crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Kuiper belt — область Солнечной системы за орбитой Нептуна, в которой, как считается, содержится множество комет, астероидов и других малых тел, состоящих в основном изо льда.

────────────────────────────────────

Сатору

14 августа 2021 года

Люди могут быть до невозможности скучными. Сатору не уверен, создает ли это вялое ощущение жесткая, корпоративная атмосфера за обеденным столом, или он просто не в настроении, но рассказ о недавней поездке семьи Зенин в Гонконг успешно усыпляет его уже двадцать минут. То же самое относится и к пяти последним историям, которые он услышал от разных людей за столом, даже от самого Наоя, который обычно бесит Сатору уже с первых слов, вылетающих из его рта. Обычно Сатору привыкший к монотонному гулу вежливых, тщательно выверенных бесед вроде этой, но сегодня они кажутся чрезмерными. Быстрый взгляд на часы на дальней стене ресторана сообщает ему, что прошло едва ли тридцать минут, тогда как ему казалось, будто как минимум два часа лениво протекли мимо. Наоя, сидящий рядом с ним, откидывается на спинку стула и продолжает свой бессмысленный рассказ. — Отельный люкс тоже был невероятный, разумеется. Для Зенинов — только лучшее. Личный консьерж, панорамный вид на гавань и пятизвездочные ужины каждый вечер. Ты бы не поверил в качество икры. По-настоящему непревзойденно. Сатору сдерживает желание закатить глаза, вместо этого ограничиваясь едва заметной усмешкой, зная, что она заденет Наоя. — Звучит захватывающе, — говорит он достаточно тихо, чтобы услышал только он. Возможно, Айко, сидящая с другой стороны, тоже это слышала, но она точно ничего не скажет. Не при родителях Сатору и уж точно не при своих. Сатору видит, как Наоя поворачивается к нему, и, вне всяких сомнений, его лицо искажается гримасой, но прежде чем он успевает среагировать, вмешивается мать Сатору. — Замечательно слышать, что поездка прошла так хорошо. Путешествия очень важны. Кстати, Сатору совсем недавно вернулся с делового съезда в Киото. Все взгляды устремляются на Сатору, и он замирает, держа палочки на полпути к миске с рисом, прежде чем они окончательно останавливаются. — Да, это было, эм… очень познавательно. — Ты, должно быть, познакомился с очень интересными людьми. — Говорит отец Айко. Этот человек немногословен, но у него есть талант влезать в разговор ровно тогда, когда Сатору этого меньше всего нужно. То, чем он занимался в Киото, их не касается, независимо от того, правда это или ложь. Попытка слепить что-то связное для всех, оказывается сложнее, чем продеть нитку в микроскопическое игольное ушко, не говоря уже о том, чтобы сплести весь этот разговор воедино. — Да, я наладил контакты с некоторыми предпринимателями и руководителями разных компаний. Это определенно стало хорошей ступенью. Медленно, после большого количества вопросов, которые ощущаются как допрос, тема уходит от Сатору к другим усыпляющим вещам. Однако покоя это ему не приносит, потому что он тут же возвращается к тому, что уже насильно вписалось в его повседневную рутину: попыткам расшифровать загадочное поведение своего парня. Прошло четыре дня с тех пор, как они с Сугуру вернулись из Киото. Четыре дня с тех пор, как они вместе бродили по улицам, обменивались тайными улыбками над мисками рамена и целовались каждый раз, когда Сатору удавалось поймать пару секунд уединения и он знал, что Сугуру его не оттолкнет. Все эти четыре дня Сугуру был… отстраненным. Он, конечно, писал. Короткие, вежливые сообщения о том, что он занят проверкой работ и завершением семестра. Но только они формальные. Никаких поддразниваний, никакого тепла, никаких приглашений встретиться. Это ощущается так, будто то, что у них было в Киото — просто случайность, мутный сон, существующий далеко за пределами реальности. Может быть, они вовсе не проводили время вместе, крадя поцелуи и тайные прикосновения, предназначенные только для них. Может быть, они не засыпали и не просыпались в одной кровати, едва вмещающей двоих, сплетаясь ногами и дыханием. Может быть, когда Сатору думал, что Сугуру привыкает к нему и открывается, раздвигая свои границы, чтобы впустить Сатору — все это было не по-настоящему. В своей отчаянной жажде быть любимым, по-настоящему любимым, он все это выдумал. Сатору проводит большим пальцем по краю бокала, его мысли вновь и вновь возвращаются к вопросу, который не отпускает его со второго дня: он меня избегает? Эта мысль глухой болью оседает глубоко в груди, Сатору не может ее вытолкнуть, не может размять и успокоить осторожными движениями, как узлы в мышцах. Он пытался все рационализировать. Сугуру действительно говорил, что будет занят, а у преподавателей, вероятно, гора работы в конце семестра. В конце концов, они поехали в Киото всего через несколько дней после окончания занятий, и Сугуру почти ничего не успел сделать. И все же. Это молчание не кажется случайным. Сатору никогда раньше не был в отношениях, но он уверен, что пары переписываются по утрам. И по вечерам. И, наверное, между делом тоже. Его бы даже устроило, если бы Сугуру прислал жалкое «привет». Он просто хочет чувствовать, что Сугуру тоже о нем думает. А вдруг он передумал? А вдруг, вернувшись в реальный мир, за пределы пузыря Киото, Сугуру понял, что Сатору не стоит всех этих усилий? А вдруг он тянет время, чтобы сообщить Сатору, что ошибся, согласившись на этот шаг, и им нужно вернуться за свои отдельные барьеры безопасности? Неизбежно вместе с сомнениями пришла и тоска. Сатору скучает по ощущениям рук Сугуру на себе, крепких, защищающих. Он скучает по тому, как можно целовать его со всей силой и чувствовать, что Сугуру отвечает с той же жадностью. Он хочет снова оказаться у Сугуру на коленях, в его руках, в положении, где он не знает, что с собой делать, и может позволить Сугуру направлять его. Сатору понравилось быть рядом с ним больше, чем с кем-либо еще. Он думал, что и Сугуру чувствует то же самое. Когда все это вихрем проносится у него в голове, Сатору достает телефон из кармана и набирает короткое сообщение под столом. Он намеренно игнорирует несколько предыдущих сообщений, на которые так и не получил ответ, и просто позволяет пальцам печатать, прежде чем разум догонит его и отговорит. [19:39] Я: хей, как там проверка работ?? [19:39] Я: я скучаю по тебе (っᵔ◡ᵔ)っ(˶ᵔ ᵕ ᵔ˶) — Деловой съезд, — внезапно говорит Наоя, достаточно тихо, чтобы слышал только Сатору. Сатору сразу же выключает телефон, сердце дергается от того, с какой осторожной растяжкой Наоя произносит эти слова. — Странно, что я о нем ничего не слышал. Обычно я бываю на каждом таком крупном мероприятии. — Он был по приглашениям, — мгновенно отвечает Сатору. Он втыкает вилку в кусок жареной рыбы на тарелке резче, чем нужно, за что получил бы суровое замечание от родителей, если бы они не были сейчас заняты разговором с семьей Миязава. — Тебя просто не включили в список. — Это странно, не так ли? Почему съезд для перспективной молодежи был доступен только самым удачливым? Проглоченная Сатору еда продвигается по горлу мучительно медленно, сдавливая дыхание и делая все внутри напряженным. Он сохраняет нейтральное выражение лица, скрывая то, насколько настойчивая улыбка Наоя его напрягает. — Не знаю, Зенин. Я что ли его организовывал? — Понимаю. Ну что ж, полагаю, не у всех есть связи, чтобы попасть в такие закрытые круги. Повезло тебе, Годжо. В его тоне есть что-то, от чего у Сатору по коже бегут мурашки, тонкий привкус злобы, не новой, но сейчас особенно нежелательной. — Ты, должно быть, отлично провел время. Что именно тебе больше всего запомнилось? Он не может знать про меня и Сугуру. Он просто не может. Он просто ведет себя как мудак, пытается вытащить детали, чтобы поймать меня на лжи. Он не знает про Сугуру. Не знает. Айко, должно быть, чувствует напряжение, потому что, посмотрев на них обоих несколько секунд, она нарушает молчание: — Уверена, это был самый обычный съезд. Много речей и нетворкинга, да, Годжо? Сатору хватается за протянутую соломинку, быстро кивая. — Да, именно. Все стандартно. Ничего такого. — Нетворкинг бывает таким скучным, — добавляет Айко, ее голос звучит отточено очаровательно. — Нужно много терпения, чтобы высидеть такие мероприятия и не сойти с ума. Улыбка Наоя не сходит с его лица, но его внимание на мгновение переключается на Айко. — Некоторым из нас просто легче преуспевать в подобной среде, Миязава. Хотя, полагаю, для кого-то вроде Годжо приятно, когда большую часть работы делает фамилия. Сатору напрягается, крепче сжимая вилку. — И что это должно значить, Зенин? — Да ничего, — невинно отвечает Наоя, хотя блеск в его глазах говорит об обратном. — Просто не у всех есть такая роскошь, когда их репутация идет впереди них. Ты можешь зайти в любую комнату и люди тут же будут стараться тебе угодить. — А может, — ровно парирует Сатору, — я просто умею производить хорошее впечатление. Тебе бы стоило попробовать. Айко тихо прочищает горло, уводя разговор в сторону. — Кстати, Зенин, как у тебя дела? Все еще нет счастливицы, которая бы сразила тебя с ног? Наоя усмехается и откидывается на спинку стула, будто напряжения минуту назад и не существовало. — Я не ищу ничего серьезного. Зачем торопиться, когда вокруг столько вариантов? Сейчас я сосредоточен на учебе, бизнесе и баскетболе. — Его взгляд скользит между Сатору и Айко. — Родители упоминали, что вы вроде как встречаетесь. Как оно? Сатору не поднимает глаз. Если он это сделает, то, пожалуй, врежет Наоя и мысленно отправит себя обратно в особняк в Киото, к навязчивой семье и рушащемуся миру из-за его неизбежной помолвки. Знает ли Айко об этом? Проговорились ли ее родители, что ей тоже не позволено выбирать, с кем провести жизнь? Знает ли она, что от нее ожидают ребенка от него через несколько лет? Сатору не поднимает глаз. Если поднимет, его вырвет всем тем, что он с таким трудом проглотил. Айко тихо смеется. — Мы не так уж часто виделись. Годжо уехал сразу после окончания семестра, так что, может быть теперь, когда он вернулся, мы сможем провести время вместе. — Ну, Годжо был бы идиотом, если бы не понял, какая ты прекрасная леди. Пожалуйста, очаруй ее. Убеди ее выйти за тебя, а не за меня, Наоя. Да что угодно, лишь бы это все от меня отстало. — Если только он не гей. Это, честно говоря, многое бы объяснило. — Я выйду на минутку, — говорит Сатору, резко вставая из-за стола. — Я скоро вернусь. Не оглядываясь, Сатору быстрым шагом пересекает огромный зал ресторана и выходит через двойные двери прежде, чем потеряет контроль и сломает Наоя нос. На улице удушающе жарко, но Сатору где угодно лучше, чем за тем столом. Он спускается по мраморным ступеням, пока не доходит до последней, и садится, выдыхая все напряжение внутри. Сатору устремляет взгляд вниз по улице, пытаясь найти самую дальнюю точку, где все сходится и размывается в неразличимые формы. Если бы он сбежал, навсегда оставил эту жизнь, куда бы он пошел? Смог бы он уйти, или его имя следовало бы за ним повсюду, как капризный призрак, неумолимый до конца времен? Смог бы он вынести знание того, что родители так старались воспитать его идеальным, только чтобы в итоге остаться разочарованными? Пошел бы с ним Сугуру? Сугуру. Он нужен ему. Сугуру сделает все лучше. Сатору сам не понимает как, но телефон уже дрожит в его руках, он нажимает кнопку вызова под именем Сугуру. Он делает это, несмотря на то, что вероятность ответа стремится к нулю, если судить по непрочитанным сообщениям. Он поднимает голову к небу, слушая гудки, и глупо пытается разглядеть звезды, найти утешение в чем-то конкретном и настоящем. Может, даже если его отношения сейчас кажутся ненастоящими, звезды-то по крайней мере… Гудки обрываются. — Привет, Сатору. Сатору улыбается, даже не задумываясь, закрывает глаза, и сосредотачивается на голосе Сугуру. Тот не звучит злым или раздраженным, и если притвориться, можно представить, что они все еще в Киото, и он звонит после работы Сугуру, обсуждая, где встретиться и что взять на ужин. — Привет. Ты игнорируешь мои сообщения, вот я и решил позвонить. — Я тебя не игнорирую. У меня сотни работ на проверку, Сатору, ты же знаешь. — Я знаю, просто… — Сатору пинает маленький камешек у ног. Подошвы его блестящих, начищенных туфель резко скребут по земле. — Я по тебе скучаю. Очень. Я хочу тебя увидеть. Я на этом дурацком ужине с Зенин и Миязава, и я так устал от этого всего. Можно я приеду потом? Пожалуйста? Тишина длится несколько секунд. — Ты сейчас на людях? — Никто меня не слышит, не переживай. Я один. — Я не знаю, Сатору. Я правда сейчас очень занят. Отчаяние ползет вверх по его горлу, мерзкое, кислое, горькое, такое, что его тошнит, но он не может его сдержать. — Мы не виделись с тех пор, как вернулись из Киото. Я скучаю по тебе. Я хочу быть рядом с тобой. Пожалуйста, хотя бы на пару часов? Ты мне нужен. — Твои родители ничего не заподозрят, если ты уйдешь так поздно? — Я постоянно так делаю с друзьями. Пожалуйста, я просто… Движение краем глаза обрывает фразу. Сатору резко поворачивает голову и видит Айко, выходящую из ресторана и осматривающую улицу, пока ее взгляд не находит его. Он коротко машет ей, но ругается про себя, когда она направляется к нему. — Мне нужно отвлечься на секунду, но, пожалуйста, подумай об этом. Я потом напишу. Прости. Сатору не дожидается ответа Сугуру, сбрасывает звонок и засовывает телефон в карман. Айко садится рядом, достаточно близко, чтобы обозначить некую связь, но и с достаточной дистанцией, чтобы прохожие не увидели в этом романтики. — Зенин тот еще персонаж, да? — говорит она спустя несколько секунд. Сатору фыркает и откидывается на ступеньку позади, упираясь локтями в холодный мрамор. — Слабо сказано. Он и тебя довел? — Немного. Я сказала, что выйду проверить как ты, чтобы выбраться на пару минут. — Угу. Наступает молчание, такое, какое Сатору обычно счел бы удушающим, но сейчас оно неожиданно комфортное. Ночная жизнь Токио заполняет паузы. Гудки машин и рев моторов вдали, тихое жужжание фонаря над головой, ритмичный стук каблуков проходящей женщины. Сатору чувствует, как Айко слегка шевелится рядом, ощущает на себе ее изучающий взгляд, прежде чем она говорит: — Ты влюблен в кого-то другого, да? Вопрос обрушивается как удар, вышибая воздух из легких. Сатору замирает, лихорадочно пытаясь придумать ответ. — Что? — говорит он слишком быстро и резко. — Нет. Это, это не… о чем ты вообще? Айко поворачивается к нему, выражение ее лица спокойное, но понимающее. — Тебе не обязательно это отрицать. Я и так вижу. — Тут нечего видеть, — настаивает Сатору, в его голосе появляется раздражение. Он отводит взгляд, уставившись на сияние ближайшего автомата с напитками, пока ее взгляд будто снимает с него слои. — Тебе показалось. — Нет, — мягко говорит она. — Это написано у тебя на лице, Годжо. Ты весь вечер рассеян. Ты постоянно смотришь в телефон, будто ждешь чьего-то звонка. И то, как ты себя ведешь, это не из-за работы, не из-за Зенин и не из-за чего-то еще. Это из-за кого-то. Сатору открывает рот, чтобы снова возразить, но слова застревают в горле. Он не знает, что сказать, как отвертеться, когда все, что она говорит, правда. Он хочет вбить гвоздь, что он не влюблен, потому что это не так, но и это не срывается с губ. Айко тихо выдыхает и смотрит на дорогу перед ними. — Тебе не нужно говорить мне кто это, потому что это правда не мое дело, но я понимаю. Больше, чем ты думаешь. Сатору хмурится, искоса бросая на нее взгляд. — И что это должно значить? — Когда я была в Швейцарии по обмену, я встретила одного человека. Он был мне очень дорог, и, если бы у меня был выбор, я осталась бы там и прожила с ним всю жизнь. Она пожимает плечами, жест получился нерешительный. Сатору не думает, что когда-либо видел ее настолько далекой от привычной собранности. Сейчас она выглядит как живой человек, а не как кукла. — Я оставила все это позади из-за жизни здесь. Я знала, какие у родителей на меня планы. Я не знала, что они как-то связаны с тобой, но было очевидно, что мне не позволят выбирать. Я знала, каким должен быть мой будущий путь, и в нем не было его. Я любила его. Но иногда любви недостаточно. Иногда приходится выбирать практичное, ожидаемое, и со временем… ты идешь дальше. Сатору тяжело сглатывает. Для каких-то жалких двух недель с Сугуру внутри него слишком много всего, но ее слова оседают глубоко и тяжело, отзываясь с пугающей силой. — Ты говоришь об этом так, будто это просто, — говорит он без всякой резкости. — Это не было просто. Но это было необходимо. По крайней мере, я храню память о том, что было. Пока Сатору смотрит на нее, его мысли противоречиво вихрятся. Он знает, что ее слова логичны, знает, что это путь, который от него ожидают. Ожидания семьи всегда нависали над ним непроглядной тенью, не позволяя свободно протянуть руку и почувствовать солнце на коже. Но мысль о том, чтобы отпустить Сугуру, превратить то, что у них есть всего лишь в воспоминание, которое испарится, как утренняя роса — невыносима. Влюблен он или нет, он хочет, чтобы это сработало. В последнее время он начал принимать, что его чувствам не нужно объяснение, ему нравится Сугуру просто потому что нравится, и этого должно быть достаточно. Он должен позволить себе роскошь света. — Я не думаю, что смогу так поступить. Я не такой, как ты. — Это нормально. Просто будь готов к последствиям, когда они придут. Мы ведь те, кто вроде как должны встречаться, знаешь ли. — Ты не злишься на меня за то, что я тебе изменяю? Айко вскидывает руки и театрально вздыхает. — Думаю, я как-нибудь переживу. Сатору улыбается, уловив шутливые нотки ее голоса. — Спасибо, Миязава. За понимание и за совет. Я разберусь. Что мне делать с помолвкой? Что мне, блять, делать? — Надеюсь. А теперь пойдем обратно. Не стоит заставлять всех ждать. — Да, точно. Дай мне еще минуту. Мне кое-что нужно проверить. Айко кивает и приподнимается, чтобы оставить его одного, успокаивающе коснувшись его плеча. Когда она уходит, Сатору хватает телефон и впивается взглядом в экран, находя лишь одно сообщение от Сугуру, в котором говорится, что тот сегодня вымотан и у него нет сил дать Сатору то внимание, которого он заслуживает. Это мило, по-своему, но все равно отказ. Сатору опускает телефон, глядя на экран, пока тот не гаснет. Он прижимает его ко лбу и крепко закрывает глаза. Это не Киото, где Сугуру всегда был рядом, готовый улыбнуться, прикоснуться, поцеловать его, когда они оставались наедине. Теперь Сугуру кажется слишком далеким, недосягаемой звездой, которую Сатору не может ни увидеть, ни достать на ночном небе, кометой, пролетающей мимо и больше никогда не возвращающейся. Может, он слишком навязчив. Может, ему стоит реже писать Сугуру, чтобы тот не чувствовал удушающей настойчивости. Может, он и правда слишком давит. Может, Киото было исключением, и теперь, когда они вернулись туда, где им и положено быть, все уже никогда не будет, как тогда.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

15 августа 2021 года

Сугуру хотел многого в жизни, того, что вселенная, в своей жестокой безразличности, а возможно даже презрении, так и не сочла нужным дать ему. Слишком много раз он позволял себе поверить, что что-то хорошее должно принадлежать ему, потому что он это заслужил, потому что он это заработал, но мир давным-давно выбил эту мысль у него из головы. Теперь Сугуру не привязывается. Он усвоил, что привязанность рождает боль, а тоска по тому, чего нельзя удержать, оставляет лишь шрамы. Сатору не исключение из этого установленного правила. Он слишком хорош, пламя, достаточно яркое для всего мира, ангел, дарующий человечеству возможность прикоснуться к божественному. Сугуру знает это, даже будучи с Сатору всего несколько недель. Возможно, он подсознательно знал это с самого первого мгновения, как увидел Сатору, и навсегда был втянут в его орбиту. То, как сердце неизбежно тянет его в сторону Сатору, словно стрелка компаса, указывающая на север, не случайность. Сатору, несомненно, ангел, посланный осветить мир Сугуру. Проблема в том, что ангелов нельзя удержать. Ими нужно любоваться, почитать с безопасного расстояния. Протянуть руку и попытаться присвоить нечто столь неземное, значит рискнуть разрушением. Сугуру не может позволить себе навлечь эту гибель ни на Сатору, ни на себя. Поэтому он делает то, что делал всегда. Он пишет. Чернила безопасны. Чернила, бегущие по бескрайним страницам, сплетающие истории, которые могут так и не стать реальностью, безопасны. Нет никакой опасности в том, чтобы изливать себя в словах, которые никто не прочитает, создавать миры, где он может позволить себе хотеть без последствий. И, разумеется, он пишет о Сатору. Сугуру пишет о том, как волосы Сатору ловят свет, будто они сотканы из чистого серебра и окутаны в звездную пыль. Он пишет о его глазах, ярких, и пронзительных, как осколки звезды, горящей в просторах космоса, или следы ее смерти, цвета, смешавшиеся в туманности. Он пишет о его улыбке, колкой и дразнящей в одну секунду, и мягкой и искренней в следующую, но каждая из которых ранит Сугуру, но он и представить не мог, что будет рад это принять. Сугуру пишет о том, как Сатору движется с уверенностью, способной покорить мир, если бы он только решил ею воспользоваться. Он пишет о том, как голос Сатору понижается, когда он серьезен, о том, как он становится певучим, когда он веселится, о том, как этот голос обволакивает Сугуру, как бальзам, которого он не заслуживает. И самое обличающее: Сугуру пишет о том, чего он хочет. Сугуру хочет обнимать Сатору, прижимать губы к изгибу его челюсти, шептать секреты, закопанные так глубоко, что он не уверен, сумеет ли когда-нибудь их откопать. Он хочет снова позволить Сатору забраться к нему на колени, как тогда в квартире, и целовать его, пока мир не исчезнет. Он хочет слышать смех Сатору, не тот сдержанный и осторожный смех, который достается другим, а настоящий, незащищенный, который, как Сугуру любит думать, предназначен только ему. Сугуру хочет просыпаться рядом с Сатору каждое утро, видеть, как солнце разливается по его голым, молочным плечам, чувствовать тепло его тела рядом со своим. Он хочет заучить каждую черту его лица, каждую привычку и причуду, каждый острый угол и мягкий изгиб, делающие его цельным, совершенным, будто художник посвятил жизнь его созданию и шлифовке. Сугуру хочет всего этого только для себя. Он хочет быть достойным иметь это только для себя. Но Сугуру не позволяет себе хотеть этого в реальности. Вместо этого он позволяет чернилам нести его желания, позволяя страницам впитывать тоску, грозящую разорвать его на части. Подавление дает эффект, противоположный желаемому: желание не слабеет и не исчезает. Оно растет и расцветает. С такой настойчивостью давит на выстроенные им стены, что Сугуру начинает сомневаться в их прочности. Порой он задается вопросом, не проиграл ли он уже, не является ли сдерживание лишь отсрочкой неизбежного. Даже когда Сугуру наконец откладывает ручку, это не прекращается. Напротив, как только он теряет единственный канал, через который мог направлять свои желания, они остаются в голове и размножаются, как чума, пожирая все остальное. Он думает о Сатору, когда ест, когда проверяет оставшиеся работы, когда заходит в душ в надежде смыть это. Вода всегда была для него надежным способом либо подпитать новые идеи, либо утопить старые и бесполезные. Теперь же, обжигающе горячая или до костей пробирающая, она приносит лишь Сатору. От него не скрыться. То самое место, где Сугуру годами прятался от внешнего мира, теперь осквернено. В постели становится еще хуже. Сугуру смотрит в потолок, его грудь поднимается и опускается неровно, поверхностно, пока мысли расползаются во что-то более голодное. Он представляет, каково было бы, если бы Сатору снова был здесь, но не так, как раньше, не так невинно и робко, как они спали бок о бок в Киото. На этот раз все было бы иначе. Он бы раздел Сатору и усадил его сверху, медленно целовал и удерживал в кольце рук, чтобы тот больше никуда не делся. Он представляет волосы Сатору, разметавшиеся по подушке серебряным ореолом, его разрумянившиеся щеки, распухшие, блестящие губы, сбивчивое дыхание и шепот, предназначенный только Сугуру. Он хочет держать Сатору за руку, пока берет его, в безопасности и укрытии от мира, где никто не может их увидеть или осудить. Он хочет провести губами по ключице Сатору, запомнить каждый сантиметр его тела, запечатлеть его в памяти так, как никто другой не сможет. Каждый звук, каждое слово, каждая дрожь принадлежали бы только им, чему-то святому и неприкосновенному. Эти горячие, навязчивые мысли задерживаются в голове Сугуру до тех пор, пока не появляется желание потянуться между ног и накормить свою жадность, но он этого не делает. Он знает, что Сатору, вероятно, хочет того же, возможно, думает об этом даже больше, чем он сам, но это слишком интимно, Сугуру не сможет с этим справиться, когда все, скорее всего, рухнет. Зачем ты согласился? — думает он, глядя в потолок. — Зачем ты сказал «да», если не можешь сделать даже то, что делают обычные парни? Сатору хочет так много. Он хочет ходить на свидания, держаться за руки, целоваться на людях, не задумываясь, и, скорее всего, хочет заниматься сексом. Он хочет писать Сугуру глупые сообщения и получать ответы с такой же энергией. Он хочет чувствовать, что он важен, что Сугуру относится к этому так же серьезно. Сугуру все это знает, знает, как много Сатору отдает и как мало он готов дать ему взамен. К тому же он знает наверняка: Сатору — лучшее, что когда-либо с ним случалось. Его жизнь уже никогда не будет прежней, что бы ни произошло дальше, все чувствуется, выглядит и ощущается иначе, словно Сугуру дали второй шанс на жизнь. Сатору дал ему второй шанс. Так почему же? Почему он просто не может позволить себе упасть? Почему он не может принять все, что принес ему Сатору? Депрессия, — отвечает он себе. Травма, — отвечает он себе. Это сложно, — отвечает он себе. Поехать в Киото вместе было плохой идеей. Киото стало жестоким воплощением всего того, что Сугуру мог бы иметь, если бы они были оторваны от их жизней в Токио. Несмотря на все попытки убедить себя, что их жизни можно соединить в одну, они слишком несправедливо разные. Здесь все: семья Сатору, работа Сугуру, его прошлое. Все, что стоит между ними, смотрит им в лицо каждый день, беспощадное в своем существовании. Как Сугуру должен это игнорировать? Ты сказал ему «да». Ты сказал «да» и при этом ведешь себя так. Есть сообщения, на которые ты не ответил. Есть вопросы, на которые ты не ответил, и вопросы, которые ты даже не задал. Зачем ты сказал «да»? Сугуру вздыхает и вдавливает пятки ладоней в глаза. Через минуту, раздавленный тишиной своей квартиры, он отбрасывает одеяло и встает с кровати. Ему снова необходимо писать.

—

17 августа 2021 года

Сатору приходит во вторник вечером, после того, как Сугуру перестает так отчаянно откладывать этот момент. Ему и самому нестерпимо хочется увидеть Сатору, что окончательно подтверждается, когда он открывает дверь, а Сатору бросается ему на шею, устраивая целый фейерверк в груди Сугуру, со вспышками, оглушительными хлопками и всем остальным. — Ты ужасно ведешь переписку, знаешь об этом? — бормочет Сатору ему в плечо. В его тоне нет злости, нет упреков, несмотря на то, насколько Сугуру, возможно, их заслуживает. — Я думал, ты про меня забыл. Сугуру тихо усмехается. — Я не забыл, — говорит он просто потому, что это правда. Забыть Сатору, было бы все равно что забыть, как дышать, забыть, что существует целый мир. Когда Сатору наконец отстраняется, его лицо озарено той же сияющей энергией, которая всегда его окружает, будто он сам состоит из света и солнца. Сугуру позволяет себе посмотреть, всего на мгновение, прежде чем отойти в сторону, впуская его. Сатору сбрасывает кроссовки и бесцеремонно кидает сумку у двери. — Я принес вкусняшки! — Он роется в ней, и вытаскивает целую россыпь ярких упаковок. — Чипсы, покки, мармеладки и, о, вот эти грибочки из темного шоколада, которые тебе нравятся. Какое-то время все идет легко. Сатору следует за Сугуру по квартире, пока не уговаривает его поиграть в Mario Kart на Switch, который он принес. Уговаривает — это, конечно, громко сказано: он уже все подключает, прежде чем Сугуру успевает возразить. Возможно, им стоило бы поговорить о семье Сатору и о том, как избежать конца света, но Сугуру знает, что Сатору этого не хочет. Он и сам не уверен, хочет ли, для него сейчас существует только один возможный финал их истории, и он не спешит выводить его в свет. Сугуру все еще чувствует себя немного неловко, но с Сатору, прижавшимся к нему, становится достаточно комфортно, чтобы забыть об этом. Он слушает комментарии Сатору и старается не обращать внимания на мелочи. На то, как Сатору склоняет голову ему на плечо между заездами. На то, как он постоянно оставляет торопливые поцелуи на его щеке, будто выполняет норму, и толкается коленом. Это вещи, которые разрушили бы гомеостаз тела Сугуру, если бы он позволил себе заострить на них внимание. И все же, именно эти вещи он все чаще замечает в течение вечера. Ему кажется, что он изучает произведение искусства, наблюдая, как свет с экрана мерцает на коже Сатору, подчеркивая нежные изгибы его лица и рельефные руки. Он запоминает изгиб его губ и несколько раз поддается импульсу поцеловать его, но через несколько секунд отстраняется и отвергает любые дальнейшие попытки. Сугуру видит, как после этого пылкая улыбка Сатору гаснет, и это ранит его сердце, но он не может заставить себя взять больше. Зачем ты сказал «да», если только причиняешь ему боль? Если бы мы были где-то в другом месте, я бы не отстранялся. Если бы мы были кем-то другими, я бы не отстранялся. Если бы я был кем-то другим, я бы не отстранялся. Юки назвала бы его жалким, он это знает. Она схватила бы его за плечи, встряхнула и закричала, чтобы он пришел в себя, потому что Сатору — это тот, кого он заслуживает, тот, кем он имеет право наслаждаться. За последние несколько лет он и так достаточно времени провел в одиночестве, предаваясь самобичеванию, и Сатору заслуживает лучшего, чем быть втянутым в это болото. Но все, что он может, это представлять, как наклоняется и впивается губами в шею Сатору, когда тот сворачивается у него под боком, когда на телевизоре начинается фильм. Все, что он может, это гадать, действительно ли Сатору в порядке, потому что он спрашивал, но ответ был очевидно, поверхностной отговоркой, за которой скрывается нечто большее, и он не знает, как копнуть глубже. Все, что он может, это отказать, когда Сатору просит остаться на ночь, потому что, как бы он ни хотел этого, как бы ни ненавидел выражение разочарования на красивом лице Сатору, это ощущалось бы слишком реальным. Сугуру не был готов к тому, насколько реальным все это станет, когда он сказал «да». Зачем ты сказал «да»?

Сатору

Что я делаю не так? Они наконец нашли время увидеться спустя неделю после возвращения из Киото. Сатору принес сладости, чтобы поднять настроение, и Switch, чтобы поиграть вместе. Он пришел, ожидая, что Сугуру будет так же рад его видеть, притянет к себе, поцелует так, будто они не виделись месяцами, а не днями, и что рядом с ним он хотя бы на время забудет, насколько у него в жизни все полетело к чертям. Он ожидал, что они продолжат с того места, где остановились, смеясь, поддразнивая и прижимаясь друг к другу без колебаний. Ничего из этого не происходит. Сугуру, конечно, добр. Он впускает Сатору с той же спокойной вежливостью, с едва заметной улыбкой, которая не добирается до глаз, что бы Сатору ни делал, пытаясь ее вытащить. Но между ними есть дистанция — стена, ставшая толще и выше, чем, возможно, даже тогда, когда они еще были в университете. Попытка вернуться к тому, что было в Киото, ощущается столь же бесполезной, как попытка запереть солнечный свет в банке. Сатору не может избавиться от чувства, что это он во всем виноват. Может, он двигался недостаточно медленно. Может, он был слишком навязчивым, слишком настойчиво пытался увидеться. Может, приходить к нему в квартиру, в его личное убежище, где Сугуру прячется внутри себя, было вторжением. Может, он слишком часто пытался его целовать, прикасаться, сократить расстояние, которое Сугуру только продолжал увеличивать. Я перегибаю. Я слишком навязчивый. Я его спугнул. Мысли закручиваются спиралью, каждая впивается глубже предыдущей, раздирая уязвимые части сердца Сатору, которые он слишком поспешно обнажил. Он не понимает. Он не понимает, почему Сугуру кажется таким далеким, когда они сидят рядом, и расстояние между ними ощущается скорее световыми годами, чем жалкими сантиметрами. Он не понимает, почему Сугуру не тянется к нему, почему не смеется так же свободно, как в Киото, почему он не рад его видеть. Неужели возвращение обратно настолько все испортило? Я думал, что нравлюсь ему. Я думал, все идет хорошо. Сатору хочет спросить. Вопросы тяжестью лежат на языке, но что-то их удерживает, он не знает, страх это или гордость, или спутанный ком из всего. Он не уверен, выдержит ли ответ, каким бы он ни был. Под поверхностью, под слоями привязанности, которую он не знает, стоит ли выражать, и замешательства, таится раздражение. Яркое, багровое разочарование, медленно горящее в глубине его сердца, словно магма, текущая вглубь. Сатору сжимает руки, пока фильм на телевизоре расплывается перед глазами. Яркость цветов и грохот взрывов — единственное живое, что осталось в этих стенах. Сугуру тихо сидит рядом, глядя на экран с нечитаемым выражением лица, таким же, как всегда, таким же, каким оно было в тот день, когда Сатору впервые увидел его в аудитории. Это не тот Сугуру, которого он добился и который принадлежит ему, это тот Сугуру, которого видят все остальные. Все, кто не является особенным. На середине фильма они ставят фильм на паузу, чтобы Сугуру сходил в ванную и выпил воды. Сатору запрокидывает голову и смотрит в потолок, прокручивая каждую мысль, каждую возможность, каждое объяснение и каждый вариант действий. Почему это так неловко? Он не ожидал многого, когда Сугуру согласился чтобы он пришел. Он не готовился к сексу или чему-то такому, чего они еще не делали. Но он и не ожидал, что все скатится в это, настолько чуждое, что Сатору почти уверен, что по ошибке попал в параллельную реальность. Сейчас Сугуру просто его преподаватель, а Сатору просто студент. Как будто снова апрель. Когда Сугуру возвращается, Сатору ищет хоть что-то, что угодно, что заставило бы его почувствовать, что он не единственный, кто за это держится. В итоге его сердце сжимается, когда Сугуру избегает его взгляда. — Ты сегодня какой-то тихий, — начинает Сатору легко, хотя голос дрожит на конце предложения. — Сугуру издает неопределенный звук, который только подливает масла в тлеющее раздражение в груди Сатору. — Я… что-то сделал не так? Сугуру наконец смотрит на него, и на мгновение Сатору думает, что сейчас он скажет что-то, что положит конец этому мучению. Но Сугуру качает головой и дарит ему слабую улыбку, которая не успокаивает, а только ухудшает ситуацию. — Нет. Ты ничего не сделал. — О. Ладно. Круто. Пальцы Сатору беспокойно шевелятся на коленях, ногти впиваются в мягкую кожу ладоней, пока он борется с желанием надавить сильнее, потребовать ответов, которые, он знает, он не получит. Он не понимает, что все это значит. Он не понимает, нормально ли это, когда отношения будто застревают в начале, прежде чем снова разогнаться и расцвести. Он не знает, как все исправить, потому что не понимает, что именно сломано. В конце концов он берет пакетик мармеладок с журнального столика, разрывает его и кладет одну в рот. Искусственная сладость заливает рецепторы, но не приглушает горечь в горле. — Хочешь? — спрашивает он, протягивая пачку Сугуру. Сугуру качает головой. — Не хочу. Сатору кивает, убирая мармелад, глядя на него так, будто в нем могут быть ответы. Что я делаю не так? Разве так выглядит любовь? Разве так выглядит, когда тебя любят? Когда он уходит из квартиры Сугуру, слишком рано, но одновременно слишком поздно, вопросы следуют за ним домой. Это похоже на шипы, впивающиеся в кожу, и на непрекращающееся покалывание в затылке, и на что-то, тянущее за хрупкие нити, удерживающие сердце на месте. Что я делаю не так?