, набитых, как сардины, с узкими улочками, втиснутыми между ними. Линии электропередач опоясывают все главные и второстепенные улицы: вены, артерии и нервы, тянущиеся по городу, как его система жизнеобеспечения. Здесь, за рекой, в Эдогаве, гораздо тише. Может, Сугуру стоит сюда переехать, хотя он сомневается, что это что-то изменит в его проблемах. Когда Юки позвала его к себе домой «покурить и выпить», он сам удивился, насколько быстро согласился. Обычно на подобное у него есть автоматический отказ, но с Юки ему достаточно комфортно, и, честно говоря, ему жизненно необходимо было отвлечься. Плюс, курить не кажется таким уж мерзким, когда делаешь это не в одиночестве. Юки раздвигает дверь и присоединяется к нему на балконе, развалившись на соседнем стуле с двумя бутылками пива. Одну ставит рядом с ногами Сугуру и откупоривает свою, используя подлокотник как рычаг. Пиво Сугуру тоже не особенно любит, но в последнее время в его жизни происходит много неортодоксальных вещей. — С такая миной я решу, что мой гюдон не такой уж и вкусный. Что, мясо недожарила? Сугуру улыбается и затягивается, одновременно мотая головой. Резкий вкус липнет к стенкам рта и царапает горло, когда он пытается проглотить его. — Совсем нет. Было очень вкусно. Просто, как всегда, слишком много загоняюсь. — Стрессуешь из-за конца семестра? — спрашивает она, откидываясь назад, чтобы посмотреть на темнеющее небо. Четверть бутылки исчезает за один щедрый глоток. — Не особо. Большинство моих студентов кажутся подготовленными. А твои? — О, они выживут. Ну, половина напишет итоговое эссе ночью перед сдачей, но это уже их проблема, не моя. Казалось бы, могли бы относиться посерьезнее, все-таки это курсы по литературе. А у тебя? Когда экзамены? — 22-го и 23-го. В четверг и пятницу, кажется. У них будет два часа на философское эссе. Стандартное задание. — Философское эссе, — протягивает Юки с наигранным благоговением. — Держу пари, ты сажаешь их в круг и заставляешь разгадывать тайны вселенной. — Что-то вроде того. Юки смеется, звук низкий, легкий, и Сугуру не может не почувствовать немного облегчения. Он достаточно часто бывает рядом с ней, чтобы не признать: она помогает. Совсем немного, как несколько капель меда в чай, чтобы смягчить больное горло, но все же. Манами тоже очень милая, и он никогда не сможет достаточно отблагодарить ее за поддержку, которую она оказала, когда его жизнь вывернуло наизнанку. Но между ним и Юки нет тех ожиданий, которые все усложняют. По крайней мере, он так думает. Юки прямолинейна и резка, так что, если бы она чего-то от него хотела, он бы узнал об этом уже давно. Нет, она здесь, потому что ей нравится проводить с ним время, и она делает все немного лучше. Он надеется, что и он для нее тоже. Это стыд особого рода, когда люди уделяют тебе внимание лишь из жалости. Они сидят в тишине какое-то время, воздух наполняет негромкое стрекотание насекомых. Где-то далеко, на большой дороге, сигналит машина. Велосипедист, проезжающий под балконом, звенит звонком, шины мягко катятся по гладкому асфальту. Сугуру перекатывает бутылку пива в руках, но не открывает ее, устремляя взгляд на конденсат, который стекает по стеклу. Капли медленно ползут вниз, как крошечные реки без пункта назначения. Юки вытягивается на стуле, с довольным вздохом делает глоток и ставит бутылку на перила. — Короче, я тут встретила одного парня на днях, — говорит она непринужденным тоном, но с тем особым оттенком, который всегда предвещает что-то занятное. — Его зовут Камо Чосо. Не знаю. Наверное, он классный. Тихий и немного напряженный, но не в плохом смысле. — Камо? — Переспрашивает Сугуру, склоняя голову. Он наткнулся на эту фамилию, когда проводил небольшой ресерч по поводу семьи Годжо и их компании. Было странное ощущение, будто он шпионит за студентом, но кто осудит его легкое любопытство, откуда у Годжо столько денег. Тем более это публичная информация, так что ничего странного тут нет. — Разве это не какая-то супербогатая семья? У них бизнес, что-то связанное с инфраструктурой. Базируются здесь, в Токио. — Ага, он это упоминал, но… он другой. Не такой, как обычный контингент, с которым я имею дело. Настоящий, без этого дерьма и масок. Это странно, но вообще-то, даже освежающе. Сугуру в ответ только мычит, мысли уже унеслись в другое место. Годжо был искренен, когда завел Сугуру в тень университетских дорожек и признался в чувствах, а в его широко раскрытых глазах сияли звезды. Даже от этого безобидного воспоминания, от этой искренности, сердце Сугуру замерло. Когда он вспоминает об этом, все до сих пор ощущается сном. Что удивительно, ведь он думает об этом снова и снова, по меньшей мере, тысячу раз в день. Ну, а как иначе? Студент выразил к нему интерес, и в ужасной иронии судьбы, Сугуру не может сказать, что не чувствует того же. Он хочет, но не может. Это неправильно. Это перечеркивает столько правил морали, которые он лелеет и держит близко к сердцу, пересекает столько границ, о приближении к которым он и подумать не мог. — Так в чем проблема? — спрашивает Сугуру, заставляя себя сосредоточиться на истории Юки. Танцующий в легких дым по-прежнему неприятен на вкус, но вдруг становится особенно мерзким. Юки пожимает плечами, лениво вращая почти пустую бутылку. — Да ни в чем. Просто… не знаю. Я не понимаю, он реально заинтересован или просто вежлив. Ты же знаешь, какие люди бывают. — Может, он ждет, что ты сделаешь первый шаг. — Сильная заявка со стороны человека, который даже не может вывести Манами хоть на один ужин. — Сугуру замирает и отводит взгляд, пока Юки смеется и театрально вздыхает. — Я пыталась подсадить тебя к ней в той изакае, помнишь? Она к тебе подходила раз сто, нет? — Да, но, может, я просто не заинтересован. Она бы уже должна была уловить намек. — Для человека, который выглядит таким суровым и пугающим, ты катастрофически не умеешь быть напористым. — Как скажешь. — Ты что, влюблен в кого-то другого? Эти слова, как ведро ледяной воды, вылитой на него с головы до ног, не оставляющей места теплу и комфорту. Влюблен. Это концепт, которого Сугуру избегает, как чумы, настолько давно и тщательно, что он уже заслуживает отдельного надгробия у него в голове. — Нет, просто… — Что? Выкладывай давай, теперь мне интересно! Если кто и заслуживает что-то знать, так это она. — Один человек сказал мне кое-что, — наконец произносит Сугуру. — То, чего я совсем не ожидал, и теперь я не знаю, что делать. Брови Юки слегка приподнимаются. — Не ясно, но допустим. Ты типа… заинтересован в этом человеке? Да — первая и мгновенная мысль, но она его пугает, поэтому он выдавливает: — Я не уверен. Не думаю, что это было бы… — Ох, Сугуру, — жалобно протягивает Юки. — У тебя всегда найдется какая-то причина, почему ты чего-то не заслуживаешь, или почему не должен кому-то довериться. Просто… сделай это. Прошлое в прошлом, а сейчас у тебя есть только то, что осталось. Либо ты собираешь это по кусочкам, либо просто плывешь по течению, всю жизнь себя жалея. Сугуру смеется, затягивается и медленно выпускает дым, наблюдая, как тот вырывается из его рта. — В каком литературном произведении ты это вычитала? — Из книг по селф-хелпу. Тебе бы стоит их попробовать. — В любом случае, ты не понимаешь. Все гораздо сложнее. — Так разберись. Я устала советовать тебе все подряд, от терапии до антидепрессантов. Просто переспи уже с кем-нибудь, и все само разрулится. Обещаю, это работает. Они смеются слишком громко для такой тихой улицы, и Сугуру благодарен темноте, он почти уверен, что лицо у него сейчас красное. Он мог протянуть руку и коснуться Годжо, если бы действительно захотел. Мог скользнуть ладонью к его затылку и притянуть ближе. Мог прижать его к себе всем телом. Мог обхватить руками талию, наклониться и шепнуть на ухо: да, я согласен, я хочу тебя. Я все еще могу это получить. Стоит только сказать, и это случится. Юки выдает какую-то очередную поэтичную мудрость, но Сугуру снова вываливается из разговора на несколько секунд. Он сказал Годжо, что подумает над ответом, лишь чтобы выиграть время, отсрочить отказ, но ему все меньше нравится, насколько серьезно он теперь переосмысливает это решение. Было бы действительно не так уж и плохо, если… Да. Да, это было бы плохо, потому что тогда потянется целый хвост этических проблем. А что, если Годжо делает это только для того, чтобы заслужить расположение Сугуру и улучшить свои оценки? А что, если в итоге он начнет чувствовать, что обязан делать определенные вещи, боясь, что Сугуру завалит его, если он откажется? Что, если его родители узнают и заплатят университету столько денег, что его выкинут оттуда хоть десять раз подряд, заявив, что он принуждал их сына? Здесь слишком много неправильного. В этом шатком подвесном мосту много гнилых досок, и Сугуру уверен, что нет ни одного пути, при котором они бы не рухнули в пропасть. Это ужасная затея с любой стороны, даже если, по теории Юки, он и заслуживает кого-нибудь. Может, мне и правда стоит дать Манами шанс. Идея не самая худшая. Она идеальна, и не младше меня на восемь лет. — Знаешь, ни у кого из нас нет всех ответов, Сугуру, — именно эти слова наконец возвращают его в момент. — Ты же философ, почему я объясняю тебе такие вещи? Камю сам сказал: «Ты никогда не заживешь по-настоящему, если все время будешь искать смысл жизни». Иногда мы просто действуем. В этом и есть суть абсурда и жизни в целом. Сугуру закатывает глаза и медленно затягивается. — Так, литературный оракул, раз мы играем в эту игру, ты читала «Страну снега» Кавабаты? — За кого ты меня держишь? Конечно, читала. — Там есть строка, что-то вроде: «Чем совершеннее красота, тем больше она обречена на увядание». Ничто хорошее не длится вечно. Стоит ли гнаться за такими вещами? — Ты такой зануда, — бормочет Юки и допивает пиво до дна. — Если ты именно так решил трактовать эту фразу, о, великий философ, я не стану тебя переубеждать. — Сугуру смеется, но улыбка сползает с лица, когда она продолжает: — Я просто говорю, ты никогда не узнаешь, что будет. Если сердце повторяет тебе одно и то же снова и снова, может, стоит его послушать. Пока Юки поднимается, чтобы взять еще одну бутылку, Сугуру стряхивает пепел в пепельницу, и снова прокручивает в голове слова Годжо. Его голос просачивается в сознание Сугуру так мягко и приятно, как любимая мелодия с пластинки, которую ставят на повтор. «Я просто хочу, чтобы ты подумал об этом». Он делает ровно то, о чем попросил Годжо, и все пути ведут прямо к одному и тому же месту. Сугуру не хочет здесь находиться, он предпочел бы свернуть и потеряться, но не может. Он жертва гравитации, а в самом центре вселенной — Годжо. И все же, одно для Сугуру остается однозначным: ответ должен быть «нет», а значит, так и будет. Его сердце еще некоторое время сможет биться самостоятельно.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сатору

16 июля 2021 года

Руки Сатору сцеплены над опущенной головой, локти упираются в голые колени, взгляд устремлен в узорчатый пол раздевалки. Он уже трижды пытался пересчитать все эти крошечные квадраты перед глазами, но на третьей попытке понимает, что миссия провалена. Тело Сатору слегка покачивается взад-вперед, мягкое убаюкивающее движение, призванное успокоить гул внутри. Товарищи по команде мечутся повсюду, затягивают шнурки, хлопают друг друга по спине, швыряются подбадриваниями, как конфетти. Реплики летят во все стороны, некоторые адресованы и Сатору, но он выныривает из затянувшегося тумана в голове только тогда, когда Юу садится рядом на скамейку и толкает его плечом. — Ты как, норм? Сатору поднимает голову, на секунду дергается, потом натягивает ту самую улыбку, которую отточил за годы. Широкую, легкую, немного кривую, но достаточно самоуверенную, чтобы провести кого угодно. — Конечно. А почему нет? — Ты сидишь тут статуей минут десять. Я уж подумал, ты медитируешь. — Может, так и есть, — отвечает Сатору, откидываясь затылком к шкафчику и потягиваясь. — Знаешь, очищаю разум, готовлюсь разорвать всех на площадке. Постановка номера достаточно убедительна, чтобы Юу усмехнулся и покачал головой, но сам Сатору прекрасно понимает, что все это держится на тонком, как бумага, слое. Посмотри пристальнее, и все, что прячется внутри, полезет наружу: слой можно содрать, как кожу со спелого фрукта. Сердце все так же барабанит, нервы все так же дребезжат, как оголенные провода. Сегодня тот самый день. Он определит не только то, выйдет ли их команда в четвертьфинал университетской лиги, но и то, чего хочет Сугуру. Или чего он не хочет. Что-то очень громкое, навязчивое и уродливо-раздражающее подсказывает, что это будет отказ. Сугуру сам это говорил, так что он должен быть готов. Но все равно, от мысли, как эти слова слетают с губ Сугуру с окончательной точкой, боль сжимает сердце Он не захочет меня. С чего бы ему меня хотеть? Он успешный, известный писатель, который может заполучить кого угодно. У него стабильная карьера, любимая работа. Ему не нужен человек, который только-только вылез из подросткового возраста, чтобы рушить его жизнь. Сугуру скажет нет. Сугуру оттолкнет меня. Сатору пытается внушить себе, что все нормально, что это не единственный на свете привлекательный человек, рядом с которым он будет чувствовать себя в безопасности и окруженным заботой. Это всего лишь глупый краш, который зашел слишком далеко, и через пару дней после отказа он вернется к тому, что ему будет абсолютно плевать на Сугуру, как это было в начале апреля. Сейчас он просто ослеплен, и только. Не надо все усложнять. Сатору уверяет себя, что когда Сугуру неизбежно скажет нет, и обрубит любой шанс на отношения, он уйдет отсюда невредимым. Да. Так все и будет. Но нервозность все равно не перестает зудеть под кожей, сердце не перестает нестись галопом, пальцы не перестают переплетаться, натирая кожу до красноты и раздражения. Подушечки пальцев уже и так влажные и болезненные от того, что Сатору бесконечно грызет кожу и ногти. — Как скажешь, — соглашается Юу. — Только не загоняйся, ладно? Ты у нас лучший. Мы в тебе реально очень сильно нуждаемся. — Лучший у вас? Скорее лучший во всей лиге.

— 

Сатору знает, что на эту игру придет самая большая публика за весь семестр, но его все равно накрывает шум, обволакивающий его со всех сторон, как только он входит в зал. Гомон, смех и крики с трибун разливаются по залу, как будто это матч высшей бейсбольной лиги, отскакивают эхом и вновь наваливаются на него, подталкивая мысль о том, насколько безупречно он должен сегодня выступить. Слава богу, друзья слишком заняты экзаменами, чтобы прийти, Сатору не нужен еще один дополнительный уровень потенциального позора. И, разумеется, родители тоже не пришли. Сатору непреодолимо хочется оглядеть толпу в поисках Сугуру, но он предпочел бы не знать, здесь он или нет. Это сильно отвлекало бы его. Команда автоматически занимает позиции для разминки, настолько привычной, что все пролетает как в легком тумане. Сатору движется по отработанным схемам, разыгрывает передачи в отработанных построениях, делает лэй-апы с обеих сторон, чтобы сгладить неловкость левой руки. Он пытается не зацикливаться на том, когда промахивается, или на том что тело ощущается скованным. Ему просто нужно войти в поток, и все пойдет само. Дай себе время. Ты можешь. — Ты справишься, — мимо него пробегает Юу и подбадривает его. — Делай свою медитацию, или что ты там делал! Сатору выдавливает ухмылку и лениво поднимает большой палец, одновременно медленно ведя мяч по кругу, чтобы собрать мысли в кучу. Если он уйдет в себя слишком глубоко, и не почувствует привычный игровой ритм, то завалит команде выход в четвертьфинал. Он себе этого не простит. Но даже когда он пытается отработать простые финты и ведение между ног, контроль ускользает, как у неуклюжего ребенка, который впервые приходит в спорт. Ноги не слушают голову, а руки слишком слабые, чтобы сделать что-то стоящее. Мяч укатывается от него, будто спасая от дальнейшего позора. — Блять, — бормочет он себе под нос, упираясь руками в бедра. Команда снует вокруг, а на другой стороне зала соперники из университета Тохоку гоняют свои упражнения. Они быстрые, слаженные, их комбинации острые и отточенные. Он прищуривается, оценивая их сильные и слабые стороны, но гложущие нервы мешают сосредоточиться. Они хороши, — признает он мрачно. Очень хороши. Трибуны тем временем заполняются все плотнее, гул голосов становится громче, взрываясь отдельными криками и смехом. Сатору буквально чувствует вес чужих взглядов на себе и других игроках, ожидание висит в воздухе. Он отстукивает мяч один, второй раз, пытаясь заземлиться, но шум только усиливает дрожь. Так много людей. Слишком много. Как я должен играть перед таким количеством людей? Ты уже делал это раньше, просто сосредоточься. Все будет хорошо. Ты знаешь, что делаешь. Сатору трусцой бежит к скамейке, в надежде, что вода хоть немного выровняет его состояние и успокоит дрожащие руки. Наоя стоит там с потрепанным, белым планшетом, и выводит на нем схемы расстановки. Бледные синие и красные линии от прошлых тренировок проступают под чистой бумагой, как призраки. Когда Сатору падает на скамейку с бутылкой воды, Наоя, прервав быстрые и точные движения, бросает на него взгляд. — Страх сцены, Годжо? Сказано настолько небрежно, будто он интересуется что Сатору собирается есть на ужин. Но Сатору слышит горькую, осуждающую нотку. Ему приходится подавить желание закатить глаза, и вместо этого он сосредотачивается на дыхании. — Нет. Я знаю, что делаю. — Большой глоток воды, второй, третий, и вот их уже слишком много, а легче не становится. Наоя тихо фыркает и закрывает маркер. — А по виду не скажешь. Выглядишь так, будто вот-вот блеванешь прямо на площадке. — Благодарю за доверие, — парирует Сатору сухо, но мозг тут же забивается ночными кошмарами о том, как он выпивает слишком много воды, и дает своему бурлящему желудку вывалить все посреди игры. — Я просто называю вещи своими именами, — Наоя пожимает плечами. Он выпрямляется и на секунду смотрит на трибуны, где гул становится все громче. — Похоже, у нас тут фанат на трибунах. Сатору вскидывает голову, ставя бутылку. — Чего? Наоя кивком указывает на край трибуны: — Этот профессор, Гето-сан. — Сердце Сатору проваливается в живот: взгляд цепляется за знакомое пятно черных волос, за лицо, будто вырезанное руками скульптора, состоящее из острых линий, за фигуру, которая всю неделю не покидала его мысли. Сатору тратит пару секунд, чтобы убедиться, что он его не придумал, что это не разыгравшееся воображение рисует ему желаемую картинку. Нет — это Сугуру. Он смотрит куда-то вниз, вероятно, в телефон, но одного факта, что он здесь, Сатору уже достаточно. Сугуру реально пришел посмотреть, как он играет. А значит… — Похоже, ему очень нравится наша команда. Сатору еще секунду смотрит на него, затем морщит брови и переводит взгляд на Наоя: — В смысле? — Он смотрел нашу тренировку месяц назад из коридора. Я сказал ему, что ему стоит посмотреть наши игры, и, как видишь, он прислушался. Наоя уходит поговорить с капитаном соперников, а Сатору врос в скамейку. Он забывает про игру, про остальные ряды зрителей, про других игроков. Весь зал сужается до него и Сугуру. Все конкретные факты о вселенной перестают иметь значение, кроме нескольких неоспоримых истин. Сугуру наблюдал за нами. За мной. А я даже не знал. Сугуру захотел прийти и посмотреть, как я играю. Наоя его пригласил, да, но он мог не приходить, если бы ему было неинтересно. Он все-таки может согласиться. Все-таки хочет меня. Сугуру поднимает голову, и его взгляд находит Сатору так быстро, как будто не хочет терять ни секунды. Сатору проглатывает сердце и осторожно машет ему, довольно невинно и ненавязчиво, стараясь не перегнуть палку. В ответ Сугуру показывает ему большой палец. Неплохо для их первого настоящего взаимодействия за целую неделю. Так. Теперь нельзя облажаться. Нельзя выставить себя идиотом перед ним, особенно если все это, вероятно, значит, что он скажет «да». Черт, он реально может… Нет, стоп. Соберись. Здесь ты лучше всего выдаешь результат. Ты можешь. Ты один легко разнесешь всех из Тохоку три раза подряд. Это будет проще простого. Ты можешь. Сатору глубоко вдыхает и заставляет себя подняться. До начала игры остаются считанные минуты, каждый момент разминки на вес золота. Он отодвигает на задний план ощущение того, что с противоположной стороны зала за ним наблюдает Сугуру, и снова вливается в командную игру на отработку бросков. Он может согласиться. Сатору ловит пас, один раз отскакивает мячом от пола и в прыжке запускает его в кольцо, даже не думая. Мяч проваливается чистым свистом, звук до сих пор приятно радует слух. Он хватает мяч и отдает его Юу. Он может согласиться. Раньше его что-то останавливало от того, чтобы искать Сугуру взглядом, но теперь каждый раз, когда он разворачивается, чтобы поймать мяч или отскакивает в сторону, освобождая пространство для упражнения, он не упускает возможности посмотреть. Сатору не всегда может понять, смотрит ли Сугуру прямо на него или лишь в его сторону, но адреналин и электричество все равно разливаются по венам, как наркотик, и этого хватает еще на несколько минут. Наоя созывает команду в круг как раз в тот момент, когда судьи дают сигнал начинать. Он отбрасывает волосы с лица и наклоняется вместе с остальными игроками. — Так, слушайте сюда, — голос Наоя жесткий и отрывистый. — Это оно, игра, которая решит, идем мы дальше или сворачиваем лавочку на сезон. Я не хочу видеть никакой халтуры. Вы к этому готовились, вы знаете комбинации, и я ожидаю, что каждый из вас будет играть так, будто от этого зависит жизнь. Поняли? — Все одновременно орут в ответ. Взгляд Наоя останавливается на Сатору, губы растягиваются в ухмылке. — И Годжо, постарайся не задохнуться, ладно? Понимаю, для тебя ставки, может, слегка высоковаты. Фраза выдана настолько непринужденно, что все смеются, и Сатору смеется вместе с ними, пряча то, как шутка жжет под кожей. Как заноза, застрявшая под ногтем и не желающая вылезать. — Не переживай, я вас, как всегда, на себе вынесу. Как самый высокий, Сатору занимает свое место в центре площадки и противостоит плечистому игроку из Тохоку. Тот немного ниже Сатору, но рост не всегда имеет значение, если у парня достаточно силы, чтобы прыгать. Ты в порядке. Ты в порядке. Время застывает, когда судья подбрасывает мяч между ними. Сатору в прыжке вытягивается и отбивает его назад, касание ладони по резине кажется оглушительным в секунду затишья. Но как только мяч оказывается у них, трибуны взрываются криками, и все оживает. Сатору молниеносно встает в позицию, мяч уже в игре. Он гиперчувствителен к происходящему: скрип кроссовок, тяжелое дыхание товарищей, резкие движения соперников. Мяч пару раз переходит от игрока к игроку, прежде чем оказывается у Сатору, и тот рванул с ним вперед. Неровный ритм шагов и ударов мяча об пол подгоняет ревущий шум трибун. Он выходит на защитника, финтит влево и шагает назад для броска. Как только мяч отрывается от пальцев, он понимает, что промахнется. Тот громко ударяется о край кольца и отлетает в руки сопернику. Сатору тихо ругается и мчится назад в защиту, глаза опущены. Товарищи выкрикивают подбадривающие реплики, но они только задевают его гордость. Он находит своего соперника и вцепляется в него, как клещ, перемещаясь быстро и четко, пытаясь хоть как-то компенсировать провал. Первая четверть матча выдалась тяжелой. Сатору уже дважды промахивается: один раз, спеша с лэй-апом, который скользит мимо щита, второй с трехочковым, даже не задев кольцо. Его передачи слишком резкие и широкие, мяч несколько раз выкатывается за линию. На пятнадцатой минуте Наоя дает ему короткий перерыв, тихо бормоча, что ему надо уже собраться, прежде чем он опозорит всю команду, а потом Сатору снова вываливается на площадку, судорожно пытаясь вернуть себе лицо. Тохоку атакуют без передышки: их разыгрывающие как вода проходят сквозь защиту, центровой доминировал на подборах, а шутеры забивали бросок за броском. Во время короткого тайм-аута, Сатору на ватных ногах подлетает к скамейке и хватается за бутылку. Гомон в рядах с товарищами почти не доходит до него, мысли в голове роятся сплошным потоком саморазноса. Я все сливаю. Я все окончательно сливаю. Он косится на табло, делая глоток теплой, несвежей воды, едва ли слыша раздраженные комментарии Наоя. При виде счета 6-22 в животе все переворачивается. Нас разносят в щепки, и это полностью моя ебаная вина. Пиздец. Лучший в лиге, ага, щас. Взгляд Сатору бессознательно тянется к трибунам. Он ищет что-то… кого-то. Он ищет его, пока не находит. Даже среди шумных трибун Сугуру невозможно не заметить, его спокойное, невозмутимое присутствие резко контрастирует с хаосом вокруг. Сугуру не улыбается, но едва заметно кивает, жест настолько тонкий, что Сатору даже сомневается, не вообразил ли его. Уверенность, выгравированная на его лице, видна даже отсюда, где Сатору, сгорбившись, пытается помочь дышать своему ноющему телу. На миг он позволяет себе наивность и представляет, что этот кивок, этот отточенный способ, которым Сугуру умеет подбадривать студентов, сейчас предназначен только для него, чтобы сказать ему: он сможет выиграть эту игру. Когда Сатору возвращается на площадку, он пытается замедлиться. Кольцо на противоположном конце зала не имеет значения. Он сосредотачивается на весе мяча в руках, на ритме дриблинга. На этот раз, когда он обходит защитника и идет на лэй-ап, мяч мягко отскакивает от щита и проваливается в сетку. Толпа взрывается, и сердце Сатору подпрыгивает, когда он бросает взгляд к трибунам. Возгласы товарищей расплываются в бессмысленный шум, когда он видит, как Сугуру искренне хлопает. Улыбка на его лице рождает в груди Сатору тепло такой силы, что оно отменяет весь накопленный за игру зажим в плечах и ногах. Он здесь, потому что сам этого хочет, а не просто потому что Наоя его пригласил или потому, что я попросил его прийти перед разговором. Он здесь, потому что я ему нравлюсь, и он, конечно же, хочет быть со мной. В короткой вспышке, длительностью долю секунды, Сатору представляет, как Сугуру приходит на будущие игры, и скромно занимает место на трибунах. Для всех остальных он будет просто преподавателем, поддерживающим студентов своего университета, но Сатору будет знать правду. Он будет знать, что Сугуру там только ради него, чтобы смотреть только на него, хлопать только ему, а когда игра будет выиграна, и они снова получат роскошь уединения, Сугуру будет целовать его, держать и говорить, как он им гордится. Черт, только не сейчас, думает Сатору, отбрасывая нахлынувшие мысли, хотя слабая улыбка все равно пробивается на его лице. Вторая четверть проходит несравнимо лучше. Сатору, наконец, находит привычный ритм и проносится между защитниками с мячом в руках гораздо чаще, чем вынужден гнаться за противниками, бегущими к их кольцу. Каждый раз, когда у него появляется шанс, простой штрафной после фола или сложный лэй-ап, где приходится крутиться в воздухе, чтобы избежать центрового соперника, мяч оказывается там, где должен. Сатору не устает от криков толпы, которые становятся все громче, когда уменьшается разрыв в счете. Он не устает украдкой смотреть на Сугуру, когда набирает очки, наслаждаясь вниманием и одобрительными взглядами. Когда игра переворачивается с ног на голову, даже Наоя выдает пару положительных комментариев, и Сатору честно не думал, что доживет до этого момента. Все вместе это создает ощущение легкости и воздушности под ногами Сатору, позволяя ему пролететь через эту игру так, как он и планировал. Табло отражает их усилия: 42-39 к концу третьей четверти. Финал игры напряженный: Тохоку постоянно догоняет и обгоняет их, прежде чем снова отстает. Это перетягивание каната, игра в кошки-мышки с бесконечно меняющимися ролями, две команды, отчаянно стремящиеся пройти дальше и доказать, на что они способны. Последние несколько минут — сплошная череда быстрых атак и отчаянной обороны. Сатору, отыгравший большую часть матча, измотан усталостью. Он не раз спотыкается, пытаясь завладеть мячом, вынужден замедлять темп, когда не может этого позволить, потому что постоянно задыхается. Слишком поздно просить замену, поэтому он заставляет себя двигаться. Тохоку всего на одно очко впереди, но этого достаточно, чтобы игра закончилась в их пользу, если его команда не сумеет забить хотя бы один раз. По мере того, как минуты сменяются секундами, новая волна паники прорывается из глубин тела Сатору. Сомнения закрадываются в его мысли, в кончики пальцев, в дрожащие ноги, когда им так нужна твердость. Он пасует игроку слева, который тут же бросает. Сатору с ужасом наблюдает, как мяч отскакивает и попадает к Тохоку. Нет, нет, нет, ну же! Мы так, блять, близко, мы не можем… Пас перехватывает Юу и сразу же отправляет мяч обратно Сатору. Он резко тормозит, фиксирует его в руках и несется обратно через площадку. Десять секунд. Он не может облажаться. Сердце гремит в ушах, как буря, готовая смести все на пути. Усталость растворяется, он заставляет себя бежать еще быстрее, еще сильнее. Впереди он замечает трех защитников: путь перекрыт. Быстро анализируя ситуацию, он понимает, что не прорвется, он не настолько быстр, и времени нет. Единственное, что остается — бросать. Семь, шесть, пять… Сатору бормочет мольбы себе под нос, обращаясь к себе, к любым высшим силам, наблюдающим за ним, и, возможно, к Сугуру тоже. Верь в меня. Я смогу. Четыре, три, два… Сатору ставит ноги прямо за трехочковой линией и бросает в тишине. Все похоже на драматический финал спортивного аниме, идеальная синхронизация: сирена орет в тот момент, когда мяч покидает его пальцы. Он смотрит на полет мяча, и примерно за две секунды до того, как он достигнет цели, Сатору понимает, что это точный бросок. Он сделал это. Они сделали это. Они выиграли. Как только мяч влетает в кольцо, зал взрывается оглушительным ревом, звук обрушивается, как приливная волна. Прежде чем Сатору успевает осознать происходящее, товарищи по команде набрасываются на него, словно восторженный, потный шторм. Ладони хлопают по плечам, руки охватывают шею, голоса взлетают в хаотическом праздновании. — Ты их уничтожил! — Этот последний бросок был сумасшедшим! — Ты чертова легенда, Годжо! Его тело швыряет из стороны в сторону, ноги едва касаются пола в чужом восторге. Даже наслаждаясь шумом и адреналином, даже когда легкие горят, ноги болят, а пульс учащенно бьется, взгляд Сатору устремляется вверх, к трибунам. Сугуру все еще смотрит. Теперь он стоит, как и все остальные, и хлопает. Но его улыбка предназначена Сатору, он знает это, потому что Сугуру смотрит прямо на него. Сатору улыбается в ответ, широко и безудержно. Скажи мне да. Пожалуйста, просто скажи да. Он согласится, — думает Сатору. Возможно, это адреналин после игры, чистая эйфория победы застилает разум, но сейчас все кажется возможным. Сугуру пришел посмотреть его игру. Сугуру болел за него, улыбался ему, и теперь они поговорят. Сугуру согласится. Он должен. Первая волна восторга несет его аж до раздевалки. Команда все еще наперебой обсуждает моменты матча. Юу разыгрывает последний бросок Сатору, театрально подпрыгивая, пока остальные смеются и подначивают его. Кто-то включает музыку, бас дрожит в узком помещении. Адреналин, серотонин и белая горячая электроэнергия смешиваются в коктейль, от которого Сатору кажется, что он парит. Собирая вещи, Сатору достает телефон и открывает переписку с Сугуру. Он медленно выдыхает, все еще не веря, что этот вечер наконец настал. Теперь ничто не стоит у него на пути, вот оно, лицом к лицу то, что тянулось за ним всю неделю, заставляя волочить ноги и сомневаться в будущем. [20:16] Я: хей, если ты все еще настроен поговорить, я могу прийти к тебе в кабинет минут через 20? Ответ почти мгновенный. [20:17] stargazer: Конечно. Увидимся. Сатору быстро закидывает вещи в рюкзак и еще пару минут говорит с командой. Наоя одобрительно кивает и напоследок хвалит его, и это только усиливает эйфорию. Ему и правда не стоило сомневаться в себе, особенно когда Сугуру был там и болел за него. Свежий ночной воздух ложится на разгоряченную кожу, как охлаждающий бальзам. Сатору поправляет лямки рюкзака, закидывает в рот вишневый леденц на палочке, и направляется к гуманитарному корпусу. Тишина кампуса резко контрастирует с шумным спортзалом, и это дает мыслям достаточно места, чтобы сосредоточиться. Сатору списывает невесомость в животе на ожидание согласия Сугуру, и всех тех прекрасных вещей, которые произойдут после. Тихое волнение, которое он испытывал перед игрой, возвращается, хотя теперь оно гораздо слабее. Нечего бояться. Ты знаешь, что ты ему нравишься. Мантра повторяется снова и снова, пока он не оказывается перед дверью кабинета Сугуру. Сатору переплетает пальцы, переминается с ноги на ногу, колеблясь перед стуком. Какая-то предательская часть умоляет его развернуться, забыть все это, спасти себя от возможного разочарования. Но в итоге Сатору отбрасывает мысли и стучит. Голос Сугуру впускает его внутрь, в знакомое пространство, в котором он был бесчисленное количество раз за этот семестр. Те же книги, тот же стол, тот же диван, тот же Сугуру. Обычный запах сандала перемешивается со свежей сенчей — что-то новое, но приятное. Как только дверь закрывается, реальность накрывает его полностью. Этот разговор подкрадывался к ним всю неделю, медленно, как улитка, но теперь, когда он наконец здесь, все развивается слишком быстро, чтобы Сатору успел понять. Что ему говорить? Он даже не думал об этом. Стоит ли дать Сугуру вести? Или сначала поговорить о чем-то другом? Сатору натягивает на лицо слабую улыбку, бросает рюкзак на пол и садится на диван, двигаясь осторожно, будто любое неверное движение может все разрушить. Он хочет, чтобы все прошло идеально. Сидя в кресле, Сугуру выглядит так, будто Сатору пришел спросить очередной вопрос про философский термин, который не понял, или понял, но пришел, чтобы просто увидеть Сугуру и услышать его голос. Но тяжелая тишина разрушает эту иллюзию. Сатору не может отстраниться, даже если бы захотел. С Сугуру — никогда. — Ну, — начинает Сугуру, — прежде всего, я хотел сказать, что игра была потрясающей. Я очень впечатлен тем, как вы играли, Годжо-сан. Честно, не думал, что вы настолько хороши. Щеки Сатору вспыхивают теплым огнем, приятные мурашки пробегают вдоль позвоночника. — Спасибо большое. Я очень рад, что вы смогли прийти, профессор. Можно ли называть его Гето? Или даже Сугуру? — Да, я тоже рад. Игра была напряженная. Не то чтобы я сомневался в вас, но были моменты, когда я немного… переживал. — Еще бы, — говорит Сатору, тихо посмеиваясь, чтобы скрыть бешено колотящееся сердце. Он слегка ерзает на стуле, пытаясь успокоить бурлящую энергию. — Стрессанул, конечно, но я всегда выкручиваюсь. Я же Годжо. Сатору замечает теплую улыбку Сугуру, но она исчезает быстрее, чем он успевает ею насладиться. Взгляд Сугуру тяжелеет, словно волна, откатывающаяся от берега. Сатору спускается обратно на землю, нога начинает нервно постукивать по полу. — Что ж… по поводу того, о чем мы говорили на прошлой неделе, — Сатору до боли сжимает руки. Ну вот и все. Да. Ну же. Это должно быть «да». Правда? — Я хочу сказать, что очень польщен вашим интересом, искренне. О нет нет нет, пожалуйста, не… — Но, как я сказал раньше, такого рода отношения были бы крайне неуместны, и вы это знаете. Ваши предположения о моих чувствах к вам ошибочны. Я был бы признателен, если бы мы могли сохранили дружеские профессиональные отношения. Язык Сатору замирает на леденце. И все? Сахар превращается в соль, в едкую кислоту, обжигающую вкусовые рецепторы, яд, бегущий напрямую в сердце. Все тонет под тяжестью слов Сугуру, произнесенных так тихо, вежливо, но окончательно, как скрежет по металлу, скрежет по его ушам. Нет. Так это не закончится. Возможно, это остаточная эйфория после победы, заполняющая пустые уголки тела, где обычно живет сомнение. Возможно, это потому, что Сатору никогда не испытывал ничего настолько сильного к кому-либо. Возможно, потому, что когда он выйдет из кабинета, все закончится навсегда. Сатору наклоняется вперед, опираясь на локти, и с тихим щелчком вынимает леденец изо рта, на его губах играет слабая улыбка. Несмотря на бурю внутри, он находит свет и спрашивает: — Можем мы поговорить откровенно, Гето? Типа… по-настоящему, не по протоколу и без этого профессионального дерьма? В глазах Сугуру вспыхивает сомнение, но он уступает: — Да, конечно. Говорите откровенно. — Думаю, ты мне врешь, — спокойно заявляет Сатору, сам удивляясь собственной уверенности. — Прошу прощения? — Ты врешь. Ты же не можешь серьезно сидеть здесь и говорить, что я для тебя ничего не значу. После всего, что было, ты… — И что именно, по-вашему, было? — резко перебивает Сугуру, в его голосе слышится раздражение, будто Сатору назойливая муха, которую он безуспешно пытается отогнать. Сатору неопределенно указывает на пространство между ними, слова вырываются потоком. Леденец все еще крепко зажат между пальцами. — Да буквально все! Ты мог, и, наверное, должен был сообщить обо мне с первой же попытки флирта, но ты не стал. Позволил этому сойти с рук. Потом фестиваль, потом наши сообщения, то, что я продолжал писать, даже когда ты просил пользоваться почтой. Поездка в музей. Я снова и снова давал понять, что ты мне нравишься. Но ты не сделал ничего, только мягко отмахивался или игнорировал меня. Сугуру качает головой половину его монолога, но терпеливо ждет окончания. — Вы воспринимаете дружелюбие как нечто большее. — А сегодня на игре? — фыркает Сатору. — Ты… то, как ты себя ведешь рядом со мной — это не просто дружелюбие, Гето. Я вижу, что тебе нравится проводить со мной время, что ты хочешь проводить со мной время. Ты не умеешь скрывать свои чувства, и я точно не тупой. — Мне не нужно объяснять, почему связь между профессором и студентом — неправильна, Годжо, — устало вздыхает Сугуру, откидываясь в кресле и проводя руками по лицу. — Давай просто оставим все позади и продолжим… — Нет, — перебивает Сатору. Он не знает, откуда берет это мужество. Но он раздувает пламя, пока может. — Гето, я… ты не дал мне договорить в прошлый раз, так что я скажу снова: ты мне нравишься. Тело Сугуру замирает, а Сатору сильнее сжимает леденец. — Ты мне очень нравишься. Мне нравится многое в тебе, и я… не знаю, я ведь никогда так себя не чувствовал. Я не хочу, чтобы это исчезло, не хочу забывать об этом. И я знаю, что я тоже тебе нравлюсь. — Годжо, нет. Я… — Но да. — Сатору встает с дивана, упирается руками о стол и нависает так, чтобы смотреть на Сугуру сверху вниз. — Я знаю, что да. Ты просто боишься. Ты прячешься за всей этой этической херней, но… Гето. Я вижу тебя насквозь. Он шепчет последние слова, позволив им танцевать и мягко погаснуть между ними, как пузырьки в дынной газировке после тряски. Он замечает, как взгляд Сугуру мечется по его лицу, и Сатору позволяет своему взгляду соскользнуть на красивые губы Сугуру. После минуты, похожей на бесконечность, Сугуру прочищает горло и резко встает. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Годжо. Одни только твои обстоятельства делают это невозможным. Сатору хмурится и возвращает леденец в рот. — Это еще что значит? Пока Сугуру стоит спиной, Сатору обходит стол, и садится на свободный край, не заваленный стружками от ластика и бумагой. — Твоя семья. Твое будущее. Все это уже решено, ведь так? — Нет, — выпаливает Сатору, хотя знает, что эти слова пустые. В этом Сугуру прав, если быть честным: родители хотят, чтобы он женился на женщине, и чтобы они произвели наследника, они хотят, чтобы он работал в их компании и занял место руководителя, когда придет время. Сугуру не вписывается в эту картину. Он и сам не может из нее вырваться. — Но мне все равно. Ты достаточно мне нравишься, чтобы закрыть на это глаза, Гето. Мы бы… мы бы смогли разобраться во всем вместе. Меня волнуешь только ты. Сугуру издает безрадостный смех, холодный и лишенный всего того, что Сатору так любил. Он начинает расставлять кучу книг, лишь изредка поглядывая на Сатору, чтобы оценить его положение на столе. — Между нами почти десять лет жизненного опыта, и мы находимся в совершенно разных позициях, что создает моральные сложности. Сказать, что мы во всем разберемся, легче, чем сделать. — Я знаю, я знаю, но я… ты не понимаешь. Ты мне так нравишься, что иногда это причиняет боль. У меня никогда раньше такого не было, и это… это что-то особенное. Он начинает терять контроль над собой, слова льются неудержимо. Он снова вынимает изо рта уменьшающийся леденец. — Сначала я думал, что это просто случайность. Ты когда-нибудь слышал о Стэнфордском тюремном эксперименте? Где люди в нем начали вживаться в свои роли до пугающей степени? Я думал, что со мной происходит то же самое, потому что, честно говоря, сначала я просто флиртовал с тобой ради забавы, но потом понял, что на самом деле испытываю к тебе чувства, и тогда я понял, что эти чувства реальны, и я хочу, чтобы это произошло, Гето, я хочу этого так сильно, что я… — Годжо, — прерывает его Сугуру и Сатору замолкает, тяжело дыша, чтобы перевести дух, который он выдохнул за считанные секунды. Сугуру скрестил руки на груди, его прищуренные глаза смотрят на него с настороженностью. — Ты все еще не понимаешь. Дело не только в чувствах. Порой чувств и влюбленности недостаточно, особенно если это просто вспышка. Есть правила, границы… — Правила созданы для того, чтобы их нарушать, — на губах Сатору появляется улыбка, пытающаяся разрядить обстановку. — Не говори, что ты никогда не нарушал правил. — Правила, созданы, чтобы их соблюдать. И это другое, — бормочет Сугуру, перекладывая вещи на столе. Он находится менее чем в метре от Сатору, так близко, что Сатору мог бы дотронуться до него, если он немного сдвинулся. — Это не игра. Это реальная жизнь. Сатору откидывается назад, опираясь на руки, и наклоняет голову к Сугуру, чувствуя, как на языке взрывается кислая вишня. Его не выгоняют из кабинета, ему не кричат, что это последняя капля и он заслужил рапорт университету. Нет, Сатору по-прежнему сидит на столе Сугуру, где ему не место, говорит то, что ему говорить не следует, и его ни за что не наказывают. Ни капельки. — Я тебе нравлюсь, — говорит Сатору. Это утверждение, укрепленное всей уверенностью победителя. Вечер слишком хорош, чтобы разрушиться. Он победил там, победит и здесь. — Я знаю это. Сугуру смотрит на него, прикусывая внутреннюю сторону щеки. На мгновение его руки замирают, и этого жеста достаточно, чтобы сердце Сатору снова сорвалось в галоп. — Давай попробуем. Пожалуйста. Никто не узнает. Это будет величайшая тайна на Земле. Сугуру улыбается, так слабо, что это может быть галлюцинацией. — Я этого не хочу. — Ты снова врешь, — отвечает Сатору. Кадык Сугуру дергается и Сатору празднует тихую победу. Его профессор ломается прямо перед ним. — Знаешь, в математике есть такая штука, как теория хаоса. В основном, она гласит, что ничто в мире не является по-настоящему предсказуемым, потому что все слишком сложно, взаимосвязано и взаимозависимо. Вспомни эффект бабочки и все в этом роде. Одно крошечное изменение условий может привести к безумным последствиям годы спустя. Такова жизнь. Мы не знаем, что произойдет, Гето, и я просто… я не могу просто притворяться, что ты мне не нравишься. Я не могу всю жизнь гадать, что могло бы быть. Сугуру пожимает плечами, хотя этот жест ни о чем не говорит. — По твоей логике ты тоже этого не знаешь, — отвечает Сугуру. — Может и так, но для меня мои чувства конкретны и истинны. Я знаю, что я к тебе чувствую. Это не просто что-то глупое или временное. Я думаю, что это может стать чем-то особенным, если мы просто попробуем. — Годжо… — Если перестать смотреть на это как на что-то запретное и какое-то проклятое, оно станет куда привлекательнее. Попробуй. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — пренебрежительно замечает Сугуру, в его голосе слышится тихое раздражение. В тишине раздается нарочитый звук складываемых им книг и ручек, едва уловимое напоминание о дистанции, которую он между ними создает. Его взгляд скользит по Сатору. — И слезай с моего стола. Ему потребовалось немало времени, чтобы это осознать. Губы Сатору изогнулись в самодовольной улыбке, когда он провел языком по леденцу, лениво свисающему изо рта. Его глаза, ничуть не смущенные, сверкали озорством. Как он может упустить такую ​​прекрасную возможность, которая подвернулась ему сама собой? — Или что, профессор? — Я просто хочу, чтобы ты отнесся ко мне серьезно. Снова покачав головой, Сугуру проходит мимо Сатору, направляясь в противоположную сторону комнаты за… чем-то. Сатору не понимает. Он видит только то, что Сугуру уходит. — Это по-прежнему нет, и я хочу, чтобы ты… Когда Сугуру проходит мимо него, обходя край стола, он едва задевает его колени бедром. Рука Сатору двигается сама собой, резко тянется и хватает Сугуру за рубашку. — Сугуру. Профессор тут же останавливается, давая Сатору достаточно времени, чтобы осознать, как мало между ними пространства. Когда Сугуру поворачивает голову, чтобы посмотреть на Сатору прямо в глаза, расстояние между ними составляет всего несколько сантиметров. Мягкое, но быстрое дыхание Сугуру касается носа и щеки Сатору. Сатору невольно переводит взгляд на губы Сугуру, импульсивное, пугающе сильное желание удерживает его там, прежде чем он заставляет себя поднять глаза. — Я же говорил тебе не называть меня по имени, — шепчет Сугуру, его щеки краснеют, словно их укусил резкий зимний ветер. Они так близко, настолько, что кружится голова. Что бы Сатору ни собирался сказать, вся речь, которую он готовил на ходу, испаряется под тяжестью взгляда Сугуру. Он сидит на столе, Сугуру возвышается над ним, и ему приходится слегка наклонить голову, чтобы посмотреть на него. Сатору с удивлением обнаруживает, что ему это, на самом деле… нравится. Конечно, быть выше своего профессора забавно, но это другое. Это не забавно, это… — Я думаю, тебе это нравится. — Отвечает Сатору. Слова звучат отчетливо и громко, хотя и тонут в удушающей тишине кабинета. Взгляд Сугуру скользит вниз, и он наклоняется ближе, вызывая во всем теле Сатору онемение. Его пальцы все еще сжимают рубашку Сугуру, сминая гладкую ткань и образуя складки. Впрочем, ему все равно, и Сугуру, похоже, тоже. Чтопроисходитчтопроисходитчтопроисходитэтодействительнопроисходит? — Ты ошибаешься. Сатору проводит языком по губам. Его мысли путаются, электричество выжигает все рациональное. У него еще остались силы, чтобы произнести последнюю фразу, слова которой врезаются прямо в губы Сугуру, настолько близко тот находится. — Ты врешь, Сугуру. И… Они целуются.

Сугуру

Губы Сатору сладкие, гораздо слаще, чем Сугуру представлял. Вкус вишни от леденца, который он только что ел, захлестывает каждую мысль, каждую высшую функцию. Есть только рука Сатору, сжимающая его рубашку, нос Сатору, уткнувшийся в его щеку, и теплые губы Сатору, прижатые к его собственным. Первые несколько секунд Сугуру не понимает, что делать. Он чувствует себя подростком, застрявшим в неловкости первого поцелуя, руки полностью бесполезны, рот застыл в одном положении. Их разговор растворяется на краю сознания, ускользает туда, куда Сугуру сейчас не в состоянии дотянуться. Каждый отказ, который он сегодня произнес, становится неважен. Сугуру действует инстинктивно. Он поднимает руку и ладонью касается щеку Сатору, хотя какая-то часть его знает, что так делать нельзя, но всякая видимость самоконтроля и границ давно уничтожена. Сатору тянется к его ладони, и это только подталкивает Сугуру, он лишь на мгновение отпускает губы Сатору, чтобы тут же нырнуть обратно. Это приятно. Это так приятно, и все в целом ощущается как «наконец-то». Сугуру не верит, что это происходит. Пульс гремит у него в ушах, внутренности превратились в кашу, а сахара на языке слишком много, чтобы ясно думать. Эта фантазия, которая изредка приходила ему в голову, больше не существует в редких тайных моментах слабости, слишком запретная, чтобы когда-либо выйти наружу. Нет, сейчас все реально. Губы Сатору медленно и горячо скользят по его губам, горячо настолько, что все тело Сугуру поет от удовольствия и радости от того, что это происходит. Сугуру делает это. Он целует Сатору. Он целует… студента. Студента. Блять. Оголенный провод обрывается, и Сугуру с хрустом врезается обратно в реальность. Он отскакивает от Сатору так быстро, что тот по инерции все еще тянется вперед. Он распахивает глаза и моргает, когда Сугуру уже оказывается на полпути к стене. — Долго же ты, — говорит Сатору с виноватой улыбкой, хотя розовый, затуманенный взгляд в его глазах очень быстро сменяется растерянностью. Сатору становится настороженным, его голос дрожит, когда он спрашивает Сугуру, все ли с ним в порядке. Сугуру замечает сердито-розовый оттенок на его щеках и ненавидит себя за то, что хочет вернуться на десять секунд назад, когда еще мог к ним прикасаться. — Ох, блять, — бормочет Сугуру. Он запускает пальцы в темные волосы, давно выбившиеся из пучка, и начинает расхаживать по кабинету. Парализующая паника стремительно вытесняет тепло. Голова полна фейерверков, взрывающихся слишком близко к коже, так близко, что он горит, и никакое расстояние не может дать ему безопасность. — Пиздец, пиздец, пиздец, не верю, что я это сделал, что мне, блять, теперь делать? Что я должен… — Эй, эй, Сугуру. Ему противно от того, как его имя звучит голосом Сатору, потому что это звучит приятно. Потому что, кажется, Сугуру хочет, чтобы он произносил его до конца жизни. Сатору соскальзывает со стола и встает прямо перед ним. Тревога и непонимание отчетливо проступают на его лице, когда он смотрит на него сверху вниз. — Что случилось? Поцелуй был настолько плох? — Ты серьезно сейчас? Ты вообще понимаешь, что только что произошло? — Прекрасно понимаю. — Сатору улыбается и тянется к его руке, как будто ему в голову не приходит, что границы и правила, по которым живут обычные люди, вообще-то существуют. Сугуру выдергивает руку и отступает назад. Боль, промелькнувшая на лице Сатору, колет прямо в сердце, но Сугуру не может уступить еще больше, чем уже уступил. — Что я сделал не так? Еще минуту назад все было нормально, я… — Сатору. — Это моментально останавливает его. Его имя такое красивое, неожиданно сладкое на языке, как будто покрыто густым медом, сиропом и остатками звездной пыли. Сатору — это и есть квинтэссенция всего живого и мертвого, что когда-либо было прекрасным, а его имя всего лишь маленькая часть этого. Сугуру жаль, что впервые он произносит его именно так, здесь и при таких обстоятельствах. По правде говоря, и первого раза не должно было существовать, потому что… — Этого никогда не должно было случиться. Это была ошибка. Давай просто забудем… — Что? Ты издеваешься? Ты не можешь просто поцеловать меня, а потом вот так передумать! Ты считаешь, это нормально? Сугуру морщится от громкого голоса Сатору. — Ты прав, я слишком увлекся, но это была ошибка. Понимаешь меня? — Нет, блять, я не понимаю! — выкрикивает Сатору. — Почему ты так делаешь? — Представь, что все это… — Сугуру жестом указывает на пространство между ними. — Вылезет наружу. Ты слишком молод, чтобы позволить себе разрушить свою жизнь чем-то подобным. Твою репутацию размажут по стенке, и я знаю, насколько строгие у тебя родители, когда дело касается всей это бизнес херни. Ты не можешь себе этого позволить. Сатору делает шаг вперед, прекрасные глаза загораются упрямством. С хрустом в пустой груди Сугуру понимает, что должен это раздавить. — Я справлюсь. — Господи, Сатору, как ты можешь быть таким… — Сугуру замолкает, закрывает лицо ладонями на долгий, тяжелый миг, собирая мысли. Ему нужно донести свою точку зрения, но он не хочет ранить Сатору сильнее, чем уже ранил. — Давай скажу так: тебе пора начинать больше думать о других людях. Глаза Сатору дергаются в сторону, потом возвращаются к нему, он вскидывает руки. — Что это еще, блять, значит? Я делаю все это, потому что не могу перестать думать о тебе. Я не могу перестать думать о тебе уже несколько ебаных месяцев. — Нет, ты не понимаешь, — с усмешкой бормочет Сугуру. — Сатору, ты богатый, привилегированный, у тебя наверняка есть пиар-команда, которая тебя прикрывает, потому что ты настолько важен. У тебя есть все. Если… — Но мне плевать на… — Дай мне договорить, пожалуйста. — Сатору отводит взгляд, челюсть сжата, уши налились алым цветом, не нежным, как у георгинов, а злым, ближе к крови и огню. — Если что-то пойдет не так, это, конечно, ударит по твоей репутации, но в итоге ты сможешь подняться. У тебя есть все, чтобы подняться. Знаешь, что есть у меня? Ничего. Есть только я сам, моя работа, которую я выстрадал, моя жизнь, которую я построил. Я. Вот и все. И все это будет разрушено без возможности восстановить, если хоть что-то из этого всплывет. Сатору на секунду теряет дар речи, и какая-то больная часть Сугуру испытывает странное удовлетворение при этом виде. Впервые ему нечего сказать. — Я все это знаю, — наконец шепчет Сатору. — Думаешь, для меня не будет все навсегда уничтожено, если это вскроется? Родители меня убьют, и я, скорее всего, потеряю уважение в компании, которое уже не смогу вернуть, но мне плевать, потому что ты мне нравишься, Сугуру. Ты мне так сильно нравишься, и… — Хватит, — перебивает его Сугуру. Он указывает на дверь и отворачивается, не в силах больше смотреть, как отчаяние льется из кристально-глянцевых глаз Сатору. Солнечный, искрящийся океан накрыло ночной тьмой, и все по вине Сугуру. Он понимает, что если продолжит смотреть, в нем не останется достаточно сил, чтобы устоять. Все это должно быть осушено и задушено. Собрав в кулак все силы, что у него остались, Сугуру приказывает: — Убирайся. Тишина наваливается со всех сторон. Стены кабинета никогда еще не казались такими маленькими и тесными. Так холодно, что Сугуру едва верится, что всего несколько минут назад они с Сатору здесь целовались. Начинает казаться, будто с тех пор прошла целая вечность. Если бы Сугуру был плохим человеком, он забрал бы свои слова и вернулся туда. Перестал бы делать вид, будто у него нет стопки листов, нечитаемым почерком исписанных стихами о Сатору. Признал бы, что все еще ощущает губы Сатору на своих. — Что? — голос Сатору дрожит. Сугуру сглатывает вину и ненависть. — Сугуру… — Я сказал проваливай. Сейчас. Мы больше это не обсуждаем. Это несправедливо. Абсолютно, чудовищно несправедливо, но если Сугуру этого не сделает, их обоих затянет во что-то, что в итоге причинит только боль. Сатору был прав, большую часть существования невозможно предсказать. Все — хаос, вечно меняющийся, двигающийся, перетекающий в формы, которые невозможно предусмотреть. Тем не менее Сугуру не сомневается ни на долю секунды: если он поддастся этому, все закончится катастрофой. В хаосе редко есть что-то хорошее. «Мне жаль», — хочет он сказать, но не говорит. Есть много чего, что он хотел бы сказать, но позволяет словам раствориться на языке, как конфета Rocket, как леденец Сатору, который тот выбросил в мусорку сразу после того, как соскочил со стола. Эти слова не будут и не могут быть произнесены. — Ладно, хорошо, — в конце концов шепчет Сатору. Голос хрупкий, натянутый, слоги выталкиваются наружу и остаются лежать, пытаясь обрести опору. — Если решишь перестать быть ебаным трусом, ты знаешь, где меня найти. И на этом все. Сатору хватает рюкзак, который без сил валялся возле дивана, и прорывается мимо Сугуру к выходу, с хлопком закрывая дверь. Сугуру почти не слышит этого звука. Все — хаос.