crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Binary system — система из двух астрономических объектов, которые гравитационно связаны и вращаются вокруг общего центра масс.

────────────────────────────────────

Сатору

1 августа 2021 года

Сатору не привыкать просыпаться в чужих кроватях. Если подумать, это то даже комично, как часто он спит где угодно, только не в собственной комнате. С годами это стало происходить все чаще, так как требования его родителей растут, а зловещая близость его неизбежного будущего превращается во все большую проблему. Иногда он ночует у Шоко или Кэнто, которые разрешают ему переночевать на диване день-другой, иногда случайная связь на одну ночь, когда все окончательно выходит из-под контроля. Сатору часто оказывается в чужих кроватях. Когда он медленно приоткрывает тяжелые веки с корочками в уголках глаз, первое, что он осознает, это не то, что тело будто налито свинцом, и не то, что голова пульсирует между глазами, заставляя поморщиться. Нет. Первое, что он понимает, это то, что он снова не в своей постели. Это кровать Сугуру. Кровать его профессора. Его взгляд дергается к креслу, стоящему всего в нескольких шагах от кровати, его силуэт тонет в слабом свете, просачивающемся сквозь задвинутые шторы. Сознание услужливо прокручивает все произошедшее прошлой ночью: руки Сугуру, направлявшие его бедра, когда Сатору сел к нему на колени, дыхание у уха, шепчущее его имя так, словно оно священно, губы Сугуру на его коже, целующие с таким жадным желанием, что трудно поверить, что это не жестокий сон. Приятное воспоминание тут же тянет за собой целую вереницу других. Он был пьян, ему было одиноко, он позвонил Сугуру посреди ночи и попросил забрать его. Сатору утыкается лицом в подушку и тихо стонет от стыда, заливающего каждую клетку. Как он мог все это сделать? Как он докатился до такого жалкого состояния? Как он оказался здесь, в месте, где все, включая его самого, пахнет Сугуру: терпким цитрусовым юдзу и лесом. Простыни шелестят, когда Сатору садится. Каждое движение медленное и осторожное, будто сама комната может рассыпаться под его весом. Его пальцы задерживаются на краю одеяла, лежащего на коленях, прежде чем взгляд начинает блуждать, осматривая пространство Сугуру. Комната оказывается спокойной смесью приглушенных тонов и сдержанной элегантности. Вдоль дальней стены тянется книжный шкаф, заполненный томами с толстыми корешками, названия которых отливают выцветшим золотом. Рядом небольшой письменный стол, на нем беспорядок, но упорядоченный. Заметки на полях разрозненных листов бумаги, потертая перьевая ручка лежит на блокноте. Во всем этом царит почти священная тишина, словно в уединенном кабинете мудрого ученого много лет назад. Пальцы Сатору зудят от желания прикоснуться и узнать больше об этом скрытом уголке жизни Сугуру. Он встает, бесшумно ступая по деревянному полу, стараясь игнорировать резкую боль в голове и все еще ноющий стыд от причины, по которой он здесь оказался. Он подходит к книжным полкам. Даже в полумраке он понимает, что почти все книги по философии, пусть названия некоторых он и не может разобрать. В какой-то момент Сугуру, должно быть, задернул шторы, чтобы дать ему поспать подольше. Эта мысль заставляет Сатору улыбнуться. Его непреодолимое любопытство просит прочесть бумаги, разбросанные по столу, но он знает, что нельзя вторгаться в личное пространство Сугуру. В этом есть что-то странно интимное, видеть вещи, которыми Сугуру себя окружает. Каждая из них отражение его самого. Сатору не должен быть здесь и иметь к этому доступ. Потому что Сатору сюда не приглашали. Словно по сигналу, из-за двери доносится приглушенный грохот, глаза Сатору резко устремляются туда. Он сразу понимает, что звуки идут со стороны кухни. Сугуру, должно быть, проснулся. — Блять, — шепчет Сатору, обхватывая себя руками, будто в поисках утешения. И только сейчас, когда он касается ткани кончиками пальцев, он вспоминает, что на нем одежда Сугуру. Ничего особенного, просто шорты и оверсайз футболка, но это вызывает у него трепет. Люди, которые не имеют друг к другу никакого отношения, не носят вещи друг друга, не проводят ночи в кроватях друг друга и не приезжают в три часа ночи, просто потому, что их попросили. Люди, которым все равно друг на друга, не целуются после месяцев хождения по минному полю, чтобы потом все прекратить. Поэтому их обещанный разговор должен пройти хорошо. Правда? Это уж точно не может ничего не значить. Сатору глубоко вздыхает, отталкивая неприятное скручивание в пустом животе, и бредет к двери. Когда он приоткрывает ее и осторожно выглядывает в коридор, возня с кухни обретает четкие очертания. Если вытянуть шею, можно увидеть тень, скользящую по полу, Сугуру ходит там, проснувшийся и, вероятно, готовый к разговору. Иди. Все будет хорошо. Ты так долго этого хотел . Иди. Сатору заставляет свои ноги идти вперед и медленно пересекает коридор, выходя в остальную часть квартиры. Слева просторная гостиная со всем привычным содержимым: книги, странные безделушки на полках, но ни одной фотографии друзей или близких. Половину дальней стены занимает балконная дверь, шторы распахнуты, впуская яркий солнечный свет, окрашивающий все в жидкое золото. Справа кухня, отделенная от остальной части комнаты невысокой перегородкой, которая служит и столешницей. Здесь лежит стопка почты, ключи и еще несколько книг. И, наконец, сам Сугуру. Когда Сатору фиксирует на нем взгляд, тот стоит к нему спиной. На нем черная майка, обнажающая четкий рельеф его рук, вены прорезают кожу, как горные реки. Сатору тяжело сглатывает, затем переводит взгляд на наушники, свисающие из проколотых ушей. Волосы собраны, открывая лицо. Он не видит, что именно Сугуру готовит, но что-то шкворчит на плите, и от этого у Сатору урчит желудок. Проходит несколько секунд, в течение которых он думает, как привлечь внимание Сугуру, но прежде чем он успевает сделать что-то неловкое, Сугуру оборачивается, чтобы бросить что-то в раковину, и их взгляды встречаются. Солнечный свет падает на лицо Сугуру как прожектор, цепляясь за него и понимая его ценность. У Сатору перехватывает дыхание от того, насколько Сугуру красив. Свет подчеркивает резкие линии лица, блеск темных волос, идеально уложенных в аккуратный пучок, розоватость блестящих губ. Он выглядит слишком идеально для человека, который провел половину ночи, разбираясь с пьяным студентом. Из всех людей, которых Сатору когда-либо видел рядом с собой после пробуждения, Сугуру, безусловно, его самый любимый. Сугуру вынимает наушники, позволяя тихой рок-музыке раствориться в воздухе. — Привет, — говорит он. — Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? Хорошо, наверное. Мы целовались пару часов назад — это определенно помогает. Я пахну тобой, и это круто. Ты, кажется, готовишь мне завтрак, и это приятно. — Нормально. Голова болит, и я жутко голодный, но нормально. А… ты? Взгляд Сугуру уходит в сторону, потом вниз, он возится с запутавшимся шнуром наушников, и снова смотрит на Сатору. — Я в порядке. Готовлю тебе тамагояки. Я решил, что ты захочешь сладкий вариант, но если предпочтешь без сахара, то я могу… — О, нет-нет, — перебивает Сатору, махнув рукой. — Сладкий отлично. Я люблю сладкое. — Хорошо. Еще я оставил новую зубную щетку в ванной. Можешь воспользоваться, если хочешь. — Круто, круто. Сатору задерживается на мгновение, затем идет в ванную. Звуки точных движений Сугуру на кухне тянутся за ним, лопатка скребет по сковороде, ненадолго включается вода. Зубная щетка аккуратно лежит рядом с раковиной, все еще в пластиковой упаковке. Сатору чистит зубы, глядя на свое взъерошенное отражение. Волосы растрепаны, кожа липкая после клуба, несмотря на то, что он принимал здесь душ несколько часов назад, но Сугуру придется с этим смириться. Когда Сатору возвращается, на небольшом кухонном столе уже стоят чай и тарелки с тамагояки, рисом и мисо-супом. Сугуру сидит, держа в руках палочки, но его поза пугающе напряженная. Сатору осторожно садится напротив. Все происходящее до сих пор кажется ненастоящим, скорее галлюцинацией, из которой он вот-вот вынырнет. Ведь в реальности они с Сугуру не разговаривают, не ночевали в одной квартире и сейчас не завтракают вместе. Мягкие яйца тают на языке, когда он откусывает кусочек. Вкусовые рецепторы поют благодарственную оду сахару, его ровно столько, сколько нужно. А мисо-суп вкуснее, чем во всех дорогих ресторанах, куда его водят родители. Возможно, потому, что Сугуру готовил его специально для него, чтобы помочь прийти в себя после тяжелой ночи. — Это правда вкусно, — говорит Сатору, глотая. — Ты хорошо готовишь. — Спасибо, — отвечает Сугуру, не поднимая взгляда. Его простые деревянные палочки тихо стучат о тарелку, пока он чересчур долго выбирает кусочек тамагояки. — Я не умею готовить. Ну, то есть, я, наверное, смог бы, потому что я хорош почти во всем, но мне никогда не приходилось готовить самому. Сатору еще не успел договорить, но уже понимает, насколько высокомерно это звучит. И, к тому же, это только сильнее подчеркивает пропасть между ними. Сугуру полностью самостоятельный, состоявшийся человек с успешной карьерой, Сатору же не знает, с чего начать, чтобы приготовить себе еду. Он опускает голову, двигая тамагояки туда-сюда, и гадает, не думает ли Сугуру о том же. По-хорошему, профессору он не нужен. — Эм… мне правда жаль за вчерашнее. Я не соображал и не должен был тебя будить. — Не за что извиняться, Сатору. — Мое имя так приятно звучит из его уст. — И не забудь принять ибупрофен. Сатору опускает взгляд и только сейчас замечает две оранжевые капсулы рядом с чаем. Не колеблясь, он закидывает обе в рот и запивает горячей жидкостью, думая лишь о том, насколько внимателен Сугуру. Он не обязан был все это делать, но сделал. Так что, возможно… — Наверное, нам стоит поговорить о вчерашнем. И вообще… обо всем. Грудь Сатору сжимается, предвкушение искрится под кожей, как статическое электричество. Он выпрямляется на стуле и сжимает ткань одолженных шортов, стараясь отогнать сомнения, которые крутились в нем секунды назад. Он ждал этого момента вечность. Месяцы погони, флирта, случайных касаний, украдкой брошенных взглядов. Вот оно. Сейчас. — Да, стоит. Эм… ты начнешь или мне? Сугуру пожимает плечами, доедая свой кусок. — Я знаю, что ты чувствуешь. Тебе не нужно повторять. — Да, но я, наверное, никогда прямо не говорил, чего именно я хочу. — Сатору кладет руки на колени и сжимает их, как ребенок, которого отчитывают за столом. Скажи это. Тебе нечего терять. — Я хочу с тобой встречаться, Сугуру. Думаю, это и так очевидно, но я все равно скажу. Ты мне очень нравишься, и я тебе нравлюсь, так что… мы должны быть вместе. Ты и я. Вот… вот и все. Сугуру не сразу встречается с ним взглядом. Слова зависают, медленно растворяются в тишине, теряются среди пылинок и тонких солнечных лучей, проникающих в окна. Сатору почти уверен, что Сугуру снова откажет и выставит его за дверь, как только он доест, настаивая, что их второй поцелуй ничего не значил, несмотря на то, что именно Сугуру его начал. Наконец Сугуру откидывается на спинку стула, скрещивая руки на широкой груди. Мускулы его предплечий требуют внимания Сатору, но он сдерживается от взгляда. — Думаю, мне тоже стоит быть честным. Ты… ты и правда нравишься мне, Сатору. Очень нравишься. Эти слова взрываются в Сатору как фейерверк, ярким треском заполняя внутри все пустоты, от которого он улыбается от уха до уха. Он прокручивает их в голове несколько раз и запоминает навсегда, теперь, когда, наконец, слышит их. Пусть сердце и догадывалось, ему нужно было это подтверждение, чтобы избавиться от сомнений. Поцелуи не были мимолетной слабостью, а прошлой ночью его привезли сюда не просто из вежливости. Он нравится Сугуру. — Тогда давай встречаться, Сугуру! — восклицает он, переполненный восторгом. — Если ты хочешь этого так же, как и я, то давай попробуем. — Ты не продумываешь все до конца. Допустим, мы начнем встречаться. Что будет, когда родители заставят тебя чаще видеться с той девушкой? Что будет, когда тебе придется заняться семейным бизнесом? Что тогда будет со мной? — Я… — Потому что я не временная игрушка, которую потом можно выбросить, — настаивает Сугуру. — Я не смогу позволить себе поверить в это, если буду знать, что меня бросят, как только станет трудно. Речь не только о твоих желаниях. Ты должен думать о последствиях. Сатору отчаянно трясет головой. — Я бы с тобой так не поступил, клянусь. Я совсем не так на это смотрю. Я не могу сказать, что будет с Айко или с компанией, но я знаю, что хочу быть с тобой. Если дойдет до выбора, я выберу тебя, Сугуру. — Нет, — фыркает Сугуру. — Мы почти не знаем друг друга. Как ты можешь говорить, что выберешь меня вместо всей своей жизни, когда все только начинается? — Тогда давай просто начнем и попробуем! Разве не в этом смысл отношений? Пробовать, даже если не знаешь, что будет дальше? Все, что я знаю — ты сделал мою жизнь намного лучше за последние месяцы, и я буквально не представляю, что буду делать, если ты снова откажешь мне. Сугуру вздыхает и склоняет голову, глядя на Сатору так внимательно и глубоко, что ему приходится сделать паузу. Слова спотыкаются под этим давлением. — Что плохого в том, чтобы попробовать? — Я просто думаю, что это наивно. Я старше тебя на восемь лет, и… — Погоди, погоди, погоди, — перебивает Сатору. — Тебе всего двадцать восемь? — Это грубо. — Нет-нет, я не это имел в виду! Ты выглядишь охуенно потрясающе, типа… ты правда красивый и классный. Сатору не упускает из виду, как Сугуру отводит взгляд, и на мгновение касается пирсинга в мочке уха, смущаясь, будто вовсе не взрослый человек. — Я просто хочу сказать, что восемь лет — это ерунда. — Во-первых, восемь лет — это много. А во-вторых, между нами огромная разница в жизненном опыте. Через два года мне будет тридцать, а тебе всего двадцать два, ты только окончишь университет и начнешь строить карьеру. — Меня это не пугает, Сугуру. — А должно. — Может не стоит указывать мне, что я должен чувствовать, потому что я не тупой и знаю себя. — Да, но ты не понимаешь, насколько все изменится в ближайшие годы. Насколько ты изменишься. Ты не можешь ничего предсказать. — Именно поэтому мы и должны попробовать. Я думаю, мы можем быть счастливы. Может, если ты перестанешь быть таким пессимистом, ты это увидишь. Сугуру выглядит так, будто сейчас ответит и продолжит спор, но в последний момент закрывает рот. Его плечи поднимаются и опускаются, затем он встает и собирает грязную посуду. Это резкое, тяжелое сдерживание говорит больше любых слов. Сатору лишь смотрит, как он складывает все в раковину, моет посуду ровными, ритуальными движениями, прожигая все взглядом. Сатору не замечает, как сильно вцепился в край стола, пока пальцы не начинают ныть. Он хочет что-нибудь сказать, что угодно, но слова застревают где-то между сердцем и горлом. Он может только сидеть и впиваться взглядом в спину Сугуру, безмолвно умоляя его обернуться. Сугуру долго этого не делает. Когда он наконец снова садится, в воздухе что-то меняется. Напряжение уступает место меланхолии, а выражение лица Сугуру отражает только печаль. Ни радости от мысли о свиданиях с Сатору, ни флирта, лишь глубокая грусть. — Я не думаю, что подхожу для отношений с кем-либо, Сатору, — наконец говорит он. Его голос низкий, каждое слово волочется, как камень по речному дну. Сатору моргает и тяжело сглатывает. Эти слова бьют как пощечина, но он заставляет себя ответить. — Окей… почему? Сугуру трет глаза большим и указательным пальцами и снова вздыхает. — Я теряю людей всю жизнь. Я не хочу вдаваться в подробности, но я потерял всех. Родителей, сестру, моих… неважно. Их всех больше нет, а я остался один. — Сугуру, — шепчет Сатору, предвигая стул ближе. Он колеблется всего секунду, прежде чем протянуть руки и взять ладони Сугуру в свои. Тот позволяет, их пальцы идеально переплетаются, несмотря на дрожь в его хватке. — Мне очень жаль. — Я думаю, любовь — это проклятие, — тихо продолжает он. — Все, кого я когда-либо любил, уходили ужасным образом, и мне кажется, это из-за меня. Иногда я не чувствую себя человеком, потому что у меня просто… ничего нет. Ничего, кроме меня самого. Сердце Сатору трескается, обнаженное и болезненное, словно с гордого дерева сорвали кору, открыв самые уязвимые места. Он не был к этому готов. — Но это не так. Ты умный, успешный, добрый и заботливый. И, судя по всему, невероятно сильный, раз выдержал столько боли. Я не знаю, что случилось, но тебе не нужно продолжать наказывать себя за то, что ты не мог контролировать. Сугуру качает головой, безучастно глядя на их сцепленные руки, ничего не говоря. — Знаешь, откуда я знаю, что это не просто случайность? У меня было много возможностей для отношений. Всегда находились желающие со мной встречаться, независимо от того, по каким причинам. Но, несмотря на это, я никогда ни с кем по-настоящему не был. Ни разу. Ты первый человек, которого я не могу выбросить из головы, который заставляет меня чувствовать это. — Я не буду единственным, Сатору. — Нет, ты не понимаешь. Это не случайно. Это нечто особенное. Ты особенный. Я никогда не встречал никого, похожего на тебя, и я не хочу это упускать. Мы оба заслуживаем быть счастливыми, и я хочу дать этому честный шанс. Ты ведь сказал, что я тебе нравлюсь? — Да, но я лишь утащу тебя вниз. У тебя впереди столько всего, а я — худший человек, чтобы… Сатору резко подается вперед, обрывая очередную глупость требовательным поцелуем. Он спокойный, совсем не такой отчаянный, как вчера, но Сатору принимает его с тем же теплом. Они замирают на мгновение, пока Сугуру не сжимает его руки в безмолвном согласии. Сатору мало что знает о любви и обо всем, что с ней связано. Это понятие для него чуждо, как классическая литература и большая часть философии, не опирающиеся на логику и науку. Он может опереться только на истину, спрятанную глубоко в его душе, настолько глубоко, что она не может быть ложью. Там нет злого обмана, только искренние, неисполненные желания. Истина в том, что он хочет быть с Сугуру. Его ждет война: будущее маячит на горизонте, как выстроенная в идеальный строй армия, готовая его снести. Но он все равно хочет хотя бы ненадолго отвернуться, чтобы смотреть в темные, бездонные глаза. В мире вещей, которые он не выбирал, он хочет выбрать Сугуру. Сатору отстраняется ровно настолько, чтобы снова посмотреть ему в глаза. — Я не буду твоим студентом еще месяц. Давай встречаться, и я докажу тебе, что я этого стою. Я покажу, что отношусь к этому серьезно, а не как к игре. Пожалуйста. Хотя бы на месяц. Сугуру улыбается так красиво, что у Сатору на мгновение кружится голова. Он наклоняется навстречу слабому прикосновению, когда Сугуру убирает белые пряди с его глаз. — Я думаю, ты совершаешь большую ошибку. — Да нихрена. Ты неделями отталкивал меня и делал вид, что меня не существует. Быть не может, чтобы я наконец заставил тебя признаться, что я тебе нравлюсь, и отступил. Я был бы самым большим идиотом на это ебанной планете. — Если ты правда этого хочешь, тебе нужно начинать думать о своем будущем, Сатору. Я плохо вписываюсь в твою жизнь в нынешнем виде, и мы оба это знаем. — Не думай об этом сейчас. Давай просто проведем этот месяц вместе, будем тусоваться и что-нибудь делать, пока нет учебы. Когда наступит сентябрь, если ты все еще будешь сомневаться, мы можем закончить. Я знаю, что это все несправедливо по отношению к тебе, но я просто хочу дать этому шанс. Пожалуйста. И на этом Сатору больше нечего сказать. Все карты выложены на стол. Наверное, так и ощущается падение. Легкие, жадно хватающие воздух, живот, уходящий куда-то вниз, рев ветра в ушах по мере ускорения и ожидания неизбежного конца. Медленное затягивание петли на горле, которая скручивается, сжимается и крадет дыхание. Сатору не может заставить себя встретиться с Сугуру взглядом, вдруг там уже написан отказ? Это раздавило бы его окончательно и бесповоротно. Но. Но. Сугуру кивает. Мягко, но решительно, отвернись Сатору на секунду, он бы этого не заметил. — Да. Хорошо. Мир наклоняется и проливает золотой свет прямо в грудь Сатору. Его сердце спотыкается, а затем мчится в сбивчивой симфонии, гремящей о кожу. Гравитация схлопывается внутрь, взрываются звезды, которых он раньше лишь едва касался, а теперь он имеет право ощущать, как они вспыхивают между его пальцами, все еще держащими ладони Сугуру. Он чувствует вес всех тайных моментов и сокрытых желаний, обрушивающихся ревущей волной, чувствует, как их общее прошлое расплетается на нити света, сплетаясь в возможное будущее, к которому он никогда не надеялся прикоснуться. — Хорошо? — переспрашивает он, заставляя Сугуру повторить еще раз, потому что все это на самом деле… — Хорошо. Улыбка Сугуру не широкая и не восторженная, ее, без сомнений, тянут вниз бесконечные тревоги, но Сатору смотрит дальше этого. Сугуру говорит «да». Он выбирает Сатору, даже со всеми сложностями и неопределенностью. Он сказал да! Он хочет быть со мной он хочет быть со мной он хочет быть со мной! Сатору хочется перелететь через стол, обнять Сугуру и уткнуться лицом ему в шею, наверстать каждую секунду, которую они потратили, не будучи так близко. Он хочет осыпать его лицо поцелуями, шепча, как он счастлив и как все это идеально. Хочется снова залезть к нему на колени и целоваться, пока мир не исчезнет, и не останутся только они одни. Но его что-то останавливает. Этот момент слишком хрупкий, как поверхность озера, только начинающая покрываться льдом. Один неверный шаг и пойдет трещина, и тогда они оба уйдут под лед. Если Сугуру нужна постепенность, Сатору даст ее. Пока Сугуру с ним, он сможет ждать. — Получается, ты, наконец-то, мой парень, — просто говорит он, не в силах скрыть глупую счастливую улыбку.

Сугуру

Его парень. Я его парень. Мы вместе. Я сказал да. Это ощущается совершенно нереально. Он всегда думал, что переход через этот мост приведет их к падению в безвозвратную пропасть. Что мир, каким они его знают, закончится. Но прямо сейчас он понимает, что падение его не убьет. Напротив, оно ощущается как освобождение. Он не был в настоящих отношениях много лет. Нужные слова не приходят, и он не знает, как выразить радость от того, что наконец получил то, чего действительно хотел. Это воды, по которым Сугуру разучился плыть, но Сатору сейчас так полон оптимизма и света, словно вселенная раскрыла все свои тайны только для него, что Сугуру невольно чувствует себя в безопасности. Он разберется. Они разберутся. — Наверное, да, — говорит он тише, чем собирался. — Наверное? — Сатору наклоняется вперед, улыбка все так же сияет на его лице. — Звучит не очень уверенно, Сугуру. — Ладно, хорошо. Я определенно твой парень. Доволен? — В экстазе. У меня есть парень, как тут не быть довольным? Я ждал этого так долго. Думаю, ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Как много значишь ты. Улыбка, трогающая губы Сугуру, настоящая, хотя он не может не сомневаться в правдивости этих сладких слов, настолько сладких, что они почти приторные. Сейчас Сатору может говорить что угодно, но что будет, когда все усложнится, и жизнь ударит их без пощады? Я совершаю ошибку? Сугуру не нравится сомневаться, не сейчас, когда он наконец признал свои чувства к Сатору и сделал нечто настолько значимое, как согласие быть с ним. Он наклоняется вперед и целует Сатору первым, чувствуя, как тот тает. Это не ошибка. Это хорошо. Это правильно. Ты мне нравишься, Сатору. Очень нравишься. — Я хочу быть с тобой, — говорит Сугуру, когда они отстраняются. Его губы еще гудят от призрачного электричества Сатору. — Но нам придется быть очень осторожными. Всегда. — Я знаю, не волнуйся. Как я и говорил, это будет самый тщательно хранимый секрет в мире. Мой секрет, который я буду беречь. Мой парень, который мне нравится, и которому нравлюсь я. — Разве ты не рад, что я позвонил тебе пьяным посреди ночи и заставил приехать за мной? Сугуру улыбается, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова увидеть Сатору в своей одежде. Это все еще дезориентирует и кажется странным, как и прошлой ночью, но теперь это ощущается так, будто именно так и должно быть. — Ты все это спланировал, да? — Клянусь, нет. Хотя, было бы гениально. Я бы вошел в историю, как самый стратегически мыслящий пьяница. — Ты невозможен. — И все же, вот мы здесь. Сугуру тихо мычит в ответ, и наконец, позволяет себе свободно рассматривать лицо Сатору, как раньше не мог. Мягкий изгиб носа, редкие родинки на бледной коже, темные вкрапления, хранящие космос, в кристальной голубизне радужек. Сатору красив настолько, что временами кажется нереальным. Сатору красив, и теперь он действительно его. — Так, и когда у нас первое свидание? — спрашивает Сатору, голос звенит от радости. Свидание. Свидание с Сатору. Как все это произошло? — Эм… в среду я еду в Киото на неделю, так что после этого мы можем… — Стой, стой! А если я поеду с тобой? В Киото? За долю секунды в голове Сугуру прокручивается целый фильм: он и Сатору гуляют по улицам чужого города, держась за руки. Один номер в отеле, возможно, даже одна кровать. Совместные ужины, фотографии, и все те вещи, которые делают парочки, на которых он раньше смотрел с завистью, как на назойливых призраков. Желание колет ясно и отчетливо, но не будет ли это перебором? — Ты не выглядишь воодушевленным этой идеей, — говорит Сатору после короткой паузы. — Нет-нет, дело не в этом. Просто поездка, сразу после того, как мы сошлись — это немного… нестандартно. — Вся эта ситуация нестандартная, чувак. И вообще, что мне делать целую неделю без тебя? Тепло и фейерверки в груди Сугуру. Желудок делает кульбит. Когда в последний раз ему такое говорили? — Ты бы нашел, чем заняться. — Мм, нет. Это было бы ужасно. Чудовищно. Кошмарно. Сугуру позволяет себе широко улыбнуться, все внутри расслабляется, и он понимает, что ему это нравится. Ему больше не нужно быть профессиональным и отстраненным, Сатору полностью пробил его оборону, и это его не пугает. — Ты преувеличиваешь. — Ну пожалуйста? Я куплю тебе снеки. — Это не такая уж хорошая взятка, как тебе кажется. — Сугуру. Он вздыхает с показной усталостью. — Ты ведь не отступишь, да? Сатору качает головой, смеется и целует Сугуру еще раз. Это чувство настолько невероятно идеально, что Сугуру с трудом верит, что это все по-настоящему. Он чувствует облегчение от того, что перестал прятаться, признал, что Сатору тот, кого он хочет, он рад, что сдался и перестал так отчаянно бороться со своим собственным сердцем. Он чувствует, как сложный пазл моралей и правил, который он строил годами, начинает сдвигаться, но он не омрачен чувством вины или ненавистью. Он не совершает ошибку. Нет. Сатору был не одинок в том, что никогда раньше не чувствовал подобного. Это ведь что-то значит, правда? — Я хочу быть с тобой. Я тратил все это время, так сильно стараясь, не для того чтобы меня оставили, как только у меня получилось. — Ладно. Ты можешь поехать со мной в Киото, — говорит Сугуру, проводя большим пальцем по раскрасневшейся щеке Сатору. Мягкой и теплой, как только что испеченная выпечка в маленьких лавках на углу. — Это будет вроде пробного забега. Философия — это то, на чем Сугуру стоит твердо, а философия — это природа знания. Но знание постоянно меняется. Восприятие реальности и существования — не застывшее. Мало что бывает застывшим. Возможно, Сугуру смотрел на мир сквозь старую, треснувшую линзу, покрытую пылью и грязью. Возможно, ему было нужно что-то другое, иной взгляд, другой инструмент. Возможно, Сатору с самого начала был тем, кто ему нужен, чтобы начать заново и снова поверить в мир. Возможно… у них и правда получится