crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Corona — разреженная газовая оболочка Солнца и других звезд. Корона Солнца обычно видна только во время полного солнечного затмения, когда она предстает как неровное жемчужное сияние, окружающее темный диск Луны.

────────────────────────────────────

Сугуру

5 августа 2021 года

Просыпаться рядом с Сатору, по ощущениям, должно быть, очень схоже с раем, потому что это словно открыть глаза и посмотреть прямо в лицо ангела. Даже погруженный в глубокий сон, под слоями медовых сноведений, Сатору прекрасен. Это особенная красота, та, что кажется недосягаемой и несравнимой, такая, что притягивает взгляд и отказывается отпускать, требуя, чтобы на нее смотрели, ею восхищались, ее тихо обожали. У Сатору изо рта вытекает небольшая ниточка слюны, и это заставляет Сугуру тихо усмехнуться, но он не задерживается на этом. Вместо этого он видит красивые губы, розовые и мягкие, как нежная кожица спелого персика. Он видит пушистые белые волосы, нити лунного света, сияющие в лучах утреннего солнца, падающих в комнату. Они спутаны в беспорядке, но это трогательный беспорядок, как взъерошенные перья птицы, только что проснувшейся после долгой ночи. Сугуру испытывает желание проследить кончиками пальцев по нежному изгибу челюсти Сатору, провести линию вниз до того места, где ниже ключиц лежит одеяло, открывая небольшой участок бледной кожи. Там он видит как ровно поднимается и опускается грудь Сатору, то, как его рука, наполовину запрятанная под подушку, дергается во сне. Его пальцы длинные и изящные и, если быть честным, созданы для того, чтобы переплетаться с пальцами Сугуру. Он видит Сатору, и воображает, что тот и есть центр вселенной. Это кажется правильным. Сатору так сильно ему нравится. Ему трудно признаться в этом самому себе, не говоря уже о том, чтобы произнести это вслух, но это так. Рациональности не существует в его сердце, если она когда-то там и была, ее вытеснила непредсказуемость самого космоса и вся любовь, которую он хранит в своих вечных пределах. Это чувство противоречит логике. Оно иррациональное и ошеломляющее, как внезапная сверхновая, взрывающаяся и разметающая все на своем пути. Это ненормально — чувствовать так сильно всего после нескольких проведенных вместе дней, и Сугуру это знает. Недостаточно времени, чтобы построить что-то основательное или долговечное. Но после многих лет, проведенных за закрытой дверью, трудно сопротивляться первой вещи, которая коснулась его и показала ему жизнь. Но… Морально ли позволить себе снова любить? Блять, это перебор для восьми утра. Сугуру бросает напоследок долгий внимательный взгляд на спокойное лицо Сатору, и осторожно выбирается из кровати, стараясь не шуметь. Он вставляет наушники в уши, на этот раз выбирая что-то более мягкое, а не вторгающийся в голову рок, который обычно включает. Акустическая гитара, мягкая гармония, музыка, которая скорее убаюкивает, чем приказывает. Под плейлист с фолком, резонирующим в голове, Сугуру переходит к повседневным рутинным действиям, чтобы подготовить себя ко дню. Анализ документов — основная причина, по которой он сюда приехал, и, хотя постыдная часть его души с куда большим удовольствием осталась бы в постели с Сатору, у него есть работа. Проходит двадцать минут, в течение которых Сугуру чистит зубы, надевает приличную формальную одежду, и собирает все необходимое на день. За все это время Сатору не шелохнулся, даже когда Сугуру неловко возится с сумкой или шуршит обувью по полу. И все же в самом конце, как раз в тот момент, когда Сугуру собирается надеть туфли и проскользнуть к двери, Сатору тихо стонет и переворачивается в смятых простынях, щурясь на Сугуру. Этот вид заставляет Сугуру растаять изнутри, до самого основания. — Не поцелуешь меня на прощание? — бормочет Сатору, хриплым ото сна голосом. Сугуру улыбается и пересекает комнату, чтобы сесть на край кровати. Младший падает обратно на подушки с ленивой ухмылкой, щека поднята вверх в молчаливом приглашении. Сугуру наклоняется и прижимает мягкий поцелуй к теплой коже, затем еще один, и еще. Интимность этого момента кружит голову, это из тех моментов, что кажутся слишком драгоценными, чтобы существовать вне снов. Возможно, он случайно провалился в один из снов Сатору, пропитанных сахаром и звездной пылью. Он задерживается на секунду дольше, пальцы сильнее сжимают простыню, будто пытаясь удержаться. Ты мог бы к этому привыкнуть, правда ведь? Мысль подкрадывается незванно, но неоспоримо. Он может это представить: возвращение домой после долгого дня, где Сатору ждет его, всегда яркий, легкий, готовый целоваться до полного удовлетворения сердца. Боже, серьезно, о чем ты думаешь? — Я вернусь около трех, хорошо? Сатору издает тихий стон. — Это слишком долго. Я буду по тебе скучать. Я тоже буду по тебе скучать. — Все будет хорошо. Мы потом куда-нибудь сходим вместе, так что просто думай об этом. — Хорошо, Сугуру, — его глаза снова закрываются. — Увидимся позже. Сугуру колеблется, тело замирает на пару неловких секунд, а затем он наклоняется и обнимает Сатору коротко и осторожно. Сатору довольно мурчит и утыкается носом в изгиб шеи Сугуру, и это так приятно, так легко, так похоже на что-то, чего он не заслуживает, на то, чего у него никогда и не должно было быть. Это привилегия, выданная не тому человеку, определенно. Ему нужно вылезать из этого сна. Пока тяжесть этого не успела улечься у него на груди, Сугуру отстраняется, забирает свои вещи и уходит. Он заглушает мысли музыкой, пока идет через отель к выходу, хотя единственное, о чем он может думать ясно — это вернуться к Сатору.

—

Сатору

Интимность для Сатору всегда шла с парой гарантий. Всегда есть поцелуи, всегда есть секс, и это определенно заканчивается быстро и, скорее всего, не повторяется с тем же человеком снова. Ничего никогда не отклонялось от правил, кем бы ни был тот, к кому он испытывал легкое влечение. Людям от него всегда нужно только одно, и как только он дает это, они уходят. Он уходит. Так все устроено. Того, чего интимность не подразумевает — это спать рядом с кем-то, кого он рассчитывает увидеть снова, кого он хочет увидеть снова. Она не подразумевает вспыхивающие огнем нервные окончания внизу живота каждый раз, когда другой человек приближается. Она не предполагает ожидания, вместо того чтобы все решилось сразу. Впервые интимность не является простым обменом. Сугуру — первый человек, с которым он чего-то ждет, тот, кто не бросился сразу же лезть к нему в штаны. Это ощущается… странно. Означает ли это, что Сугуру его не хочет? Сатору хмурится, глядя на свежезаваренный матча-чай, пока поднимает и опускает промокший пакетик в дымящуюся воду, налитую в хрупкую фарфоровую чашку, предоставленную отелем. Он понятия не имеет, на какой стадии отношений люди должны заниматься сексом, когда слишком рано, а когда слишком поздно. Он не знает, представлял ли Сугуру это с ним. Был ли у Сугуру когда-нибудь секс с мужчиной? У самого Сатору — нет, и ему кажется, что Сугуру каким-то образом знает об этом, и поэтому не хочет его, потому что Сатору слишком неопытен и юн для него. Как это будет работать? Кто кого будет трахать? Есть ли у Сугуру предпочтения? Я был бы открыт к любым вариантам, но, раз у меня есть опыт быть сверху, наверное, я бы трахал его. Да? Или, может, нет, если Сугуру вовсе этого не хочет. Да какая разница. Не время сейчас об этом думать. Все случится достаточно скоро, я уверен. Он хочет меня. Сугуру хочет меня. У Сатору нет никакого четкого плана на день. Пока Сугуру на работе, его собственное расписание полностью свободно. Так что, с едва заметной горечью матчи на языке, и неспешно крутящимися невысказанными вопросами в голове, он натягивает первое, что попадается в сумке, свободное, удобное, не требующее усилий, и выходит. К моменту, когда он выходит наружу, утро уже полностью расцвело. Солнечный свет мягко и золотисто разливается по крышам, заливая теплым медом узкие переулки и листву деревьев, зажатых между зданиями. Уже почти полдень, так что густой от жары воздух не оставляет места даже для легкого ветерка. Лето в Токио невыносимо, быть на два часа южнее ничуть не облегчает ситуацию. Сначала Сатору останавливается в крохотном угловом кафе, одном из тех, мимо которых легко пройти, если не всматриваться. Внутри запах свежемолотого кофе смешивается с легкой сладостью аммицу, а из динамика возле стойки едва доносится игра на шамисэне. Сатору заказывает айс-кофе и сразу возвращается на улицу, где мимо скользят велосипеды, их всадники балансируют корзины с продуктами или цветами в коричневой бумаге. Мимо проносятся двое детей в школьной форме, за ними тянется смех, как ленточка. Сделав шопинг первой задачей в списке, Сатору не теряет времени и берется за дело. Он заглядывает в антикварные лавки, пахнущие кедром и лаком, с полками, заставленными сокровищами, и в современные бутики с минималистичными витринами люксовой одежды. Повсюду, зачастую даже не осознавая этого, он думает о том, что он мог бы купить для Сугуру. Люди в отношениях ведь дарят друг другу подарки, верно? Кроме того, Сатору сделал бы все, чтобы снова увидеть эту застенчивую, милую улыбку Сугуру, когда тот не успевает спрятать, что чувствует на самом деле. Это его любимая версия Сугуру, та, что не прячется, та, что не извиняется за свои чувства. Он смотрит на фарфоровые миски, расписанные журавлями и цветами сакуры, лакированные шкатулки с инкрустацией из перламутра, целый раздел в одном магазине, посвященный старым каллиграфическим принадлежностям. Торговец на уличном рынке продает расписные веера с замысловатыми узорами, каждый рассказывает свою историю. Красные журавли, парящие на золотом небе, кои, плывущие в нефритово-зеленой воде, бледно-розовые лепестки, разлетающиеся по ветру. Сатору понимает, что не может решиться ни на что, потому что на самом деле не знает, какие вещи нравятся Сугуру. Конечно, он любит читать и писать, но этого недостаточно, чтобы выбрать подарок, который действительно его обрадует. Придется позже за ужином задать ему больше вопросов. Около двух часов дня, с пустыми руками Сатору переключается на покупки для себя. Магазины, по которым он бродит, в основном пустые, тихие и тщательно отобранные. Он примеряет все, что хотя бы отдаленно ему нравится, постоянно представляя, что скажет Сугуру, увидев его в этих вещах. В какой-то момент он сдается и делает несколько селфи в зеркало для Сугуру. К ним прилагается умоляющее сообщение с просьбой оценить его луки, на которое Сугуру не отвечает примерно час. День проходит быстрее, чем Сатору ожидал, и, прежде чем он успевает опомниться, он уже обвивает руки вокруг Сугуру в ту же секунду, как тот выходит из автобуса рядом с рынком Нишики. Сугуру крепко обнимает его в ответ, и, хотя не говорит об этом, Сатору подозревает, что он скучал по нему не меньше. Они бредут бок о бок по узкому переулку, бурлящему жизнью. В воздухе витает запах жареных каштанов и шкворчащих шампуров, смешиваясь с кислинкой маринованных овощей и легкой сладостью свежего моти. Сатору жадно разглядывает яркие сладости, полупрозрачные упаковки поблескивают, как драгоценные камни, под теплым светом фонарей, и Сугуру, должно быть, замечает это, потому что покупает ему две, пока Сатору следующие несколько минут завороженно разглядывает машущие лапкой манэки неко. Они делят шампур их жареной говядины вагю, и Сугуру смеется над Сатору, когда тот пачкает рот соевым соусом. Это зрелище такое красивое, что Сатору всерьез подумывает снова измазаться, просто чтобы услышать его смех. Он ловит себя на надежде, что все это не изменится, когда они вернутся в Токио. Ему нравится видеть Сугуру таким расслабленным, не опасающимся. Конечно, он не хочет держаться за руки и решительно отвергает любые попытки поцеловать его, но и так хорошо. Возвращение в их токийскую жизнь может все это изменить. Сатору не хочет чтобы лопнул этот хрупкий пузырь, в котором они сейчас находятся, поэтому он не давит. Ему хочется обнимать Сугуру, осыпать его лицо поцелуями, играть с его волосами, брать его за руку везде, куда бы они ни пошли, но он сдерживается. Он не уверен, что в отношениях считается «слишком навязчивым» и что заставит Сугуру вырваться из этой приятной неги, так что он отбрасывает все это и наслаждается тем, что есть. Пока что этого достаточно.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

7 августа 2021 года

Отпуск — не лучшее время для двух людей, чтобы понять, подходят ли они друг другу. По самой своей природе он мимолетен, обманчивый перерыв от реальности, а не ее настоящее отражение. Сугуру знает это как константу, но с каждой новой секундой, проведенной рядом с Сатору, он все больше убеждается, что все, во что он когда-либо верил и чему следовал, полностью ложно и нелогично. Он прожил всю жизнь слепым, а теперь кто-то милостиво подарил ему зрение, и ему приходится заново учиться жить. На выходных Сугуру позволяет Сатору выбрать куда они пойдут. Похоже, тот куда лучше осведомлен обо всех туристических местах, куда люди круглый год стекаются толпами, поэтому Сугуру просто следует за ним и поражается тому, какой красивый этот город, время от времени снова включаясь, чтобы послушать, как Сатору сыплет случайными фактами из интернета. Они прибывают в храм Киемизу-дэра позже, чем планировали, все из-за миссии Сатору удержать Сугуру в постели как можно дольше. Они проснулись, переплетясь конечностями, наверняка последствие того, что они делят кровать, едва ли достаточную для двоих, и Сатору воспользовался возможностью задержаться так подольше. Сугуру был рад, что Сатору лежал к нему спиной, прижатый к его груди, по крайней мере так он не видел и не чувствовал, как сильно раскраснелись щеки Сугуру в утреннем свете из окна. На улицах полно туристов и местных, как и следовало ожидать, но Сугуру среди потока тел видит только Сатору. Сатору, с улыбкой, соперничающей с солнцем, и жизнью в глазах, соперничающей со всей вселенной. Сатору, с такими запасами энергии, о каких Сугуру может только мечтать. Храм возвышается над городом, открывая захватывающие панорамные виды и украшая собой культовую деревянную сцену. Дорога вверх к храму уставлена лавками, продающими все: от расписных вееров до хрупких фарфоровых чайных чашек. Сатору настаивает, чтобы они купили маленький амулет на удачу, и с преувеличенной заботой привязывает его к своей сумке. Он берет один и для Сугуру, и, хотя тот не верит во все эти пустяковые вещи, позволяет Сатору сделать это. Тот так счастлив от того, что у них теперь парные талисманы, что Сугуру просто не в силах лишить его этой радости. — Это чтобы нам везло вместе, — говорит Сатору, завязывая шнурок маленьким бантиком на одном из ремней рюкзака Сугуру. В глазах у него светятся все признаки юношеской наивности и надежды. — Ничто нас не разлучит. Когда они добираются до самого храма, Сатору достает телефон и начинает фотографировать все подряд. — Встань туда, — приказывает он, подтолкнув Сугуру к краю площадки, откуда лучший вид. Сугуру подчиняется, слегка облокачиваясь на деревянные перила, пока Сатору ловит ракурс. Сугуру не фанат фотографий, он не видит смысла что-то запечатлевать, раз ничего не кажется особенным. Но сейчас он все чаще замечает, что с Сатору многие обыденные вещи начинают такими казаться. Ему хочется запомнить каждый момент, каждое, даже самое мимолетное, чувство, каждую застенчивую улыбку, тихий смех, случайное касание пальцев. Сугуру хочет запомнить все, потому что, отпуск это или нет, Сатору делает мир снова стоящим. Прохожий предлагает сфотографировать их вместе, и Сатору тут же соглашается, быстро заткнув Сугуру, уже готового отказать. Они встают рядом, и Сугуру невольно задумывается, выглядят ли они как пара, осуждают ли их, не собираются ли прямо сейчас ткнуть в них пальцем за то, что они профессор и студент, да еще и двое мужчин, не рухнет ли сейчас мир, не развалится ли все, что, как казалось Сугуру, шло по плану… Сатору закидывает руку ему на шею и выдергивает из транса. Второй рукой он тычет Сугуру в щеку, вынуждая улыбнуться. Несколько кадров и все заканчивается так быстро, будто и не было, будто ничего не значило. Храм все так же стоит, небо не обрушилось, боги не разгневаны. Все в порядке. — Мы такие милые, — говорит Сатору, листая фото и с восторгом поворачивая экран к Сугуру, чтобы тот посмотрел. — Обожаю. А ты? — Да, — честно отвечает Сугуру. — Мы хорошо смотримся вместе. Остаток утра они бродят по территории храма, фотографируясь и подшучивая друг над другом так, словно делают это уже сотый раз. Сатору держит его за руку, когда никто не видит, их пальцы переплетаются легко и непринужденно, но в то же время глубоко интимно. Сугуру позволяет это, потому что сам этого хочет. Пока угроз меньше, он может признаться себе, что действительно этого хочет. К тому моменту, как они добираются до водопада в тихом уголке района Арашияма, Сугуру чувствует, как в груди начинает оседать что-то непривычное. Это какое-то новое для него спокойствие, легкость, рождающаяся из того, как смех Сатору заполняет паузы между словами, как его энергия будто оживляет все вокруг. Водопад не впечатляет масштабом, это скорее нежный поток, сбегающий по покрытым мхом камням, но он красив своей простотой. Звук журчащей воды, разбивающейся о камни, смешивается с шелестом листвы на ветру, и воздух здесь прохладнее, пропитан влагой. Они сидят вместе на плоском камне у кромки водоема, их ноги почти касаются друг друга. Сатору бросает в воду маленький камешек, и они наблюдают, как круги по идеальной окружности расходятся по глади. — Держу пари, ты не думал, что со мной будет так весело путешествовать, — говорит Сатору. — Мм. Это определенно лучше, чем путешествовать одному. Сатору вытаскивает телефон и поднимает его над ними, включая фронтальную камеру, отражающую их лица. Почти сразу Сугуру замечает у себя на губах легкую улыбку, и это удивляет его, потому что он даже не осознавал, что улыбается. Неужели это стало происходить чаще? Они делают несколько снимков, на которых Сатору заставляет их принимать эти дурацкие позы для парочек, на которые Сугуру всегда раньше смотрел со стороны. Где-то внутри себя он как бы отстраняется, наблюдая, как Сатору делает ему заячьи ушки за головой, прижимается щекой к его щеке, быстро-быстро нажимая на экран, ровным ритмом, как сердцебиение. Иногда Сугуру кажется, что он во сне, и, возможно, этот сон не его. Будто он чужой в жизни, которая ему не принадлежит, потому что быть здесь с Сатору нереально. Встречаться с Сатору нереально. Это медовый месяц. Это отпуск. Все закончится, как только мы вернемся в Токио. Сугуру смотрит на Сатору, задерживаясь взглядом на том, как солнечный свет играет на его светлых волосах, его профиль выглядит почти нереальным на фоне окружающей зелени. Он хочет, чтобы это продолжалось и в реальной жизни, не только во сне. Он хочет чувствовать себя свободным рядом с Сатору. Он хочет продолжать существовать в месте, где их никто не знает. Он хочет разбираться во всем в такой обстановке, потому что здесь есть пространство. В Токио пространства нет. Сугуру не уверен, что сможет делать все это в Токио. Сатору продолжает фотографировать еще несколько секунд, прежде чем до него окончательно доходит, что Сугуру не с ним. — Ты пялишься, — говорит он, поворачиваясь к нему с ухмылкой, в которой читается кокетство и легкая застенчивость. Сугуру не отводит взгляда. Момент замедляется, густой сироп растекается по поверхности. Звуки мира растворяются в дымке, остаются только они, сидящие на камне в тихом районе Киото, где никто не знает, кто они. — Возможно, мне нравится то, что я вижу. Улыбка Сатору смягчается, он склоняется ближе. Голос становится ниже, игривым шепотом: — Тогда, возможно, тебе стоит меня поцеловать. Сугуру не колеблется. Он обхватывает лицо Сатору и притягивает его к себе в медленный, уверенный поцелуй, такой, который ощущается как невысказанное обещание. Где-то посередине он осознает, что даже не проверил, одни ли они, но его это не волнует. Мир как оставленная под дождем акварель, размытый и смазанный. — Это было хорошо, — шепчет Сатору, когда они отстраняются, его дыхание все еще касается губ Сугуру. Сугуру закатывает глаза: — Сойдет. — А ты улыбаешься, — парирует Сатору, откидывая прядь волос с его лица. — Значит, я выиграл. Вечер опускается на Киото стремительно, и прежде чем Сугуру успевает опомниться, они уже сидят в углу тихого ресторанчика. Сатору заказывает с прежним энтузиазмом, жестикулируя, пока перечисляет блюда: темпура, жареная рыба, тонкие ломтики сашими. — И нам обязательно нужно попробовать юдзу сорбет на десерт, — настаивает он. Они разговаривают, и все получается гораздо более раскрепощенно, чем несколькими ночами ранее. Это все еще довольно поверхностно, но Сугуру не возражает. Бесполезные вещи тоже имеют значимость, и в том, чтобы узнавать о Сатору все, даже самые мелкие детали, есть что-то странно особенное и затягивающее. Кроме того, младший тратит добрых двадцать минут, пытаясь вытащить из Сугуру информацию о том, как он написал итоговую работу и экзамен, хотя ему нельзя об этом говорить. Ему нужна была любая тема, чтобы увести разговор в другую сторону, даже если это что-то столь бессмысленное, как любимый цвет Сатору. Сугуру пытается постоянно напоминать себе не романтизировать происходящее. Когда они вернутся домой и начнется новый семестр, все будет другим. Им просто дали время узнать друг друга, период снисходительности, в который ничего не может пойти наперекосяк. Но пока что Сугуру выбирает оставаться здесь. Ему нравится Сатору, и сейчас это единственное, что имеет значение.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сатору

9 августа 2021 года

Сатору стоит у начала длинной гравийной дорожки, ведущей к поместью семьи Годжо, с руками, глубоко засунутыми в карманы. Только сейчас он понимает, что, скорее всего, выглядит слишком повседневно для подобного мероприятия. Сомнительно, что родители закрыли бы глаза на его футболку на размер больше и яркие Air Jordans, которые бросаются в глаза на фоне зелени. Впереди громоздится дом с традиционной архитектурой, резко выделяющийся на фоне мягкого серого киотского неба. Деревянные балки, раздвижные двери седзи, идеальный сад, обрамляющий разросшуюся постройку. Это из тех мест, которые кричат о богатстве и наследии. Он не то чтобы ненавидит свою семью, но покоя в этих стенах он никогда не знал. Если бы мать не настояла, он бы все это пропустил. Хотя, наверное, у него и правда нет идей получше, чем заняться, пока Сугуру снова на работе. Ему придется довольствоваться несколькими часами выступления, чувствуя себя букашкой, раздавленной ботинком. Прежде чем подняться, он достает телефон и быстро набирает сообщение Сугуру, пытаясь хоть немного заглушить накатывающий ужас. [12:32] Я: я скучаю по тебе я ооочень не хочу туда идти :(((( [12:32] Я: спаси меня сугуру спаси меня [12:33] stargazer: Все будет хорошо, Сатору. Это всего пару часов. Я буду ждать тебя в отеле, когда закончу работу :) [12:32] Я: (╥﹏╥) Хруст гравия под кроссовками Сатору звучит оглушительно, пока он идет ко входу. Он и так знает, как все пройдет: вопросы о семейном бизнесе, назойливые замечания о личной жизни и завуалированные напоминания о том, что он должен своему имени. И все же он идет дальше, потому что сколько ни бойся, факт того, что ему нужно здесь присутствовать, не изменится. Он больше не ребенок, который запирается в кладовках, зажмурив глаза и нашептывая молитвы о том, чтобы очнуться в другом месте, в любом другом месте. Стоит Сатору переступить порог, его встречает резкий запах благовоний, смешанный с легким землянистым ароматом татами. Дом безупречен, как всегда, отполированные до блеска деревянные полы блестят в мягком сиянии бумажных фонарей. Прошли годы с его последнего визита, но здесь все выглядит точно так же. Он даже ожидает, что в его руки вновь водрузят поднос с чаем, который нужно подать бабушке и дедушке с безукоризненной точностью. Прежде чем он успевает объявить о своем приходе, из-за угла спешно выходит бабушка. Ее осанка по-прежнему невероятно прямая, несмотря на возраст, а улыбка все так же обрезана по краю, словно она не позволяет себе полностью выразить эмоции. — Сатору! — встречает она, кратко обнимая. — Как приятно тебя видеть. Ты опоздал. — Меня задержали, — нейтрально отвечает он с отрепетированной улыбкой. — Хм. — Она не настаивает, просто разворачивается и жестом велит ему следовать. Тихий шорох ее кимоно — единственный звук, пока они идут по дому, проходя мимо знакомых комнат, которые вроде бы должны казаться меньше теперь, когда он выше и старше, но по ощущению остаются точно такими же. Гостиная такая, как он ее запомнил: большая, но в то же время камерная, с низкими деревянными столами, окруженными подушками забутон. На стенах висят каллиграфические свитки, тонкими изящными мазками повествующие о силе, стойкости и долге. На лакированной полке расставлены семейные фотографии, и взгляд Сатору цепляется за его юное отражение: мальчик с растрепанными белыми волосами и переизбытком энергии, во всю улыбается посреди тщательно выстроенной группы. Смутно вспоминается, как мать отчитала его после этого снимка за улыбку. Комната уже полна людей, когда он входит. Тети и дяди сидят аккуратными группками, с идеальными осанками и тихими голосами, тихое гудение фарсовой цивилизованности обрывается, как только он переступает через дверную раму. Его двоюродные братья и сестры, кто младше, кто старше, кучкуются ближе к краям комнаты, их лица кратко озаряются, заметив его. Свет быстро гаснет. Воздух меняется. Разговоры обрываются на полуслове. Все взгляды устремляются на него. Он и в детстве не знал, куда девать руки, так и сейчас не знает, поэтому инстинктивно засовывает их назад в карманы. Пальцы сжимаются в кулаки, сердце начинает глухо и неприятно стучать в груди. Сколько бы раз Сатору ни приходилось через это проходить, легче не становится. Он ненавидит быть под наблюдением, быть объектом оценки, когда его сравнивают с каким-то стандартом, которого он даже не видит. Сатору думает о том, насколько подробно родители пересказывают семье его повседневную жизнь, насколько хорошо всем известно, что он ничего не делает для вклада в наследие Годжо. Интересно, презирают ли они его тайком за то, что он, словно грязное пятно, портит безупречный гобелен. Жалеют ли, чтобы когда-то увезли его из Киото, показав ему большие мечты большого города. Все сжимается, воздуха нет, света нет, только дым, заполняющий легкие, отравляющий кровь, и… — Сатору! — голос дяди Тоши прорезает тишину, выдергивая его в реальность. — Вот ты где. Мы как раз говорили о тебе. — Дядя Тоши, — говорит Сатору, натянуто улыбаясь и вежливо кланяясь. — Рад вас видеть. Стоит ему заговорить, как будто и комната выдыхает. Возвращается негромкий гул беседы, и Сатору ощущает, что близкий коллапс отступает. Он обходит всех по очереди, здоровается и, наконец, опускается на край подушки забутон, мысленно готовясь к шквалу вопросов, которые вот-вот обрушатся на него. Происходящее словно репетиция по заранее написанному сценарию, слова существуют только для того, чтобы угодить зрителям. Немного светской болтовни предшествует тому, чего он ждал. Их интересует, как поживают его родители, как ему нравится Киото и чем он занимается. Затем, как только он заканчивает сочинять уже седьмую ложь про некую бизнес-конвенцию, которую якобы посетил, тетя Аюми спрашивает: — Ну, а как дела у токийского филиала? — Все нормально, — отвечает Сатору голос звучит чересчур бодро. Он выпрямляется, пытаясь излучать уверенность. — Много дел, но нормально. — Просто нормально? — не отстает дядя, подаваясь вперед. — Ты работаешь в одном из самых престижных бизнесов в стране, и это просто «нормально»? — Ох, я, по сути, ничего и не делаю, — Сатору тяжело сглатывает, пытаясь сосредоточиться на себе, здесь, в этом доме, на этом полу. Ты в порядке, ты в порядке, просто успокойся. — Я занимаюсь своими делами в университете, так что… лучше спросите родителей, как у них все идет. Фразу он заканчивает смешком, к которому никто не присоединяется. До него доносится неразборчивый ропот от старших родственников, но тетя не отступает: — И как у тебя с этим? С твоей… как там ее? Степенью по астрономии? — По астрофизике, но да, да. Примерно то же, — произносит он. — Вау, круто! — восклицает одна из кузин, Юа. Дедушка тут же шикнул и легонько ткнул ее в плечо, напоминая о тишине. Сатору чувствует фантомный отголосок этого же толчка на себе, вместе с парой резких слов отца, шепчущих прямо в ухо. — Ты изучаешь космос? — Да, и мне это очень нравится. Эм… но, конечно, я сразу займусь делами, как только окончу университет. Просто иду поэтапно. В итоге я все равно приму ответственность. — Разумеется, — просто говорит бабушка, расставляя в центре стола чай и хлеб с матчей. — В конце концов, ты Годжо. Ты Годжо. Ты Годжо. Ты создан для одного и только для одного. — Поможешь мне на кухне, Сатору? — Да-да, конечно. На кухне тепло, воздух пахнет свежезаваренным чаем и легкими цветочными нотами моющего средства. Каждая поверхность сияет, ничего не стоит на виду, что неудивительно. Бабушка сразу же начинает ставить стопками фарфоровые блюдца, передавая их Сатору, чтобы он придерживал. — Ты всегда был таким вежливым мальчиком, — неожиданно произносит она обыденным тоном. — Даже ребенком ты был очень воспитанным. Всегда кланялся ниже, чем твои двоюродные братья. — Я стараюсь. Она одобрительно хмыкает, мельком бросая взгляд на него, пока расставляет чашки на лакированном подносе. — Приятно видеть, что теперь ты ко всему относишься серьезно. Ты вырос в замечательного молодого человека. Твои родители гордятся тобой, знаешь? — Правда? — Вырывается у него прежде, чем он успевает прикусить язык. — Разумеется. Они в последнее время очень хорошо о тебе отзываются. О том, что ты стал больше принимать участия в бизнесе, о твоих занятиях, о том, как усердно ты работаешь. Они смотрят в будущее, и знают, как все подготовить для тебя. Сатору слегка хмурится, склонив голову. Где-то в груди начинает подниматься легкое беспокойство, возникшее из ниоткуда, словно по волшебству. — Что ты имеешь в виду? — Ну, — говорит она, бросая на него многозначительную улыбку, — они рассказали мне о Миязаве. Какая замечательная молодая женщина. Изысканная, хорошо образованная, из уважаемой семьи. Тебе очень повезло, Сатору. Даже не представляю, насколько ты, должно быть, рад! — Э… — голос Сатору обрывается, сердце спотыкается. — Миязава? О чем ты говоришь? — Ох, думала, они тебе уже сказали. Что ж, ты только не говори им, что я испортила сюрприз, но родители хотят скоро все узаконить. Они планировали организовать помолвку вскоре после того, как ты закончишь университет. Разве это не чудесно? Слова превращаются в тяжелые камни, летящие прямо ему в лицо, в грудь, в ребра. Они бьют остро и без пощады, вышибая воздух из легких, прежде чем сознание успевает уловить смысл. — Она и правда замечательная девушка, — продолжает бабушка, не замечая бушующей внутри него бури, — и такая вежливая, воспитанная. Вы будете прекрасной парой. Только подумай какой будет свадьба… Ее слова уходят на задний план, заглушенные гулом в ушах. Все вокруг Сатору вдруг наклоняется набок, щелкает холодильник, тихий шелест кимоно бабушки, негромкий звон фарфоровых чашек — все рушится. Помолвка. Брак. Миязава. Слова стучат по черепу, каждое громче и искаженнее предыдущего. Он покачивается, одна рука в отчаянии вытягивается, чтобы вцепиться в край столешницы, чтобы не дать себе рухнуть. Гладкая холодная поверхность под дрожащими пальцами не помогает ему заземлиться. Помолвка. Вскоре после окончания университета. — Я… — начинает он, голос слабее, чем он рассчитывал. — Я, эм… мне нужно в туалет. — О, — бабушка отходит в сторону. — Конечно. Не торопись. Сатору небрежно ставит тарелки, режущий по ушам звон гремит в голове, и вылетает из кухни к ближайшему санузлу. Тело уже рвется прочь, хотя разум еще даже не успел до конца все осознать. Он все так же способен добраться до туалета с закрытыми глазами, что к лучшему, ведь сейчас он едва различает размытые формы мира, превратившегося в нечто абстрактное и неразборчивое. Как только за спиной щелкает замок, колени подкашиваются, и он оседает на холодную плитку. Он дышит поверхностно и сбивчиво, грудь ходит ходуном, словно после марафона. Кончики пальцев покалывают, руки трясутся, когда он поднимает их, чтобы вцепиться себе в волосы. Миязава. Помолвка. Семья. Ответственность. Сугуру. Сугуру. Сугуру. Сатору зажмуривается и пытается думать о чем-нибудь далеком от этого места и всей этой ситуации, о чем угодно, но все без толку. Все, о чем он может думать, это то, насколько все это несправедливо. В горле застревает сухой, хриплый всхлип, и он с силой прикусывает губу, чтобы не дать ему вырваться. — Ты в порядке, ты в порядке, ты в порядке, — выдыхает Сатору прерывисто, но он знает, что это ложь. Ничего не в порядке. Он чувствует себя марионеткой, дергаемой во все стороны, его дергают за ниточки обязанности и ожидания, которых он никогда не просил. Все, чего он хочет, все, чего он когда-либо хотел — это самому делать выбор. Каким же он был дураком, раз думал, что это будет просто. Думал, что сможет как-то вписать Сугуру в тщательно срежиссированный хаос своей жизни. Пора бы уже понять, что он один, что во вселенной ничего никогда не складывается в его пользу. Он король без армии, вынужденный подчиняться всему, что на него обрушивают, чтобы выжить. Если он не согласится на помолвку, или не займет место в семейном бизнесе, родители от него откажутся и перестанут содержать. Стоит ему минимально воспротивиться, они будут разочарованы, возненавидят его, а Сатору не хочет учиться жить с этим. Это несправедливо это несправедливо это несправедливо. Я просто хочу быть с ним. Я просто хочу быть с Сугуру. Эта мысль поднимает новую волну боли, и Сатору вжимает ладони в глаза, заставляя подступающие слезы отступить. Он не заплачет, нет. Сатору справится, ему просто… просто нужно время. Он понятия не имеет, что сейчас делать, но решение придет. Если бабушка права, и помолвка уже запланирована, то она случится еще нескоро. Он будет и дальше подыгрывать, хранить все это в секрете и оставаться с Сугуру. В конце концов, он что-нибудь придумает. По-другому никак. Он научится плавать до того, как воды успеют его утопить. Проходит много времени, прежде чем его тело достаточно расслабится, чтобы он перестал ощущать надвигающуюся смерть. Сначала уходит покалывание, потом дрожь, затем сбивчивый ритм сердца. Все это время он просто думает о том, как вернется сегодня к Сугуру. О том, как хорошо прикасаться к нему с мягким обещанием, что это повторится, как хорошо целовать его без спешки и суеты, насколько бы непривычным это ему ни казалось. О том, как ему хорошо, когда он полностью оторван от всего этого, и именно на этих мыслях ему удается, наконец, успокоиться. Когда он возвращается в гостиную пить чай с родней, разговоры о нем еще далеки от завершения. Вопросы продолжаются: о его жизни в университете, о хобби, о том, почему он не привез традиционный наряд Годжо. Он краем глаза замечает, как младшие двоюродные братья и сестры переговариваются между собой, изредка бросая в его сторону взгляды, в которых смешаны любопытство и веселие. Он завидует им, тому, что они все еще на периферии семейного внимания, еще не втянуты в орбиту ожиданий и обязанностей. Интересно, влюбятся ли они когда-нибудь в того, в кого нельзя, и вынуждены будут в итоге все это оставить. Интересно, что они выберут. К ужину Сатору чувствует себя так, будто его натянули до предела. Трапеза роскошна, традиционные наборы сезонных блюд разложены с болезненной тщательностью, но он почти ничего не различает на вкус. Разум и сердце находятся где-то далеко отсюда, где-то рядом с Сугуру. Пожалуй, это единственное, что еще хоть как-то спасает происходящее.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сугуру

Резкий щелчок замка разрывает ровную тишину гостиничного номера. Сугуру поднимает глаза от дневника и прерывает танец чернил как раз в тот момент, когда дверь распахивается и входит Сатору, с отпущенными плечами и растрепанными волосами. Его привычная кривая улыбка отсутствует, и Сугуру замечает это мгновенно. — С возвращением, — тихо говорит Сугуру, откладывая дневник в сторону. Сатору не отвечает. Он роняет сумку у двери, с излишней силой скидывает дорогие ботинки, проводит рукой по лицу. Движение медленное и уставшее, это что-то цепляет в груди Сугуру. — Все так плохо? Сатору безрадостно фыркает и сбрасывает с себя верхнюю одежду. — Ты даже не представляешь. Это был допрос у дюжины прокуроров, которые еще и вырастили меня. — Он небрежно кидает одежду на стул, движения вялые, затем разворачивается к Сугуру. — Клянусь, они задавали одни и те же вопросы тысячей разных формулировок, будто пытались поймать меня на лжи. — Он с демонстративным вздохом шлепается на кровать рядом с Сугуру. — Мне это так не понравилось. — Звучит изматывающе. — «Изматывающе» даже близко не описывает это, — бормочет Сатору, уставившись в потолок. Выражение его лица смягчается, когда он косится на Сугуру. — Хотелось, чтобы ты был там. Ты мог бы меня спасти. Сугуру слабо улыбается и поднимает руку, кладя ее на голову Сатору. Его пальцы мягко скользят туда-сюда, запутываясь в прядях, и лишь на мгновение замирают, когда Сатору закрывает глаза и прижимается к его руке. Что-то внутри него, жаждавшее большего, изголодалось по нему. — Не думаю, что твоя семья оценила бы это. — Скорее всего, нет, — признает Сатору, губы складываются в маленькую усталую ухмылку. — Сейчас ты в порядке, — тихо говорит Сугуру. Он сам не знает, откуда берутся эти слова, но позволяет им выйти, особенно радуясь им, когда видит, что тело Сатору заметно расслабляется и вжимается в матрас. — Ты больше не обязан о них думать. Сатору гулко мычит в ответ, обвивая руками талию Сугуру, цепляясь с тихим отчаянием, которое Сугуру не до конца понимает, но ощущает очень глубоко. Картина болезненно трогательная. Сатору — высокий, дерзкий, бесконечно энергичный, цепляется за него, как коала за дерево. В этой простоте слишком много уязвимости. — Ты хорошо умеешь поднимать мне настроение. — Кто-то же должен, — отвечает Сугуру, сползая вниз по кровати и приближая свое лицо к Сатору почти вплотную. Его ладонь скользит к щеке Сатору, большой палец едва ощутимо проводит по теплой коже. — Со мной ты в безопасности. Сатору наклоняется и прижимает мягкий поцелуй к уголку губ Сугуру, затем к кончику его носа, потом к щеке. — Спасибо, Сугуру. — Останься здесь. Я сделаю тебе чай. Сатору наблюдает, как Сугуру проходит к маленькой кухоньке, наполняет чайник и ставит его на плиту. Все это выглядит пугающе по-домашнему и сильно отличается от того, как он обычно делает себе чай в пустой квартире. Как и многое другое, Сугуру легко может представить как это входит в привычку. Возможно, подобное сможет продолжиться и в Токио. Когда Сугуру возвращается и ставит дымящуюся чашку на тумбочку рядом с кроватью, младший уже забрался под одеяло и прижимает к себе Nintendo Switch. — Не хочешь выйти куда-нибудь поесть? — спрашивает Сугуру, снова устраиваясь рядом. — Не, давай закажем, — отвечает Сатору, уже полностью погрузившись в яркий мир на экране. — И потом, мне надо проверить своих Дигимонов. Они ждали меня весь день. Сугуру вскидывает бровь, откидываясь на изголовье. — Точно, ты говорил, что играешь. Кажется, я спутал ее с Покемонами. — Эти намного круче Покемонов, Сугуру. Может, ты просто не понимаешь, потому что ты старый. — Прошу прощения? Мне двадцать восемь. Это едва ли на десяток лет больше твоего. — Достаточно старый, — поддразнивает Сатору. — Ладно, смотри. — Не успевает Сугуру возразить, как Сатору подползает еще ближе, практически сворачиваясь у него под боком. Он поднимает Switch так, чтобы Сугуру видел экран. — Так, это моя основная команда. Майотисмон, он главный, а еще есть Воргреймон, он вообще машина. Ну, просто посмотри на него. — Он указывает на экран, где драконоподобный Дигимон в золотом и черном доспехе стоит без движения. Сугуру слегка наклоняет голову. — Выглядит… впечатляюще. — Скажи? Он один из лучших, но не говори это МеталГарурумону. — Сатору проводит пальцем дальше к следующему Дигимону, стройному волкоподобному существу с серебряной шерстью и светящимися красными глазами. — Этот парень весь из себя скорость и ледяные атаки. Настоящий красавчик. Сугуру переводит взгляд на Сатору, на его глаза, подсвеченные холодным светом экрана. Все, что тяготило его раньше, исчезло, уступив место неподдельной радости, которую Сугуру отчаянно хотел бы запереть и хранить здесь вечно. — А вот, — продолжает Сатору, снова свайпая, — это Анджевумон. Она ангел, буквально. Красивая, грациозная и смертоносная. — Ты правда настолько этим увлечен, да? — Естественно. Это не просто игра, это образ жизни. — Сатору снова меняет позу, теперь окончательно прижимаясь к нему, голова легко ложится на плечо Сугуру. — Так, вот здесь я их тренирую, — говорит он, указывая на ярко-раскрашенную область на экране. — Тут можно поднять им характеристики, а если повезет, можно запустить дигиволюцию. — Дигиволюцию? — Это как эволюция, только круче. Думаю, игра тебе бы зашла. Она довольно стратегическая, нужно продумывать, какие формы ты хочешь получить и как к ним прийти. — Хм. Звучит сложно. — Неа, это весело. И потом, если все зафейлишь, можно просто начать заново. Ничего страшного. Они лежат так какое-то время, Сатору тараторит о своих Дигимонах, о лучших стратегиях для определенных боев и о тех, которые, как он думает, понравятся Сугуру. Время от времени Сугуру задает вопрос, искренняя любознательность пробивается через его спокойствие, и Сатору отвечает с безудержным энтузиазмом, слова спотыкаются друг о друга в его жажде поделиться. Звучит так, будто он впервые объясняет все это кому-то вслух и никак не может насытиться, так что Сугуру просто слушает. — Забавно, как сильно ты любишь эту игру, — тихо говорит Сугуру, его голос тонет в приглушенной музыке игры. — Ага, но знаешь, что я люблю еще больше? — Что? — спрашивает Сугуру, хотя уже знает ответ. Улыбка Сатору становится мягой и искренней. — Вот это. Тусить с тобой, даже если ты меня сейчас жестко осуждаешь. — Я тебя не осуждаю. — Да ладно, даже если осуждаешь, все норм. Я привык к тому, что родители психуют, когда я играю. По их мнению, это не более чем пустая трата времени. — Он продолжает нажимать кнопки отточенными движениями, явно не желая углубляться в тему. Сугуру как всегда кажется, что под поверхностью слов скрывается куда больше, чем Сатору готов рассказать. — Хочешь поговорить об этом? — осторожно спрашивает Сугуру. — О чем? — О твоей семье. Пальцы Сатору на секунду замедляются, характерный треск кнопок Switch затихает. — Не о чем говорить. — Но ты, кажется… — Не о чем говорить, Сугуру. Сугуру не хочет спорить и портить вечер, особенно после того, какой длинный день выдался у Сатору, поэтому не настаивает. Но мысленно отмечает это про себя, откладывая на более подходящий для подобных разговоров момент. Нет ни одной хорошей причины бесконечно отмахиваться от столь насущных проблем. Пока что он продолжает наблюдать за его игрой, привыкая к необычному ощущению, когда рядом кто-то растворяется настолько, что вы словно металлы, сплавляетесь воедино.

—

Сугуру облокачивается о перила балкона, сигарета зажата между пальцами. Уголек слабо тлеет в вечерних сумерках, чем-то напоминая мерцающие огни Киото внизу. Он медленно затягивается, позволяя дыму заполнить все щели легких, прежде чем выпустить его в ночь, наблюдая, как тот закручивается и растворяется, словно ускользающие мысли. Города всегда по-другому выглядят ночью. Менее идеальными, пожалуй, но более живыми в своих несовершенствах. Отсюда все кажется далеким, будто Сугуру наблюдает за миром, к которому не принадлежит. Так ему нравится больше, ведь толпы со своим неотступным пульсом не могут его задушить. Он на мгновение закрывает глаза, наслаждаясь тишиной. Звук раздвижной двери нарушает магию, он оборачивается, видя, как на балкон выходит Сатору. Его белые волосы ловят тусклый свет из комнаты позади, словно нимб. Он босой, рубашка, которую он стащил из сумки Сугуру, свисает на одном плече. Он выглядит слишком расслабленно для человека, только что нарушившего чужое уединение. — Не против, если я к тебе присоединюсь? — спрашивает он, и, даже не дожидаясь ответа, пересекает узкое пространство. — С каких это пор ты спрашиваешь разрешения? — Справедливое замечание. — Сатору с легкостью забирается на перила и усаживается, как человек, который никогда не слышал о безопасности. Он свешивает одну ногу, болтая ею лениво, поза расслабленная, зато взгляд острый, скользящий по виду вокруг. — Здесь красиво. Спокойно. Сугуру кивает, снова глядя на город. — Да. Я мог бы представить себе жизнь в таком тихом месте. — Я буду очень скучать по этому, когда мы вернемся в Токио, — мрачно говорит Сатору. — Хорошо, когда не нужно думать о некоторых вещах. — Согласен, но это неизбежно. Если уж мы все это делаем, нам рано или поздно придется столкнуться с реальностью. Сатору опускает взгляд на руки, лежащие у него на коленях и начинает ковырять ногти. Похоже, он что-то обдумывает, судя по легкой складке между бровями. Прежде чем он успевает озвучить это, взгляд перескакивает на сигарету в руке Сугуру, он ухмыляется и говорит: — Дай попробовать. Перевод темы не остается незамеченным, хотя Сугуру благодарен, что им не приходится обсуждать Токио. Ему и так слишком тяжело от этих мыслей. — Тебе? — переспрашивает он со смешком, поняв, о чем именно речь. — Сигарету? — Я серьезно! — Напомнить тебе, чем все закончилось в прошлый раз, когда ты попробовал? Сатору стонет и закрывает лицо руками, чем вызывает у Сугуру смех. — Ладно, во-первых, это было, типа, очень давно. Во-вторых, я пытался произвести на тебя впечатление. — Так и знал, — качает головой Сугуру и снова затягивается. — Я знал, что ты не заядлый курильщик. Никто бы в это не поверил. — Ну и что. Зато сработало? Губы Сугуру подрагивают в улыбке при воспоминании. Тогда эта смелость показалась ему смешной, но он помнит, насколько был ошеломлен, когда студент настолько откровенно подкатил к нему. Сугуру не помнит, нравился ли ему уже тогда Сатору или нет, но точно знает, что это была первая вещь за очень долгое время, которая искренне его рассмешила. — Нет. Это было жалко. — Эй! Ты все равно со мной, так что я выбираю верить, что смог тебя тогда очаровать. — Мгм. — Сугуру, дай. — Курение вредно для тебя. Я не хочу быть ответственным за твои глупые решения, — бурчит Сугуру, снова затягиваясь. Сатору надувает губы и скрещивает руки на груди. И что Сугуру знает наверняка, так это то, что не должно быть возможным, чтобы один человек имел над ним такую власть, но он уже не может не думать о том, насколько восхитительно трогательно Сатору сейчас выглядит. — Пожалуйста? — Ладно, хорошо. Может, в этот раз получится. Сугуру протягивает сигарету, и Сатору берет ее осторожно, с огромной улыбкой, явно довольный своей победой. Несколько секунд он разглядывает ее, затем неуверенно подносит к губам. — Вдыхай медленно, — инструктирует Сугуру, откидываясь на перила. — Не перестарайся, а то опять закашляешься. Сатору следует его указаниям и делает длинную затяжку. Секунду все вроде бы нормально, но потом его глаза расширяются и наполняются слезами, он отдергивает сигарету и начинает яростно кашлять в локоть. Эффект абсолютно такой же, как в прошлый раз, Сугуру взрывается смехом откуда-то из самых глубин груди, зажмуривает глаза, сгибаясь пополам. Он смотрит на Сатору только тогда, когда тот толкает его в плечо, сипло выдавливая: — Заткнись. Вкус на любителя. — Еще бы, — говорит Сугуру, забирая сигарету обратно. — Ты остался ровно таким же «регулярным курильщиком», каким был тогда. — Ага, да ну тебя. Мои друзья так злились на меня тогда, между прочим. — Сатору несколько раз проводит тыльной стороной ладони по губам, морщась от горького привкуса табака, вцепившегося в язык. — Им это не показалось крутым. — И они были правы. — Они еще подумали, что ты какой-то криповый тип. Ну, типа, что ты запудрил мне мозги и заставил курить с тобой. Сугуру постукивает по сигарете, позволяя пеплу осыпаться и раствориться в воздухе. В то же время Сатору перекидывает ногу через перила, разворачиваясь лицом к Сугуру, спиной к пятиэтажной высоте. Инстинктивно Сугуру делает шаг вперед, становясь между его ногами и крепко обхватывает его спину свободной рукой, чтобы не дать ему свалиться. Он замечает, как у Сатору дергается кадык, как он сглатывает, а глаза скользят вниз к несуществующему расстоянию между ними. Теперь, когда у Сугуру было несколько дней, чтобы привыкнуть, быть так близко к Сатору ощущается естественнее. Даже то, что его ладонь теперь покоится всего в нескольких сантиметрах над его задницей, уже не кажется таким странным. На волне внезапного прилива храбрости, Сугуру тушит остаток сигареты о перила и кладет руку на изгиб его талии. — А ты что думаешь? — тихо спрашивает Сугуру, глядя вверх на Сатору, так красиво обрамленного ночным небом. Он — звезда сам по себе, вполне мог бы занять все пространство над ними и сиять в одиночку. — Я и правда манипулировал тобой во всем этом, Сатору? — Не, — отвечает Сатору мягким смешком. В нем слышно напряжение, приглушенное чем-то, что ползет между ними и выжимает воздух. — Заполучить самого привлекательного профессора во всем универе было моей задачей с самого начала. Сугуру слышал немало комплиментов в своей жизни. Он бы даже сказал, что слишком много, если бы это не звучало как самодовольство. Но когда подобные слова говорит Сатору, ему хочется, чтобы они повторялись снова и снова. Возможно, Сатору просто хорош в том, чтобы всех очаровывать, но Сугуру нравится верить, что это только для него. Звезда, чудом пойманная в бутылку, чтобы составить ему компанию, хотя на самом деле ее место где-то очень далеко. Сугуру упускает момент, когда они начинают целоваться, и приходит в себя уже тогда, когда руки Сатору обрамляют его лицо, а сам он целует так жадно, что Сугуру едва удается поспевать. Он давно ни с кем так не делал. До Сатору ни один человек не сумел нащупать трещины, до сих пор живущие в его сердце, и разломать их достаточно, чтобы заглянуть внутрь. Никто не вызывал в нем такого необузданного желания, как Сатору. Никто не заставлял его хотеть так много, что казалось, будто он больше никогда не насытится, сколько бы ни дала ему вселенная. Он хочет, он хочет, он хочет. Сугуру хочет Сатору под собой, чтобы их кожа терлась друг о друга, а их тепло смешивалось до неразличимости. Он хочет Сатору сверху, цепляющегося за его плечи, двигающегося вверх-вниз и задыхающегося у его уха, пока тот берет то, что ему нужно, и отдает остаток Сугуру. Он хочет дарить Сатору такое удовольствие, чтобы тот хотя бы ненадолго забывал обо всех проблемах. Все это накатывает сразу, настолько внезапно и ново, словно его погружают в ледяную воду, заставляя проснуться от многолетнего сна. Это не те вещи, о которых Сугуру обычно задумывается, но с Сатору он ничего не может с собой поделать. Сугуру хочет быть единственным. Он хочет, чтобы Сатору принадлежал только ему. Но это слишком. Жадности опасно потакать, возьмешь больше, чем положено, попросишь лишнего, и вселенная обязательно найдет способ заставить заплатить. Сугуру хочет, но не возьмет. Он останется на этом краю, продолжая целоваться до тех пор, пока их губы не станут рубиново-красными и скользкими от слюны, пока его штаны не станут тесными. Он позволит рукам Сатору блуждать по нему, будет прижиматься к его телу и ловить вспышки мурашек по коже, когда чувствует, насколько сильно возбужден Сатору, насколько он тоже этого хочет. Он будет брать до тех пор, пока не станет хорошо, а потом, как всегда, отпустит. Пока они в Киото, ему только и нужно, что насладиться тем, что он себе разрешил, и этого достаточно. Сатору, тихо стонущего ему в губы от одного только поцелуя — достаточно. Сатору, засыпающего тяжелым сном, раскинувшись на его груди — достаточно. Что бы ни ждало их в Токио, оно не сможет дотянуться до совершенства этих моментов, как бы дорого за них ни пришлось заплатить.