crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Quasar — массивный и невероятно удаленный небесный объект, испускающий исключительно большое количество энергии и обычно имеющий звездообразный вид в телескоп. Считается, что квазары содержат в себе массивные черные дыры и могут представлять собой стадию в эволюции некоторых галактик.

────────────────────────────────────

Сатору 18 июля 2021 года

Время — забавная штука, потому что оно никогда не движется одинаково дважды. Обычно люди понимают это на собственном опыте. В один день у тебя едва хватает времени хоть на что-то, а солнце уже поет свои прощальные песни и снова опускается за горизонт, разливая по небу мозаику из оранжевых, розовых и красных тонов, а в другой ты ловишь себя на том, что умоляешь время ускориться, мечтая о путешествии во времени, чтобы сбежать из тягучих объятий особенно медленного дня. Ожидание чего-то — крайняя точка этого спектра. Секунды тянутся, как часы, волоча тебя к наступлению ночи, пока ты весь на нервах и ждешь… чего-то. Сатору в тысячный раз за последние пять минут тяжело вздыхает, но не отрывает взгляда от телефона. Очертания экрана уже, наверное, навсегда выжжено у него на сетчатке. Руки устали держать голову, спина ноет от того, что он долго сидит сгорбившись, и он уже успел напомнить себе, что вместо всего этого должен готовиться к четырем экзаменам, которые стоят на этой неделе. Тот факт, что за все выходные он не открыл ни один конспект — тревожный знак, но даже сейчас, в воскресенье, в девять часов вечера, Сатору не может заставить себя беспокоиться об этом. Все равно он со всем справится, как обычно. Он ждет. Он замедляет время, пытая самого себя. Если Сугуру просто ответит, Сатору сможет вернуться к нормальности, или, хотя бы, к ее подобию. Ему просто нужно хоть что-то кроме этого удушающего молчания, настолько громкого, что он уже ни о чем другом думать не может. Он чувствует себя главным героем японской романтической дорамы, или одной из тех западных подростковых мелодрам, где девушка по уши влюблена и глупо ждет звонка, который так и не поступает, от человека, который, скорее всего, даже не заслуживает ее. Еще минуту нога Сатору быстро дергается под столом, прежде чем он хватает телефон и начинает набирать новое сообщение, пальцы спешат угнаться за колотящимся сердцем. Он почти не думает, даже не пытается отговорить себя. Он намеренно не пролистывает вверх, мимо пяти, десяти, пятнадцати сообщений, которые уже отправил за выходные, в отчаянной попытке исправить то, что произошло. Слишком больно вновь видеть все эти значки «прочитано», которые Сугуру даже не удосужился отключить, чтобы сберечь Сатору от лишней боли. И унижения. [21:08] Я: хэй это снова я [21:08] Я: ты наверное все равно не ответишь но можем мы пожалуйста поговорить сугуру я серьезно ты меня убиваешь [21:08] Я: мне не нравится, как мы все оставили Мне не нравится, что ты поцеловал меня, что ты прикоснулся ко мне, а потом все равно сказал «нет». — Боже, как же это жалко, — бормочет Сатору в пустоту своей комнаты, даже несмотря на то, что продолжает отправлять сообщения. Еще один вздох, и он опускает голову, пряча ее в безопасной темноте собственных рук. Хотя, если по-честному, нигде не безопасно. Он застрял в бесконечной прокрутке произошедшего до тех пор, пока его не начинает тошнить, пока он не чувствует себя гнилым, как помятый, облезающий фрукт, оставленный на жаре. В идеале, он дал бы Сугуру возможность прийти самому. В конце концов, сейчас мяч на его стороне. Сатору выложил все перед ним, поцеловал его, и теперь дело за Сугуру: прыгнуть, либо отступить. Проблема в том, что Сатору почти полностью уверен, что если оставить Сугуру наедине с самим собой, тот просто навсегда исчезнет, спрячется за стенами такой высоты, что царапают небеса. Может, Сатору и уважал бы это, если бы не чертов поцелуй, который открыл ему правду. Правду о том, что руки Сугуру дрожали, когда держали его лицо, мягко, как держат хрупкий цветок, вырванный с корнем. Правду о том, что сначала Сугуру целовал его осторожно, а потом углубил поцелуй с почтительным наклоном головы. Правду о том, что это было не раз и не два, нет, раз за разом губы Сугуру задерживались, будто не могли отпустить, в те считанные секунды, которые им выделили высшие силы. Можно ли считать, что они целовались взасос? Наверное, они все-таки немного целовались взасос. Сугуру, его профессор, и он, целующиеся взасос. И Сугуру все равно сказал «нет». Сугуру взял сердце Сатору в свои большие руки, раздавил его пальцами и швырнул обратно ему в лицо. Осколки хрупкого фарфора разлетаются на такие мелкие кусочки, что он не в состоянии собрать их в одиночку. Сатору ерзает на стуле, кожа покрывается мурашками от жара, не совсем физического. Мысли носятся по кругу, снова и снова протаскивая его через те же самые места, как птицу, которая раз за разом врезается в окно, не подозревая, что оно там есть. Он утыкается лбом в сгиб руки, словно так можно заставить мир исчезнуть. — Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься, — шепчет Сатору, хотя это желание так же бесполезно, как попытка ухватить дым. На этой неделе у него три экзамена, лабораторная работа и итоговое эссе. У него нет ни времени, ни права оплакивать то, что случилось в кабинете Сугуру, или то, что сейчас не происходит, хотя еще недавно казалось таким близким. Если этот семестр закончится не так идеально, как предыдущие, родители разочаруются, и тогда у Сатору действительно не останется ничего. Поэтому он заставляет себя открыть ноутбук и уставиться в пустой документ для отчета по астробиологии. Он машинально форматирует страницу, набирает заголовки и разделы, заполняет таблицы с данными, пока мозг отчаянно кричит о передышке. Затем идут карточки. Он листает флэшкарты по космологии и звездной астрофизике, повторяя уравнения и термины до тех пор, пока слова не начинают расплываться и терять смысл. Потом конспекты, и собственный почерк превращается в чужой язык, выведенный на страницах, которые словно издеваются над ним. Последнее, к чему он прикасается — итоговое эссе по философии. — ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 19 июля 2021 года Проходит несколько дней, в течение которых Сатору чувствует себя просто призраком, плывущим сквозь время. Оно тикает мимо, не задевая его, минута за минутой, пока не пройдут часы и солнце снова не спрячется. Он застрял в петле, замороженный кадр на пленке, которая продолжает вращаться, оставляя его позади. В понедельник отец ведет его на ужин с деловым партнером, в ресторан настолько безупречный, что он кажется стерильным. На столе идеально сложенные салфетки и хрустальные бокалы, ловящие свет ламп, как осколки льда. — Это в качестве практики на будущее, — говорит отец, поправляя галстук Сатору у воротника смокинга, — чтобы ты знал, как вести себя на важной встрече с человеком, с которым работаешь. Сатору весь вечер рассеянно помешивает мисо-суп, наблюдая, как мелко нарезанный зеленый лук крутится в ленивых круговых течениях. Его отец говорит о слияниях, цифрах и скандалах с другим мужчиной, чье имя Сатору забывает в ту же секунду, как его представляют. Там, где может, он пытается поддержать светскую беседу, улыбается и кивает, когда к нему обращаются, но от него и не ждут большего, и… Сатору думает, что справился достаточно неплохо, пока они не провожают мужчину до машины с личным шофером и отец не дает ему подзатыльник, как только они остаются одни, бормоча, что Сатору все время был отстраненным и не вовлеченным. Он не отвечает. Он знает, что любое оправдание только усугубит ситуацию. Вместо этого он держит взгляд на асфальте, считая трещины под ногами, пока они идут обратно к машине. — ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 20 июля 2021 года Во вторник на автопилоте Сатору пишет первый экзамен. После него ему звонит Шоко и предлагает позаниматься в университетской библиотеке или в кофейне, которая наконец-то опустела. — Там будет тихо, занятия ведь уже закончились, — пишет она. — Сможем подготовиться вместе с остальными. Сатору долго смотрит на сообщение, большой палец застывает над клавиатурой. Он хочет пойти, хочет выбраться из удушающей тишины своей квартиры, но не может найти в себе силы смотреть кому-то в глаза. Единственный человек, которого он сейчас хочет видеть и с которым хочет поговорить, делает вид, что Сатору не существует. Поэтому Сатору возвращается домой и падает в привычное тепло своей кровати. Кладет телефон на тумбочку и смотрит на него, пока не проходит полчаса, потом час, потом два. Никаких уведомлений. По крайней мере, не от того, с кем он хочет поговорить. — ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 21 июля 2021 года Ночью всегда хуже всего. Оставшись один в квартире, пока родители были на каком-то мероприятии, Сатору смотрит в потолок, темноту комнаты прорезает свет экрана телефона. Его взгляд приклеен к имени Сугуру в контактах. Почему ты мне не пишешь? Зачем ты меня поцеловал, если это ничего не значило? Грудь Сатору сжимается, когда в памяти с кристальной ясностью всплывает прикосновение губ Сугуру. Можно сойти с ума от того, как мозг цепляется за этот момент, отчаянно выискивая хоть что-то твердое в море неопределенности. Он чувствует себя жалким, но даже те крохотные остатки достоинства, что у него были, вылетели в окно в тот момент, когда он начал спамить Сугуру сообщениями с требованием ответа, а тот лишь оставлял их прочитанными. Экран тускнеет, и Сатору дает телефону выскользнуть из рук на кровать. Он даже не удосуживается выключить светильник, прежде чем закрыть глаза. — ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 22 июля 2021 года Четверг снова проходит как в тумане. Его баскетбольная команда собирается отпраздновать выход в четвертьфинал, но после экзамена по космологии он выжат досуха, так что не идет с ними. К тому же, увидеть Наоя сейчас — верный способ испортить себе настроение еще сильнее. Любая ядовитая реплика подорвет сразу сотню мин в его голове. На лабораторное задание у Сатору уходит весь день, а когда эссе по философии остается последней задачей, ему больше некуда от него деваться. У Сатору никогда не было проблем с дедлайнами, потому что он знает, что выбора у него нет: одна просрочка, и родители еще несколько дней будут сверлить его обжигающими взглядами, он это прекрасно знает. На этот раз нависающая угроза того, что у него отберут все, что он выбрал сам, пугает меньше всего. Это просто точка на горизонте, а не непосредственная проблема, нависшая над ним гигантским силуэтом. Интерес к теме эссе не способен подтолкнуть его работать быстрее, а слова, которые он уже множество раз перечитал, кажутся пресными и пустыми. Сатору делает все, что советовал ему Сугуру: правит слабые места и следит, чтобы аргументы действительно подтверждались источниками. На это уходят часы, потому что между каждой связной мыслью и каждым добавленным словом Сатору может думать только о Сугуру. Ему уже должно было бы надоесть, что профессор оккупирует его голову, что добирается до самых узких, сокровенных мест его души, которые раньше принадлежали только Сатору. Он уже должен был выйти из этого ступора и жить дальше, не ощущая подвешенности каждый день, как будто его вот-вот отпустят, и он сорвется вниз. Но тоске все равно, устал ты или нет. Она влезет в твое безопасное пространство, и своим навязчивым прикосновением сделает тухлым все хорошее. Она превратит теплые летние дни в ледяные ночи со вьюгами, снегом и льдом, заглушающими все, что внутри тебя еще недавно жило и цвело. Тоске важно только то, чего на самом деле хочет твое сердце, даже если оно прячет это за тщательно охраняемыми стенами и отговорками. Тоска знает: сердце эгоистично и иррационально, и будет питаться этим, пока ты не опустеешь. Сатору сдает эссе за две минуты до дедлайна. Слишком близко по его меркам, но мысль у него одна: он закончил. Теперь ему осталось думать только о завтрашнем экзамене, а потом… Он не уверен. Маловероятно, что он сделает что-то продуктивное со своим свободным временем, раз его мозг полностью затянут туманом СугуруСугуруСугуруСугуру. — ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — Сугуру 23 июля 2021 года Еще один день. Все, что нужно Сугуру — это досидеть последний экзамен, и на этом все. Он проведет все выходные, зарывшись в проверки в тишине своей квартиры, а потом уедет в Киото. Киото, с его тихими храмами, пышными садами и работой. У него будет так много времени, чтобы сбежать, подумать и забыться. Всего один день. Сугуру стоит на пороге аудитории для экзамена, где столы выстроены в десять аккуратных рядов, уходящих вглубь, чтобы вместить всех студентов. Он сверяет их студенческие ID по одному, пока они заходят и находят себе место. Помещение заполняет низкий гул ожидания, пока они сидят и ждут: ноги стучат по деревянному полу, карандаши нервно крутятся в пальцах, иногда срываясь, с грохотом падая на стол. Сознанием он отстранен, глаза просто скользят от карточек к лицам, достаточно внимательно, чтобы впускать только тех, кто есть в списке его группы. Некоторые студенты пытаются перекинуться с ним парой слов или пошутить о том, как они волнуются, но его ответы лишены привычного тепла, которое он обычно старается из себя вытащить. В последнее время ему непросто собирать силы в кулак, и сейчас не исключение, потому что все, о чем он способен думать — это… Годжо Сатору. Шаг у него спокойный, но взгляд: эти непоколебимые, бесконечные голубые глаза сразу находят Сугуру и цепляются за него так, что у него туго скручивает живот. Встретиться с Сатору здесь было неизбежно, но он уверен, что ничто не могло по-настоящему подготовить его к тому, чтобы увидеть его снова после недели игнорирования, после недели, за которую они не виделись. Сугуру может признаться только себе, что он скучал по нему. Даже если только по его присутствию. На мгновение Сугуру видит на лице Сатору ту же боль, что была там в его кабинете: черты скручены гневом, разочарованием и предательством, за которое Сугуру ненавидит себя. Он ожидает, что Сатору отвернется и будет делать вид, что Сугуру не существует, но тот делает прямо противоположное. Взгляд Сатору цепляется за него так, словно мир рухнет, если он отведет глаза. И Сугуру мгновенно без слов понимает, что он не передумал. Бесконечная вереница сообщений, которые Сатору отправлял ему каждый день, уже было доказательством, но увидеть мольбу в его глазах здесь, лично, совсем другая история. У Сатору круги под глазами, челюсть напряжена. Его огромные глаза выплескивают наружу содержимое сердца. Когда Сатору протягивает ему удостоверение личности, их пальцы касаются друг друга так же невинно, как в тот вечер с викториной, но все звенит под поверхностью. Кожа Сугуру покрывается мурашками, разум ноет от вины за то, что ему не противно это ощущение, а сердце жаждет большего. Во рту сухо, Сугуру тяжело сглатывает и быстро переводит внимание на удостоверение личности в руках. Пары секунд достаточно, чтобы подтвердить что это он, хотя это больше для вида, чем по необходимости. — Годжо-сан, — ровно говорит он, возвращая пластик. — Занимайте ваше место. Сатору не колеблется. Проходит мимо, оставляя за собой тысячи невысказанных вещей, и идет за стол. Сугуру тихо выдыхает и переключается на следующего студента. Когда экзамен начинается, аудитория погружается в густую тишину, нарушаемую только шорохом карандашей по бумаге и редким кашлем. Сугуру медленно ходит по рядам, заложив руки за спину, а двое ассистентов следят за другими секторами, чтобы никто не списывал. Он держит взгляд прямо перед собой, иногда скользя по студентам, мимо которых проходит, отчаянно отказываясь дать себе свернуть к столу в третьем ряду, где сидит Сатору. Но это почти невозможно. Краем глаза он цепляет короткие моменты, как Сатору хмурится, как его пальцы барабанят по столешнице, как на миг их взгляды встречаются, прежде чем Сугуру резко отворачивается, чувствуя, как сердце болезненно дергается в груди. Ты его поцеловал, — шепчет в голове обвиняющий и неумолимый голос. Ты его поцеловал, и теперь тебе с этим жить. Он вдавливает ногти в нежную кожу ладоней, пока проходит мимо последнего ряда. Предательский мозг, как всегда, утягивает его назад, в тот день в кабинете. Бежать от этого так же бессмысленно, как пытаться вырваться из-под власти инстинкта, заложенного эволюцией, пойти против собственной природы. Сугуру поцеловал Сатору. Он поддался, позволил себе коснуться и попробовать то, чего, он знает, хотеть не должен, и это было опьяняюще. Губы Сатору были мягкими, и на короткий миг Сугуру позволил себе поверить, что хотеть его допустимо. А потом оттолкнул. Вина гложет его и постоянным грузом лежит на груди. Но всю эту неделю он повторял себе, что поступил правильно. На нем лежит ответственность провести между ними черту, но от этого боль никуда не уходит. Сердце требует смотреть на звезды, а Сугуру может позволить себе только держаться за землю. Сугуру возвращается к кафедре и опирается на стол, заставляя дыхание выровняться. Он скользит взглядом по рядам, намеренно перескакивая через Сатору, но взгляд все равно непроизвольно возвращается к нему. Сатору снова смотрит на него. Их взгляды сцепляются, и на этот раз Сугуру недостаточно быстро отводит глаза. Настойчивость, с которой смотрит Сатору, ошеломляет. Голубизна его глаз яростная, Сугуру легко представляет, как древние моряки и странники терялись в бурных водах, вынужденные принимать на себя гнев разгневанного океана, того самого, что бушует в глазах Сатору. Теперь очередь Сугуру плавать там, хотя этого никогда бы не случилось, останься он на дистанции и послушай он свой разум. Но сейчас он здесь, без якоря, отчаянно пытается держаться на плаву и полностью потерян. Он отводит взгляд и смотрит на часы над дверью. Остался час и пятнадцать минут. Сугуру снова начинает бродить между рядов, словно в тумане. Время от времени он отвечает на вопросы очередного отчаявшегося студента, или перекидывается парой слов с ассистентом, если их пути пересекаются, но в целом все спокойно. За сорок пять минут до конца экзамена, он ставит бутылку воды на кафедру после нескольких глотков, как вдруг видит поднятую руку Сатору. У Сугуру сердце уходит в пятки, и на секунду он всерьез подумывает проигнорировать его. Двое других ассистентов сидят далеко от него, но, если Сугуру сделает вид, что занят, они подстрахуют. Но раз уж Сатору уже поймал его взгляд, делать вид, что он его не заметил будет глупо. К тому же, правила есть правила. Сугуру не должен позволять происходящему между ними мешать его работе сильнее, чем уже мешает. Он тихо вздыхает и направляется к нему. Подойдя к столу, он приседает, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Волнение от того, что он настолько близко и видит его глаза без привычной прослойки пространства, пробирает, но он сохраняет спокойное выражение лица. — Что такое, Годжо-сан? — негромко спрашивает он. Сатору подается вперед, вдвое сокращая и без того небольшое расстояние. У Сугуру в горле встает ком, он хочет отодвинуться, но словно врастает корнями в пол. Когда он говорит, голос Сатору так же тих, чтобы никто не услышал. — Мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно. Ты игноришь мои сообщения всю… — Сейчас не время и не место для этого, — перебивает его Сугуру, его голос натянут. Взгляд на секунду скользит вниз, к листу Сатору. У него исписано от силы полстраницы. — Сконцентрируйтесь на экзамене и забудьте о том, что произошло. Плечи Сатору опускаются, он качает головой. — Пожалуйста. Это важно. — У вас есть реальный вопрос по содержанию экзамена или нет? Мгновение тянется. Одна секунда, две, три, и Сатору перестает искать в его глазах то, чего хочет, и тяжело выдыхает: — Нет. Ни слова больше. Сугуру поднимается на ноги и разворачивается, уходя быстрым шагом, а руки, сцепленные за спиной, едва заметно дрожат. — Когда остается всего полчаса, студенты начинают понемногу расходиться. Один за другим они либо волочат ноги, либо спешно выходят за дверь, поблагодарив Сугуру за семестр и сдав работы. Сугуру молча собирает все в одну стопку и просто ждет. Остается лишь несколько человек, выжимающих из отведенного времени последние крохи. Как и следовало ожидать, один из них Сатору. На вид ему это время действительно нужно, судя по тому, как быстро карандаш носится по бумаге. Однако, как только предпоследний человек выходит, и он остается один, Сатору тут же собирает вещи и поднимается. — Две минуты в запасе, — тихо говорит он, протягивая экзаменационный буклет Сугуру. — Почти опоздал. — В следующий раз сосредоточьтесь, и спешить не придется, — отвечает Сугуру, даже не глядя на него. Он начинает выравнивать стопку работ, чтобы отнести их в кабинет. Проходит минута, потом еще, а Сатору все еще здесь. — Вам что-нибудь нужно? — Я не уйду, пока мы не поговорим. Сугуру резко выдыхает, ощущая, как терпение начинает тончать. — Говорить не о чем. Думаю, в прошлый раз я выразился предельно ясно. — Нет, совсем не ясно, — парирует Сатору. Нет, Воздух между ними будто разрежается, когда Сатору наклоняется вперед, опираясь о стол. — Я знаю, что ты видел мои сообщения, и я знаю, что тот поцелуй был не просто так. Ты продолжаешь говорить нет, но твои действия… — Хватит. — Голос Сугуру режет его слова, как лезвие. Он оглядывается по аудитории, убеждаясь, что они и правда одни, прежде чем продолжить: — Мы закончили это обсуждение. Здесь тем более не место. Сатору сжимает челюсть и скрещивает руки на груди. — Ты не можешь просто притвориться, что поцелуя не было. — Это была ошибка, — наконец говорит Сугуру, и слова горчат на языке. — Я не должен был этого допускать, и я об этом жалею. — То, как замирает тело Сатору, очевидно, как и боль в его глазах, когда Сугуру все-таки поднимает на него взгляд. — Я об этом жалею. — Ты действительно так считаешь? — Он понижает неуверенный голос. Будто ему страшно услышать правду. Нет. — Да. Действительно. Так что советую перестать гнаться за тем, чего не будет. Нос Сатору морщится, брови сходятся. — Я тебе не верю. Сугуру ожидает, что он продолжит, что будет спорить до заката, пока они оба не разойдутся по швам от усталости. Вместо этого Сатору разворачивается и выходит из зала. Быстрый, жесткий шаг красноречиво дает понять, что он, очевидно, зол, но Сугуру ничего с этим не делает. Он не бежит за ним, чтобы извиниться, как это бывает в дорамах прямо перед большой исповедью, которая все исправит. Он просто стоит и смотрит ему вслед, пока не остается один. Как обычно, один. — ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — Сатору 24-30 июля 2021 года Сатору думал, что после экзамена у него получится поговорить с Сугуру и вразумить его. Думал, что, несмотря на неделю игнора и на то, как ему говорили «нет» всеми возможными способами, он все-таки убедит Сугуру, что стоит рискнуть. Но когда он действительно оказался с ним лицом к лицу, до Сатору очень быстро дошло, насколько глупо было надеяться на подобное. Сугуру не хотел с ним разговаривать, хотя Сатору по его лицу, что это ложь. Он устал тянуться и вытаскивать правду из человека, который так отчаянно хочет оставить ее при себе. Сугуру не хотел иметь с ним ничего общего, и Сатору ушел. Дни после этого сливаются друг с другом, превращаясь в бесконечный цикл пустых часов и беспокойных ночей. Каждое утро Сатору просыпается поздно, солнце уже пробивается сквозь щели в жалюзи, разрезая комнату на резкие полосы света и тени. Он долго лежит и смотрит в потолок, высматривая в тонких трещинах и неровностях узор, будто тот хранит ответы на все, чего он не понимает. В ушах голос Сугуру шепчет, что он сожалеет о случившемся, что встречаться с Сатору неправильно, что он его не хочет. Снова и снова, весь день напролет. Слова крутятся внутри, как шторм, раздирая мысли и оставляя его оголенным. Он чувствует острую, жгучую злость, поднимающуюся к горлу, как желчь, а под злостью, что хуже всего, лежит непонимание: горькая прокладка боли, от которой не получается избавиться. Зачем позволил подойти так близко, если потом оттолкнул? Когда Утахимэ пишет ему, предлагая увидеться, он игнорирует ее. Когда Юу звонит и зовет на площадку погонять мяч, он переводит телефон в беззвучный режим. Даже сама мысль о встрече с друзьями кажется утомительной. Он не готовится к следующему семестру заранее, как делал это всегда. Квартира становится тюрьмой, стены которой с каждым днем подступают все ближе. Он перемещается по ней, как призрак, переходя из комнаты в комнату без всякой цели. Не заморачивается с готовкой, просто ест то, что найдет в холодильнике, приготовленное матерью. Если там ничего нет, значит, он не ест. Когда-то аккуратное, организованное пространство превращается в свалку: одежда и бумаги, которые давно пора выбросить, валяются где попало. Тупая боль в груди не отпускает, постоянно ноет, отказываясь стихать. Он пытается заглушить ее видеоиграми, но даже они вскоре перестают радовать. Игры превращаются в пустое отвлечение, а не в то, чего он действительно хочет. Ловить новых дигимонов уже не захватывает, как и бить монстров в Final Fantasy. И все равно, он снова и снова возвращается к телефону, смотрит на имя Сугуру так, будто взглядом телепатически может заставить того написать. Желание отправить сообщение почти невозможно сдержать, но он этого не делает. Не потому что отпустил, просто он знает, что это ничего не изменит. Ты ему не нужен, — повторяет себе Сатору. Он ясно дал это понять. И все же, несмотря ни на что, Сатору не может перестать нуждаться в нем. — ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 31 июля 2021 года Раздражение копится днями, булькает под кожей, пока однажды вечером не выливается наружу, когда он сбивает со стола стопку книг. Грохот разносится по квартире, он сам вздрагивает и секунду просто стоит, со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами, глядя на разбросанные книги. Он не уверен, что именно в этой сцене доводит его до предела, но внезапно его накрывает осознание: он больше не может сидеть взаперти. — Похуй, — шепчет он себе, хватая куртку с иероглифом «Бесконечность» на спине. Ему нужно выйти, нужно что-то сделать, что угодно, лишь бы заглушить гул в голове. Ему до чертиков надоело утыкаться в одни и те же постеры японских артистов и фильмов на стенах, надоело смотреть, как желто-золотые полоски солнца прорезают шторы, каждый вечер проделывая один и тот же путь по полу. Выпить. Нужно выпить. Что-нибудь достаточно крепкое, чтобы заглушить все остальное, хотя бы на мгновение. Что-то, что даст передышку и позволит выдохнуть, не чувствуя, будто он вот-вот сорвется с обрыва. Метро, как и следовало ожидать, забито, хотя уже почти десять вечера. Состав дребезжит в туннелях, и тонкий визг колес о рельсы звенит в тесном вагоне. Сатору откидывается на спинку сиденья, вытянув длинные ноги перед собой, телефон болтается в одной руке. Другой рукой он держится за холодный металлический поручень, пока поезд покачивается, раскачиваясь в такт, как море, лижущее каменистый берег, и заставляя молчаливых пассажиров, изо всех сил старающихся оставаться неподвижными, слегка сталкиваться плечами. Сатору по очереди пишет всем друзьям. Он не в восторге от того, что не особо извиняется за недельное исчезновение, прежде чем попросить пойти с ним в бар. Но все равно отправляет сообщения, не особо желая пить в одиночестве, как какой-нибудь переутомленный клерк, у которого нет времени заводить знакомства. Заливающее всех флуоресцентное освещение вагона делает людей бледнее, чем они есть на самом деле, будто все здесь — призраки. Напротив дремлет мужчина в костюме, его голова подрагивает при каждом толчке поезда. Группа школьниц стоит у дверей, их голоса тихие и мелодичные, они перешептываются и хихикают, пряча улыбки за масками с персонажами Sanrio. Ответы друзей приходят с интервалом в несколько минут, но суть одна: нет. Сатору вздыхает, запрокидывая голову и уставившись в потолок, где рекламные плакаты новых романтических сериалов и быстрого рамена теснятся бок о бок, крупный текст в кричащих цветах перекрывает картинки. Похоже, этой ночью я сам по себе. К тому моменту, как он доезжает до станции Шинзюку, вагон немного пустеет, но все еще достаточно заполнен, чтобы плечи у всех соприкасались. Сатору выходит на платформу вместе с остальной массой, в лицо ему бьет прохладный воздух, откуда-то сверху доносится отдаленный звук шамисэна, где выступают уличные музыканты. Улицы Шинзюку, как всегда, представляют собой калейдоскоп неона и шума. Огромные LED-экраны крутят рекламу всего подряд, от средств по уходу за кожей до айдол-групп. Их яркие цвета окрашивают улицы в розовые, голубые и золотые тона. Фонари у входов в изакаи разливают теплый, гостеприимный свет, их мерцающее пламя резко контрастирует с жесткой яркостью электронных билбордов. Сатору засовывает руки в карманы куртки и лавирует в толпе. Клерки с ослабленными галстуками выталкиваются из высоток и громко смеются, направляясь в ближайшие бары. Туристы толпятся у павильонов с патинко и магазинов с гачапонами, фотографируя кричащие вывески и мигающие огни. Из ближайшей лавки якитори тянет запахом жареного мяса, смешивающимся с резким дымом сигарет. Сатору идет без цели, длинные шаги уносят его то в узкие переулки, то на шумные главные улицы. Он проходит мимо котокафе с витриной, на которой вальяжно разлеглись сонные коты, лениво наблюдающие за миром за стеклом. Из караоке-бара вырываются первые аккорды знакомой поп-песни. Ему следовало бы выбраться из квартиры намного раньше, здесь все настолько громко, что у него даже не получается толком начать думать, прежде чем его что-то отвлекает. И все же, остается странное ощущение пустоты, как будто он один идет по этому пульсирующему морю жизни, не принадлежа ему по-настоящему. Он останавливается, оказываясь перед небольшим баром в конце тихого переулка. Вывеска над дверью светится мягко, на ней ровными мазками выведены иероглифы «Миказуки». Рядом, во влажном воздухе, покачивается фонарь в форме полумесяца. Сатору толкает дверь и входит в тускло освещенное помещение. Аромат кедра и виски встречает его своим скромным приглашением. Бар небольшой: длинная деревянная стойка и несколько столиков, большинство пустые. На фоне негромко играет джаз, низкие ноты незаметно смешиваются с тихим гулом разговоров нескольких посетителей у стойки. Хотелось бы, чтобы людей было больше и было погромче, но сойдет. У Сатору уходит больше получаса на один бокал чего-то крепкого. Он не помнит, что это было, и знать не желает. Главное, чтобы давало то опьянение, к которому он стремится. К последнему глотку он чувствует себя уже слишком жалко. Разговаривать с другими посетителями нет ни малейшего желания, а сидеть как его отец со стаканом крепкого — точно не его стиль. Сатору соскальзывает с табурета, благодарит бармена и выходит обратно на улицу. Улицы Шинзюку все еще кипят жизнью, пульсируют энергией даже сильнее, чем раньше. Неоновые вывески раскрашивают лужи на асфальте яркими цветными разводами. Он снова идет куда глаза глядят, пока не чувствует, как пульс богатой на басы музыки тянет его, как мотылька на огонь. Спереди громоздится клуб, его вывеска мигает, и Сатору без колебаний встает в длинную очередь. Это слишком напоминает стояние в очереди с Сугуру к фестивальным аттракционам полтора месяца назад. Так давно, будто это было в прошлой жизни. От самой этой мысли Сатору закрывает глаза и прислушивается к оглушительно громкой музыке. Внутри воздух густой от пота и парфюма, музыка долбит, как второе сердце. Тела двигаются в такт под стробоскопами, ритмичный гипнотический танец толпы. Сатору направляется прямо к бару, берет себе водку с содовой, потом шот текилы, потом еще какой-то безымянный коктейль. Алкоголь начинает натягивать шатер над его мыслями, развязывая язык, расслабляя конечности и притупляя тормоза. Но та самая боль остается глубоко внутри, как заноза, которую никак не вытащить, она всегда здесь, чтобы напомнить о том, что было. Или о том, чего не было. Часы плавятся один в другой, как расплавленный металл. Сатору растворяется в толпе, где люди сталкиваются в смехе, улыбках и переплетенных руках, музыка вбивается в голову и не дает думать ни о чем другом. За это он безумно благодарен, настолько, что мог бы заплакать. Но ему сейчас слишком хорошо, чтобы плакать, так что он просто двигается в такт и делает вид, что все, чего он хочет, не растоптано в кашу, как случайное насекомое под подошвой. После того как он краем глаза проверяет телефон, он видит половину третьего ночи. Черт, когда успело стать так поздно? Взгляд утыкается в девушку в нескольких метрах от него. Ее темные волосы блестят в свете прожекторов, а улыбка широкая и зовущая. Она ловит его взгляд и наклоняет голову, допивая напиток. Прежде чем он успевает что-либо осознать, она уже подходит ближе, и ее пальцы скользят по его запястью. — Хочешь потанцевать? — Спрашивает она. Голос едва слышен за музыкой, но она настолько близко, что Сатору разбирает слова и чувствует ее дыхание у себя на щеке. Разрешив себе еще немного времени не думать, Сатору кивает и позволяет ей утянуть себя в танцующую и подпрыгивающую гущу. Они двигаются легко, но Сатору списывает это на алкоголь, который делает все бездумным и веселым. Ее руки находят его плечи, его руки ее талию. Сатору продолжает тонуть глубже, туда, где ничего не имеет значения. Это блаженство, ни больше, ни меньше. Он не знает, сколько проходит времени. Минуты, часы — он забыл. Где-то между ритмом, дробящим барабанные перепонки, и тем, как она склоняется ближе, смеясь над чем-то, о чем он уже не помнит, Сатору принимает решение. Он притягивает ее ближе, их лица разделяют сантиметры, и он целует ее. Все нормально, кажется. Губы у нее теплые и мягкие, а когда язык проскальзывает ему в рот, она отдает дешевой водкой и лаймом. Кисло и горько одновременно, но не сладко. Не так, как… С Сугуру. Это совсем не похоже на поцелуй с Сугуру. Мозг его предает, и поверх лица девушки накладывает лицо Сугуру. Он видит его руки, обнимающие его лицо, ощущает мягкий нажим губ, легкий привкус искусственной вишни между ними. Это опрокидывает все, разрушая иллюзию, в которой Сатору утопал весь вечер. Он отстраняется, и девушка хмурится. — Ты в порядке? — Да, просто… я в туалет. Сатору извиняется и, пробираясь через толпу, с колотящимся сердцем и бурлящим в животе алкоголем, идет прочь. Мерцающие огни и долбящий бас становятся чрезмерными, каждое ощущение выкручено на максимум. Ему следовало бы что-то съесть перед выходом, потому что его начинает мутить, голова кружится так, что он рискует превратиться в одного из тех идиотов, которые блюют прямо на улице. Когда он выползает из бара, уже за три часа ночи. Мир здесь кажется холоднее, тише, словно это другая планета. После грохота клуба уши будто набиты ватой, внешние звуки едва пробиваются. Сатору прислоняется к стене и глубоко вдыхает, отчаянно пытаясь собрать мысли и решить, что, черт возьми, ему делать. Люди вокруг все еще разговаривают. Ему нужна вода, иначе его правда вывернет. Во рту неприятное ощущение, он несколько раз проводит по губам тыльной стороной ладони, на коже остается красноватый, блестящий след. Мир наклоняется, и он уверен, что вот-вот споткнется и… Кто-то трогает его за плечо. Сатору моргает и видит мужчину гораздо старше него. В темных волосах поблескивает седина, вокруг глаз залегли морщины, а улыбка не вызывает у Сатору ни капли доверия. Он не улавливает всего, что тот ему говорит, только отмечает короткую дистанцию, от которой по спине бегут мурашки, и несколько вопросов о том, чем он планирует заняться. Он мотает головой, едва находя в себе силы отлепиться от стены и уйти, даже не пытаясь оглянуться. Что ему делать? Где он вообще? Как вернуться домой? Метро не будет работать еще ближайшие два часа, значит, нужно брать такси, но… От одной мысли о том, что придется провести еще хоть немного времени наедине с каким-то незнакомцем, Сатору делается еще хуже. Он не может сесть в машину, ему и так тошно от необходимости находиться на этой улице среди других людей. Он… Он не хочет быть один. Рука дрожит, когда Сатору вытаскивает телефон и без энтузиазма прокручивает список контактов, пока не натыкается на имя Сугуру. Он смотрит на кнопку вызова, не сбавляя шаг, удаляясь от клуба. Между ними уже несколько недель царит неразбериха, а после экзамена они не сказали друг другу ни слова. Сатору даже больше не посылал ему жалобных сообщений, чтобы не растерять остатки собственного достоинства. Не делай этого. Это глупо и жалко. Он, скорее всего, спит. С чего ему… Сатору нажимает кнопку.

Сугуру

Вибрация телефона выдергивает Сугуру из беспокойного сна, низкое жужжание перекатывается по деревянной поверхности тумбочки. Он моргает и поднимает голову. Глаза медленно фокусируются на красных цифрах часов на столе: 03:17. На секунду Сугуру подумывает проигнорировать звонок, просто дать ему отзвенеть. Кто бы ни звонил в такое время, вряд ли это тот, кого он хочет слышать. Но что-то внутри все же подталкивает проверить, на случай, если это действительно важно. Он вздыхает, тянется к телефону и щурится от яркого экрана. В тот момент, когда он читает имя контакта, выведенное крупно и жирно, сердце делает кульбит. Он еще раз смотрит на время, чтобы до конца осознать, что происходит. Что Сатору может хотеть от него посреди ночи? Не отвечай. Пусть перекинет на голосовую почту. Я уже много раз провел черту и, наконец-то, отдаляюсь от него. Но тут возникает другая мысль: почему он звонит мне в три часа ночи? Сугуру нажимает на зеленую кнопку раньше, чем успевает передумать, и подносит телефон к уху: — Годжо-сан? На том конце повисает пауза, достаточно долгая, чтобы Сугуру услышал далекий гудок машины и гул голосов. Городские звуки. Совсем не то, чего он ожидал, хотя он и сам не знает, чего именно ждал. — Сугуру. — Голос Сатору мягкий, неустойчивый, натянутый, как будто он бежал. — Прости, что разбудил. Эм… черт, я не думал, что ты реально ответишь. Можешь… можешь забрать меня, пожалуйста? Сугуру сразу садится, остатки сонливости испаряются, пульс учащается. — Что случилось? Где ты? Сатору что-то невнятно мямлит, и Сугуру сильнее сжимает телефон, прижимая его ближе к уху. — Сатору, повтори, я не расслышал. Где ты? Тяжелый выдох, тихий голос Сатору: — В Шинзюку. Рядом с каким-то клубом… эм… по-моему, «Уорп». Прости, я знаю, ты говорил, что не любишь водить, но мне кажется, я… я не могу… — Нет, нет, перестань. Просто оставайся на месте, я приеду, ладно? Как только Сугуру слышит тихое согласия, он сбрасывает звонок и стаскивает ноги с кровати. Он не знает, почему Сатору до сих пор болтается где-то на улице, почему решил позвонить именно ему, но сейчас он об этом не думает. Не сейчас. Через пять минут зубы почищены, волосы причесаны, и он натягивает на себя первое попавшееся, что можно счесть приемлемой одеждой. Подземный паркинг смертельно тих, если не считать жужжания люминесцентных ламп, мигающих над холодными бетонными стенами. Шаги Сугуру эхом разлетаются, пока он приближается к машине в дальнем углу, ее черный корпус покрыт тонким слоем пыли. Он давно не водил, ключи были зарыты в дальний ящик и почти забыты. Все это немного похоже на возвращение в место из приятных воспоминаний детства, только здесь нет ничего, что могло бы вызвать улыбку. Сугуру на мгновение замирает, когда открывает дверь. Его отражение в окне смотрит на него бледным, напряженным лицом. Он не уверен, зачем оставил машину, почему не продал, когда перестал ею пользоваться. Всегда все упиралось в «на случай чрезвычайной ситуации», вроде медицинской. Он никогда не думал, что та самая «чрезвычайная ситуация», под предлогом которой он держал машину, проявятся вот так. Но, видимо, стоит быть благодарным, что он от нее не избавился. Забравшись на водительское сиденье, Сугуру закрывает дверь и дает тишине опуститься. Запах старой кожи наполняет салон, возвращая его в нечто знакомое, но одновременно чужое. Руки дрожат, когда он вставляет ключ в замок зажигания, и долгую секунду он не поворачивает его. Я не обязан этого делать. Могу просто заказать ему такси и избежать всего этого. Но мысль о том, что Сатору один, в явно неадекватном состоянии, ждет где-то на улице, заставляет Сугуру все-таки провернуть ключ. Двигатель с кашлем запускается, низкий рокот пробирает дрожью по спине. Пальцы врезаются в руль, костяшки белеют, когда вместе с этим поднимаются и воспоминания. Вспышки искореженного металла, едкий запах жженой резины, мерзкий хруст удара. Запах крови. Так много крови, слишком много, настолько, что… Не сейчас. Не думай об этом сейчас. Сугуру дает себе ровно минуту, чтобы перевести дыхание, затем переключает передачу и медленно выезжает с парковочного места. Когда-то, поняв, что машина ему почти не нужна, он слил бензин из бака, чтобы тот не испортился. Тогда это казалось разумной мерой, а теперь у него топлива ровно настолько, чтобы доехать до ближайшей заправки. Надо было менять его каждые пару месяцев, — ругает себя Сугуру, выезжая с паркинга на улицу. По крайней мере, короткая поездка позволяет снова почувствовать машину. Ему легко дается вспоминать это ощущение, это как езда на велосипеде: раз выучил и на всю жизнь. Хорошего в этом немного, ведь вместе с тем, как тело вспоминает, как вести машину, всплывает множество всего другого, о чем Сугуру годами старался не вспоминать. Ожидая, пока машина заправится, он быстро отправляет Сатору сообщение, давая ему знать о происходящем и о том, что скоро он будет в Шинзюку. Ответа нет, даже отметки о прочтении. Дорога до Шинзюку проходит в тишине, если не считать редких сигналов других машин, и приглушенного гула ночных радиостанций, которые Сугуру бездумно переключает. Улицы все еще довольно оживленные, как это обычно бывает в центре Токио, особенно в субботнюю ночь. По мере того как он лавирует по непривычным дорогам, мысли закручиваются в спираль. А вдруг с ним что-то произошло? Почему он не позвонил кому-то еще? Что я скажу, когда увижу его?Нежные, оголенные ниточки голоса Сатору продолжают звучать у него в голове, поднимая волну тревоги в пустом желудке. Это задевает что-то глубоко внутри, то, что он пытается закопать с той самой минуты, как сказал Сатору, что между ними ничего не может быть. Но сейчас он уже едет. Все остальное не так важно, главное убедиться, что с Сатору все в порядке. Добравшись до клуба, о котором говорил Сатору, Сугуру резко сбрасывает скорость. Взгляд цепляется за переполненные тротуары, выискивая любые признаки белых волос или долговязой фигуры, сердце колотится в груди, ладони скользят по рулю. И вот он. Сатору прислонился к фонарному столбу в паре кварталов от клуба, голова запрокинута, неоновый свет окрашивает его бледную кожу в синие и розовые цвета. На первый взгляд кажется, что с ним все в порядке, он просто вымотан, пьян и выброшен из общего хаоса Шинзюку. Сугуру как можно ближе прижимается к обочине и опускает стекло, чтобы окликнуть его. Голова парня дергается, и даже несмотря на тусклый свет и расстояние, Сугуру замечает мгновение, когда тот его узнает. Неровно переставляя ноги, Сатору отталкивается от столба и добирается до машины. Стоит ему плюхнуться на пассажирское сиденье, как Сугуру накрывает волна облегчения. Сатору в порядке. Первую минуту в салоне стоит странная тишина. Сугуру дает ему время отдышаться и устроиться, прежде чем задавать вопросы или решать, куда его везти. Он просто едет, без цели, глядя вперед. — Спасибо, что забрал, — наконец хрипло выдавливает Сатору. Сугуру едва не пропускает это мимо ушей и только глухо мычит в ответ, пока Сатору кладет голову на стекло. Мягкий свет фонарей скользит по его лицу, выхватывая румянец на щеках и устало опущенные плечи. — Не волнуйся, никто не узнает. Твоя репутация в безопасности. — Я не волнуюсь. Озарение обрушивается неожиданно. Он совсем забыл о страхе быть раскрытым, о том, что их поцелуй может всплыть наружу и разрушить их жизни. Это… дезориентирует, такое отсутствие привычной тревоги. Сколько сил он потратил, вдалбливая Сатору о важности быть осторожными, а теперь все это, на время, вылетело из головы. Единственное, о чем он думает, это чтобы Сатору благополучино добрался до дома. Затем, без всяких подготовительных фраз, Сатору говорит: — Я сегодня целовался с девушкой. Тишина. Удушающая, колющая, громкая сама по себе. Сугуру сглатывает и выдавливает: — Это замечательно. — Ничего подобного, — отзывается Сатору. Он разворачивается на сиденье и смотрит прямо на Сугуру, фокусируя на нем все внимание, на какое способен. — В этом нет ничего замечательного. — Оу. — Нет ничего замечательного, потому что на ее месте должен был быть ты. Сугуру напрягается. Взгляд падает на панель приборов, и он сбрасывает скорость, заметив, что слишком разогнался. Потом взгляд поднимается на зеркало заднего вида. Глупо, ведь он знает, что они одни в машине, и никто не может их подслушать, но ничего не может с собой поделать. Семестр закончился, но они все те же Сугуру и Сатору, все тот же профессор и студент, застрявшие в ролях, как актеры на сцене, где занавес никогда не опускается, прикованные к сценарию, не допускающему импровизации. Стоит им сбиться, и публика не простит. — Не говори таких вещей. Я ведь уже объяснял… — Мне плевать. Я так чувствую. Я устал прогибаться под чужие тупые ожидания и правила. Ты мне очень нравишься, и… — Я говорил серьезно тогда. Ты должен это прекратить. Иначе все всплывет, и нам обоим будет больно. Я не шучу. Я отвезу тебя домой, и на этом мы закончим, ясно? Сугуру видит, как выражение в глазах Сатору меняется от раздражения к страху, будто он только что услышал худшую новость в жизни. — Нет, нет, ты не можешь отвезти меня домой. Я не могу рисковать тем, что родители увидят меня таким. Я имею в виду пьяным. Они меня убьют, Сугуру. Сугуру резко выдыхает. — Тогда куда? К друзьям? — Все заняты. Шоко уехала домой до сентября, Кэнто с семьей, а родители Юу тоже строгие, сомневаюсь, что они меня примут. Родители Утахимэ настучат моим, если узнают, потому что они близки, и так что у меня… у меня… — Сатору, Сатору, успокойся, — мягко говорит Сугуру, как только слышит дрожь в его голосе. Его пугает, когда Сатору вот так расползается по швам, когда на короткое время вытаскивается наружу все, что обычно скрыто. — Все нормально. Мне просто нужно понять, куда тебя отвезти, чтобы ты был в безопасности. — Просто, эм… — Сатору трет глаза и тяжело выдыхает. — Черт, меня кажется сейчас вырвет. Просто… не знаю, высади меня у ближайшего отеля, я сниму номер на ночь. Все нормально. Сугуру не отвечает сразу. Просьба звенит в голове, как навязчивый колокол рано утром на рассвете, который снова и снова бьет до одури. Рациональная часть мозга говорит согласиться и закрыть тему. Это самое логичное решение: граница между ними останется ровной, четкой, не перепутанной лишними сложностями. Но другая часть, та, что хочет слишком многого и думает только о себе, лезет наверх и требует внимания. Сугуру бросает осторожный взгляд на Сатору. Тот пусто смотрит в окно, обычно яркие глаза потускнели. Мысль оставить его одного в безликом гостиничном номере кажется неправильной, как бросить кого-то одного посреди бури. Но… везти его ко мне? Это безрассудно, опасно и глупо. Все внутри орет так громко, что невозможно думать. Каково это, увидеть Сатору на своем диване или в своей кровати? Что это будет значить, если впустить его в тихие, непотревоженные уголки собственной жизни, еще сильнее размыв границы? Он так долго держался, и теперь все это может полететь к чертям, не так ли? Нет. Я просто забочусь о нем. И все. — Ладно, — наконец говорит Сугуру, голос тихий, но твердый. — В отель я тебя не повезу. Сатору поворачивается к нему с непонимающим выражением лица. — Что? — Ты поедешь со мной. Останешься у меня на ночь. Несколько напряженных секунд, и Сатору едва заметно кивает, глубже утопая в кресле. Шепчет тихое «угу» и замолкает, что само по себе говорит о том, насколько он сейчас не в своей тарелке. Знакомый Сатору обязательно отпустил бы какую-нибудь ехидную, двусмысленную шуточку, ухмыльнулся бы и вывернул все так, будто из этого следует что-то еще. Сугуру глубоко вдыхает и разворачивает машину в сторону дома в Минато. Ты делаешь это ради него, а не ради себя. Все должно быть просто. Просто позаботься о нем. Но даже когда он повторяет это, внутри все равно клубком сворачивается тонкая нить предвкушения, опасный скрытый ток, с которым он не умеет обращаться. Поездка кажется длиннее, чем должна быть. Город расплывается в дымке уличных фонарей и теней. Сугуру сосредоточен на дороге, хотя его мысли полны противоречивых эмоций. Тревога, вина и все, что между ними, смешиваются в горькую смесь, которую он с трудом проглатывает. Наконец, добравшись до подземного паркинга, Сугуру загоняет машину на свое обычное место. Тусклый свет сверху рисует длинные рваные тени по бетонным стенам. Он глушит мотор и пару секунд сидит, собираясь с силами, прежде чем выйти и помочь Сатору выбраться с пассажирского сиденья. — Ты сможешь идти? — спрашивает Сугуру, стараясь не заострять внимание на том, как ощущаются ладони Сатору в его руках, когда тот поднимается на неустойчивых ногах. Он слегка покачивается, и Сугуру крепче его подхватывает, разряд пробегает по телу так резко, что он на секунду забывает, как дышать. Сатору глухо мычит и поднимает голову. Этого все еще недостаточно, чтобы встретиться взглядом. — Угу. Только не дай мне упасть. Сугуру выдыхает что-то среднее между смешком и вздохом через нос, и подхватывает его под руку, пока они идут к лифту. Движения Сатору медленные и неловкие, алкоголь все еще нависает неприятным туманом. На этот раз Сугуру хочет, чтобы Сатору нашел что сказать, сойдет хоть что-нибудь, потому что тишина между ними выбивает из колеи. Заполнять ее он никогда не умел. Поездка в лифте тоже мучительно тихая. Единственный звук — мягкое гудение механизма, пока кабина поднимается. Сугуру не отводит глаз от цифр над дверью, тогда как Сатору переступает с ноги на ногу рядом, бесконечно ерзая. Его плечо снова и снова касается Сугуру, голова через раз почти опускается ему на плечо. Что, если нас кто-то увидит? Что, если Сатору проснется утром и разозлится из-за того, что я привез его сюда? Что, если он всем расскажет, и меня уволят? Что, если… Лифт мягко звенит, выдергивая Сугуру из мыслей. Он ведет Сатору по коридору до своей квартиры и борется с дрожью в руке, когда вставляет ключ и открывает дверь. Привычные запахи юдзу, сандала и бумаги выходят встречать их, как единственные свидетели этого греха. — Заходи, — бормочет Сугуру, затаскивая Сатору внутрь и закрывая дверь тихим щелчком. Этот звук окончательно делает все реальным: Сатору действительно в его квартире. Он стаскивает с себя куртку, снимает куртку с Сатору и вешает обе в шкаф, затем обхватывает его за талию, помогая не завалиться, пока они продвигаются дальше. Свет в гостиной все еще горит, похоже, Сугуру забыл его выключить, когда впопыхах выбегал. Он морщится, заметив разбросанные по полу книги, ручки и прочий хлам, но сомневается, что сейчас Сатору в состоянии оценить порядок. — Куда? — хрипло спрашивает тот. — В мою комнату. Сугуру ведет его по коридору в спальню. Вид кого-то еще в этом личном пространстве ошарашивает. Не то чтобы это казалось неправильным, скорее непривычным. Он аккуратно усаживает Сатору на край кровати и выпрямляется, взгляд скользит по его сгорбленной фигуре, растрепанным волосам, спадающим на лоб, полуприкрытым глазам. Он выглядит хрупким, как хрустальная ваза, готовая треснуть от малейшего толчка. — Я принесу тебе что-нибудь из одежды, — говорит Сугуру, пересекает комнату и открывает шкаф. Достает мягкую черную футболку и свободные шорты на шнурке, и кладет рядом с Сатору. — Ванная по коридору, первая дверь слева. Не торопись. Эм, можешь принять душ, если хочешь. Чистые полотенца в шкафу там же. Сатору устало смотрит на одежду, потом поднимает глаза на Сугуру и криво улыбается, отчего щеки Сугуру краснеют. — Спасибо. Сугуру оставляет его и идет на кухню, занять руки заваркой чая. Вопросы и сомнения кружат в голове, как стая стервятников: Сатору у него в квартире, пользуется его ванной, надевает его одежду. Как, черт побери, они до этого дошли? Что стало с его попытками держаться подальше? Всего неделю назад он говорил Сатору, что жалеет о случившемся и хочет все прекратить. И все равно все возвращается в ту же точку. Шипение кипящей воды наполняет тишину, смешиваясь с приглушенным шумом воды в ванной. Сугуру концентрируется на простых движениях: отмерить чай, налить кипяток, дать настояться. В голове крутится безумие происходящего, мысли сбиваются и несутся вперед, как редкие чайные листочки, ускользающие из сетки фильтра в воду, но эти маленькие действия хоть как-то удерживают его на месте до новой встречи с Сатору. Когда Сугуру возвращается в спальню с чашкой, которую несет с осторожностью, Сатору уже там. Он сидит, скрестив ноги на кровати, в его одежде, и этот вид раздувает в Сугуру что-то новое и дикое. Мокрые, недавно вымытые волосы прилипают ко лбу, и, несмотря на то, что еще недавно он едва держался на ногах, сейчас он выглядит куда более трезвым. — Я сделал чай, — говорит Сугуру, ставит чашку на тумбочку и опускается в кресло у окна. Дистанция между ними нарочито подчеркнутая, как необходимая стена, призванная убить любые ненужные намеки. Но бурю внутри она не усмиряет. — Спасибо, — снова произносит Сатору и осторожно отпивает. — Нравится? Он кивает. — Ага. Реально хорошо. — Хорошо. Сугуру отбивает пальцами медленный ритм по бедрам, не зная, говорить ли что-то или просто уйти. — Я посплю на диване, — наконец сообщает он. — Кровать твоя. Сатору резко поднимает голову, прищуриваясь. — Думаешь, мне есть дело до того, где ты будешь спать? — Голос легкий, с привычной насмешкой. Звучит уже гораздо ближе к тому человеку, которого Сугуру знает, и это одновременно смущает и забавляет. Душ, похоже, и правда помог ему прийти в себя. Сугуру не отвечает сразу, вместо этого переводит взгляд на мягкое свечение города за окном. — Почему ты вышел гулять ночью один? Это небезопасно. — Эм… ты не поверишь, но я просто сходил с ума от того, что ты мне не писал и… ну, отверг. Это больно, если что. И да, я очень благодарен, что ты меня забрал и привез сюда, но от этого не легче все принять. — Сатору тяжело вздыхает, делает еще глоток и продолжает: — Я тебя не понимаю. Ты все время отталкиваешь меня, а потом делаешь вот это. — Я не хотел, чтобы ты провел ночь один в каком-то отеле. — Да, вот именно! Любой, кому действительно плевать, именно так бы и сделал, оставил бы меня одного. Особенно тот, кому нельзя со мной связываться. Сугуру переплетает пальцы в замок, большим пальцем проводит по неровным краям ногтей и, наконец, встречается с ним взглядом. — Дело не в том, что ты мне безразличен. Дело в том, что из этого не может ничего выйти. Я уже говорил, Годжо, я… — Хватит меня так называть, — перебивает Сатору. — Я Сатору. Просто Сатору. Решительность, которую Сугуру так долго выстраивал, трескается, пока он смотрит, как Сатору ставит чашку и сползает с кровати. Тот подходит вплотную к креслу, в котором застрял Сугуру, и мир становится вязким от жара, когда Сатору опускается на колени. Есть многое, что Сугуру хотел бы сказать, глядя на него сверху вниз, но все слова застряли где-то, куда он не может дотянуться. — Я ненавижу свою жизнь, Сугуру, — шепчет Сатору, заполняя хрупкую тишину. Глаза заблестели, и Сугуру приходится сдерживаться, чтобы не потянуться к нему. Он лишь продолжает смотреть на мелкую зыбь на мелководье, подступающую к ногам. Услышать от него такое он точно не ожидал. — Ненавижу свое будущее. Ненавижу родителей за то, что они ни в чем не оставили мне выбора. Ненавижу свою специальность, потому что знаю, она обесценится в ту же секунду, как я получу диплом. — Сатору приближается еще ближе, грудью упираясь в колено Сугуру. — Но тебя я не ненавижу. С тобой я впервые чувствую себя настоящим человеком, потому что все так просто. Ты, типа, суперумный и добрый, и мне не нужно притворяться кем-то другим, когда ты рядом. Я понимаю, что доброта входит в твои обязанности, но… с тобой по-другому. Ты другой со мной. И ты это знаешь. Это было довольно очевидно, когда ты поцеловал меня у себя в кабинете. Рука Сатору ложится ему на колено, и Сугуру вздрагивает. Волны теперь достигают его голеней, поднимаясь к бедрам. Умеет ли он плавать достаточно хорошо, чтобы выжить, уйдя под воду? — Сатору, не надо, — тихо говорит он. Мольбу выдает лишь дрожь в руках, которые дергаются у боков, норовя дотронуться до Сатору, который каким-то образом оказался в его квартире, найдя все слабые места в обороне Сугуру и прорвавшись внутрь. — Я устал от того, что люди говорят мне нет. Я Годжо, блять, Сатору. Никто не может сказать мне нет. Сугуру каким-то чудом ухитряется улыбнуться посреди раскручивающихся нервов. — Ты сейчас не в том состоянии, Сатору. То, что ты говоришь… я уверен, что ты не имеешь это в виду. Потом ты пожалеешь. — Этого не произойдет. Я уже давно знаю, чего хочу, и то, что я слегка пьян, этого не меняет. — Слегка — это, по-моему, мягко ска… И тут волна поднимается и захлестывает его. Сатору запрыгивает ему на колени, настолько быстро и неожиданно, что у Сугуру на миг темнеет в глазах. Сердце срывается в бешеный бег, когда лицо Сатору оказывается в нескольких сантиметрах, нервы вспыхивают так, что, кажется, сжигают все дотла. Хотя чему он уливляется, в конце концов, в этом весь Сатору. Неуправляемый, не привязанный ни к чему, громкий и не извиняющийся за свое существование. И все еще тот самый человек, который притянул Сугуру с первых дней. — Ты не хочешь этого? — шепчет Сатору, глаза бегают от одного глаза Сугуру к другому. — Ты не хочешь меня? Пиздец. Все, что нужно было сделать Сугуру, это отвезти его в отель. Все, что ему нужно было сделать, это чуть сильнее сопротивляться. Все, что нужно было делать изначально, это держаться подальше. Такая простая вещь и такая, оказывается, недосягаемая. Почему? Почему, почему, почему? Так легко было не ввязываться. Но теперь он здесь, Сатору здесь, и все разлетается, вырываясь из-под контроля, и… — Сейчас дело не в том, чего я хочу, — отвечает Сугуру. Голос слабый, слова пустые, особенно когда Сатору обвивает руками его шею посреди фразы. Мыслить уже почти невозможно, как и двигаться или складывать из слов хоть что-то вменяемое. Внутри только: СаторуСаторуСатору в самом лучшем смысле, в том, от чего Сугуру так долго отгораживался. Слишком долго. — Тебе стоит перестать врать. Сатору устраивается поудобнее, и Сугуру вынужден зажмуриться, чтобы хоть как-то оторвать внимание от того, как тот трется об него. Робко, неосознанно, он кладет ладони на бедра Сатору. В крови и нервах слишком много электричества, его нужно хоть куда-то деть. Жар тела Сатору пробивается через ткань его одежды, через ткань одежды Сугуру. Это сводит с ума. — Это неправильно, — бормочет Сугуру так тихо, что их спасает только то, что между их лицами пара сантиметров. Резкий контраст с тем, чего просит его собственная душа, и тем, как правильно ощущается Сатору у него на коленях. Как, черт возьми, они до этого дошли? — Как я и говорил, ты пьян. Сатору наклоняет голову, лениво, уверенно улыбается. Глаза делают всю работу: в них четко видно, как сильно он этого хочет и как мало готов ждать. Если Сугуру присмотрится, он уверен, что увидит то же самое и в своем отражении. Образ правды, в залитом лунным светом пруду. — Я поцеловал тебя трезвым и хочу поцеловать сейчас. Мне лучше, и я знаю, чего хочу. — Взгляд падает на губы Сугуру. — Если ты правда хочешь, чтобы я остановился, я остановлюсь. Просто скажи сейчас и я пойду спать. У Сугуру срывается выдох, когда Сатору наклоняется и соприкасается лбами. Мир сужается до звука их дыхания, до ощущения его бедер в своих руках, таких удобных, словно они созданы, чтобы их держал именно он. Сугуру понимает, что правильный ответ лежит где-то рядом, но теперь он становится таким далеким, что почти теряет смысл. Он не может схватить его и воплотить, да и желания особого не чувствует. — Ты мне нравишься, Сугуру… Да. Сугуру этого хочет. Он хочет Сатору так сильно, что больно. Да, это глупое, импульсивное решение, о котором он, скорее всего, завтра пожалеет, но еще один момент в таком состоянии он прожить не может. Сугуру говорил «нет» Сатору столько, сколько они знакомы, но сейчас физически не способен врать так откровенно. Звезды как никогда близко, и он может дотянуться до них. Ты тоже мне нравишься. Одним плавным движением Сугуру проводит ладонью по затылку Сатору и притягивает ближе, целуя его с уверенностью, которой не хватало в прошлый раз. Это хорошо. Чертовски хорошо, настолько, что Сугуру готов остаться здесь навсегда, в медленном скольжении губ Сатору по его губам, в ощущении пальцев в своих волосах, в моментах, когда Сатору приподнимает бедра, когда хочет поцеловать сильнее. Это все, чего он ожидал и чего тайно, стыдливо хотел. Все, что приходит на ум, когда он думает о сладком меде, тягучей и густой карамели, тянущейся на зубах, мягком песочном печенье, тающем на языке. Это так сладко, что все ноет, заполняя все чувства и оставляет жажду. Вкус, который хочется растянуть, даже если он грозит захлестнуть до конца. Это Сатору. Все это, до невозможности, замечательно, целиком Сатору. Сугуру не ждет, когда все ускорится, но принимает это с жадностью, когда это происходит. Он настойчиво проникает языком в его рот, голодный, и с тем, что он боится назвать вожделением. Все, что удерживало Сугуру, отступает в тень, позволяя делать то, чего он хочет. Это награда за то, что он так долго держался, сдерживал первое за долгое время сильное желание. Компенсация за украденное время. Руки впиваются в бедра Сатору, тянут его ближе, скользя по спине. Сатору целует с горячей поспешностью. Его ладони перебираются из волос на шею, и он тихо стонет, когда Сугуру прикусывает его нижнюю губу. От этого у Сугуру голова идет кругом, перед глазами вспыхивает все то, что теперь он может получить, так как признает себе, да, он этого безумно хочет и готов принять. Когда они наконец отстраняются, Сугуру вдыхает полные легкие воздуха, но не успевает перевести дух, как губы Сатору скользят ниже. Поцелуи ложатся на линию челюсти, затем шею. Сразу слишком много жара, желания и нужды, от которых становится страшно. — Сатору, подожди… — Пожалуйста, — выдыхает тот, и эта жалобная нота пробирает до дрожи, оседая между ног. Сатору слегка отстраняется, но отчаяние затуманивает его глаза, грудная клетка ходит ходуном. — Я мечтал поцеловать тебя снова. Сугуру улыбается и подносит ладони к его лицу. Приятно впервые позволить себе думать о том, какой Сатору милый, без мгновенного укола вины. — Уже поздно, мы оба устали, и мне… нужно подумать. У тебя завтра будет чудовищное похмелье, так что тебе нужно поспать. — Я в порядке, — бормочет Сатору, вновь прижимаясь губами к его губам. — Я хочу этого. Ты мне нравишься. Ты очень мне нравишься. Чтобы отстраниться от него, Сугуру нужно собрать в кулак немыслимое количество силы, особенно когда он видит поджимающуюся от обиды нижнюю губу. Нужно собрать столько же, чтобы заговорить, потому что все уже летит в пропасть, и попытки сохранить видимость профессионализма кажутся бессмысленными. Если это слово еще уместно. Они только что целовались. Снова. Люди в профессиональных отношениях так не делают, но об этом Сугуру подумает потом, с ясной головой. Это разговор на завтра. Он натягивает на лицо что-то, что должно скрывать бушующий внутри пожар. — Ну же, я серьезно. — Я все еще хочу поговорить. — Утром поговорим. Я знаю, что избегал тебя, но обещаю, что мы поговорим. Сатору невнятно бурчит что-то себе под нос, но все-таки сползает с его колен. Сугуру быстро натягивает футболку, надеясь скрыть следы того, как сильно он наслаждался происходящим всего несколько секунд назад. — Хотя бы останешься со мной на ночь? — спрашивает Сатору, снова устраиваясь на кровати. Сугуру пугает то, как легко язык чуть было не выдал «да». — Я не в том смысле. — Нет, Сатору, я буду спать на диване. Ты видел, где ванная и кухня, так что, если что-то нужно, чувствуй себя как дома. И не стесняйся меня будить, если что. Сатору морщится, но кивает и забирается под одеяло, уши и щеки окрашиваются в едва заметный розовый оттенок. — Ладно. Еще раз спасибо за все. Включая то, что ты, наконец, меня поцеловал. Он ведет себя так буднично, несмотря на то, что только что произошло, несмотря на то, что собирается спать в моей постели. Наверно это остатки алкоголя. Утром он проснется и… И я не знаю. Не знаю, будет ли он хотеть этого по-прежнему, потому что так много всего сразу. — Ага. Сугуру кашляет и забирает телефон с тумбочки. Доходит до дверей, уже тянется к выключателю, когда Сатору вдруг говорит: — Эй, Сугуру? — М? Что такое? — Ты мне нравишься. Очень. Внутри у Сугуру все растекается в мягкую массу, скрепленную только липкой карамелью и сахаром. — Я знаю. Ты уже говорил. — Хотел сказать еще раз. Ты мне тоже нравишься. Впервые, пусть и не произнеся это вслух, не дав словам стать чем-то реальным, Сугуру чувствует, что не так уж ужасно признаться в этом самому себе. — Спокойной ночи, Сатору. Свет гаснет, и Сугуру уходит в гостиную, мысли где-то очень далеко, высоко, среди звезд. Обычно перед сном он выкуривает сигарету, привычка, успевшая врасти в ДНК за годы, но сейчас даже не тянется к пачке. Внутри только СаторуСаторуСатору, и этого ему сегодня более чем достаточно.