crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Meteor shower — небесное явление, при котором множество метеоров кажется исходящими из одной точки на небе. Это происходит, когда Земля проходит через поток обломков, оставленных кометой.

────────────────────────────────────

Сугуру

26 августа 2021

[19:07] Я: [2 Исходящих вызова.] [19:10] Я: Сатору, пожалуйста, возьми трубку, нам нужно поговорить. [19:23] Я: Я многое не успел сказать тебе. [20:17] Я: Пожалуйста, Сатору. Мне правда очень жаль. Нам нужно поговорить и все прояснить. [20:40] Я: [3 Исходящих вызова.] [21:05] Я: Я серьезно, пожалуйста, не игнорируй меня. [23:32] Я: Спокойной ночи, Сатору. Хорошо выспись. Пожалуйста, напиши мне утром.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

27 августа 2021

[10:15] Я: Доброе утро, Сатору :) [10:17] Я: Я очень хочу с тобой поговорить, у тебя сегодня будет несколько минут? [12:01] Я: [1 Исходящий вызов.] [14:38] Я: Наконец-то выложили оценки за прошлый семестр. Поздравляю :) [21:46] Я: Ты уже донес свою мысль молчанием, Сатору. Пожалуйста, давай просто поговорим и все уладим. [22:13] Я: [1 Исходящий вызов.]

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

28 августа 2021

[02:35] Я: Сатору, мне просто нужно сказать тебе пару вещей, думаю, тебе станет намного легче [02:35] Я: Пожалуйста, я хочу все исправить [11:08] Я: [4 Исходящих вызова.] [20:58] Я: [1 Исходящий вызов.] [23:45] Я: Мне правда очень жаль, Сатору

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

29 августа 2021

[02:09] Я: Пожалуйста, напиши мне, когда проснешься [19:34] Я: [2 Исходящих вызова.]

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

30 августа 2021

[15:02] Я: я скучаю по тебе, мне очень жаль [20:58] Я: [1 Исходящий вызов.] [23:13] Я: [1 Исходящий вызов.]

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

31 августа 2021

Сугуру облажался. Сугуру очень, очень сильно облажался. Он все еще видит Сатору, сидящего на кровати, с побелевшими от напряжения кулаками, с влажными глазами, и губами, произносящими жгучие слова: «Я чувствую себя самозванцем в твоей жизни, Сугуру. Я чувствую, будто мне здесь не место, будто тебе на меня наплевать». Эти слова обладают всеми жуткими чертами кошмара, ничуть не похожего на туманный сон, исчезающий дымкой, уносимой ветром. И вместо того, чтобы попытаться поговорить, заверить Сатору, что он лучшее, что когда-либо происходило в его жизни, Сугуру просто сидел и кричал на Сатору в ответ. Он позволил Сатору излить свою душу, как кровь из открытой раны. Он смотрел, как Сатору распадается у него на глазах, и в тот самый момент, когда был нужен ему больше всего, когда должен был дать ему возможность за что-то уцепиться, он этого не сделал. Сугуру видел, как Сатору разбивается, и не поймал ни одного осколка. Он должен был остановить его, когда тот выбежал на улицу. Должен был крепче держать за запястье, вернуть обратно, сказать что угодно. Сказать ему правду: что он напуган, что не знает, как быть тем, кто нужен Сатору, что он первый человек, из-за которого ему захотелось того, чего он никогда не позволял себе желать. Что каждый раз, когда он смотрит на него, это ощущается как прыжок с обрыва без гарантии, что под ногами окажется земля. Но Сугуру всегда держит язык за зубами, и теперь Сатору ушел именно по этой причине. Он тянется через пустой диван к месту, где несколько ночей назад Сатору дарил ему подарки, ощущая непреодолимое желание разблокировать телефон в тысячный раз за день. Конечно же, там ничего нет. Видеть каждый раз пустой экран блокировки — это как очередной удар под дых. Сугуру ненавидит себя за то, что ожидает увидеть там прощение, набранное идеальными буквами, обещающие любовь. Сугуру сжимает телефон, большие пальцы зависают над экраном, он колеблется. Он мог бы позвонить еще раз. Сатору упрямый, но предсказуемый. Он наверняка сейчас лежит в кровати, уставившись в телефон так же, как Сугуру, и ждет новых сообщений, чтобы их игнорировать. Может, если Сугуру просто… Руки дрожат. Сугуру заставляет их замереть и вжимает телефон в мягкую подушку дивана, цепляясь за это ощущение. Горло дерет, будто он часами кричал. Может, так и есть. Может, он просто не помнит. «Я просто… я не чувствую себя желанным. Мне кажется, будто ты согласился, хотя на самом деле этого не хотел». Медленная, подкрадывающаяся тошнота разворачивается внутри. Сугуру хотел этих отношений. Хотел больше всего на свете. И хуже всего то, что он так долго тянул время, что Сатору устал ждать, и Сугуру так и не успел показать ему, насколько сильно он этого хотел. Не счесть сколько у него было возможностей показать, что Сатору все, чего он только мог желать, но не произносил это вслух. Прошел почти целый месяц, а Сугуру не может назвать ни одного раза, когда бы он что-то дал Сатору, а не только принимал то, что тот предлагал. По телу пробегает сильная дрожь. Такая, какая бывает перед обрушением дома, который накренился на краю оползня. Он прижимает ладони ко лбу, локти врезаются в колени, прерывистое дыхание вырывается сквозь пальцы. Сугуру все разрушил. Он облажался настолько, что Сатору не хочет даже разговаривать с ним. Сатору, который с таким воодушевлением писал каждый день, рассказывая о том, что происходит в его жизни, описывая даже незначительные мелочи. Сатору, который умолял о свиданиях и внимании, о самом минимуме, потому что Сугуру не делал ничего из того, что должен делать настоящий парень. Сатору, который так сильно старался целый месяц, пока больше не смог этого выносить. Квартира Сугуру всегда была тихой. Он слушал музыку, чтобы отвлечься, а в дни, когда ему нужен был покой, квартира становилась его убежищем. Теперь, без Сатору, это просто комната, пропахшая дымом, жалостью и десятками невысказанных слов. Прости. Мне так жаль. Только сейчас это уже не имеет значения, правда? Если Сатору не хочет разговаривать, это никогда не будет иметь значения.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

1 сентября 2021

Сугуру не знает, как все исправить, но тот факт, что он и пяти секунд не может прожить, не прокручивая в голове то, что натворил, достаточно ясно говорит о том, что он хочет попытаться. Потому что иначе — это самый простой выход. Вселенная оставила дверь приоткрытой, предлагая ему до смешного легкий способ сбежать еще до начала семестра, прежде чем все станет еще сложнее, чем сейчас. Ему нужно лишь пройти через нее. Нужно лишь отправить одно последнее сообщение «Давай закончим это, кажется, у нас ничего не выходит», и Сатору исчезнет из его жизни. Так просто. Без грязи, без скандалов, без взаимного волочения друг друга к тому, что обречено на крах. Проблема в том, что Сугуру не хочет выбирать этот выход. Более того, сама мысль об этом выворачивает желудок сильнее, чем весь дым, который он в себя заталкивает. Несмотря на то, как сильно он сопротивлялся ухаживаниям Сатору весь прошлый семестр, несмотря на то, что он держал его на дистанции во время отношений, Сугуру хочет, нет, ему необходимо, чтобы это сработало. Ему нужно вернуть Сатору. На нескольких чистых листах бумаги, что остались у него в квартире, Сугуру пишет о том, как Сатору изменил его жизнь за те несколько месяцев, что они знакомы. Он пишет об их первой встрече, когда они разговаривали после занятий, потому что Сатору хотел обсудить свою работу. Сатору был слишком фамильярен и навязчив, прятал двусмысленные намеки под невинными словами еще до того, как они лучше узнали друг друга. Он пишет о том, как Сатору снова заставил его сердце биться после долгих лет инерции. Раньше все было предсказуемым. Жизнь была серой рутиной из занятий и обязательств, а теперь она залита неоном и электрическими синими цветами. У Сатору есть особый талант делать все новым, ярким и достойным того, чтобы за это держаться. Сугуру пишет о том, что, несмотря на разницу в возрасте и зрелости, он никогда еще не чувствовал такого притяжения к кому-либо. Он хочет изучить Сатору досконально. Его прошлое, его странности, то, что заставляет его смеяться, и то, что заставляет его замолчать. Он хочет навсегда запереть все это внутри себя и больше никогда не позволить ничему причинить Сатору боль. Он хочет проводить с Сатору так много времени, что, по идее, уже должен был бы устать от него, но Сугуру уверен, что это невозможно. Сугуру пишет о том, что никогда не думал, что протянет еще одно десятилетие, или даже его половину, и о том, что Сатору изменил это. В завитках чернил все складывается в красивую, идеальную картину. Сугуру лишь жалеет, что так жалко прятал все это и заставил Сатору поверить, будто он ему не нужен. Ком застревает в горле при воспоминании о тех словах, слетевших с губ Сатору. Сугуру заставил поверить его, что тот обуза. Сугуру заставил его поверить, что ему не место рядом с ним. Сугуру довел его до такого отчаяния, что тот начал покупать неоправданно дорогие подарки, чтобы все уладить. Он поступил несправедливо и все разрушил. Он смотрел в глаза божества, посланного благословить его жизнь, и оттолкнул его, как идиот. Сугуру откладывает ручку и хватает телефон, движение, доведенное до автоматизма от того, сколько раз он его повторял. Он быстро пролистывает все сообщения, отправленные Сатору за последние дни, прежде чем набрать еще одно, которое, скорее всего, тоже потеряется. [17:53] Я: Я все обдумал и мне правда нужно с тобой поговорить. [17:54] Я: В пятницу я буду у себя в кабинете, готовиться к семестру. Можем встретиться там и поговорить? Как и ожидалось, Сатору не отвечает, и даже не читает сообщение. Сугуру полагает, что он это заслужил. Он должен был быть более зрелым, а вместо этого именно он перевернул все с ног на голову, сам того не желая. Он так отчаянно хочет показать Сатору все то, что эгоистично хранил у себя в голове этот месяц, но теперь все в руках Сатору. Давай же, Сатору, пожалуйста. Пожалуйста, поговори со мной.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

2 сентября 2021

Сугуру впервые выходит из своей квартиры с тех пор, как Сатору хлопнул его дверью. Он соглашается встретиться с Манами в кофейне недалеко от центра Шибуи. Еще ему нужна новая пачка сигарет, впрочем, к этому мотиву он склоняется куда охотнее. Тяга в последнее время его не щадит. Он понимает, насколько двусмысленно все это выглядит, лишь когда подходит к заведению и осознает, что она может счесть это свиданием. Технически, сообщение Сугуру не несло никакого романтического подтекста, но человек с таким явным интересом, как у нее, вполне может прочитать несуществующий намек между строк. Будь прямолинейным, — говорит себе Сугуру, переходя улицу и стараясь сосредоточиться на ритмичном писке светофора. Скажи все как есть, так, как должен был сделать уже давно. Звон колокольчика над дверью кафе режет слух. Воздух внутри густой от запаха обжаренного кофе и теплого молока, с нотами ванили и корицы. Аромат, который должен утешать, но не утешает. Сугуру мутит. И хотя он сегодня почти ничего не ел, аппетита не было, сейчас еда — это последнее, о чем он может думать. Мир вокруг сияет слишком ярко, совершенно не заботясь о его внутреннем раздрае, и о том факте, что он, скорее всего, собирается разорвать связь, длящуюся уже много лет. Впрочем, Манами он ничем не обязан. К тому же каждый раз, когда Сугуру вспоминает взгляд Сатору в момент ее звонка, это лишь снова убеждает его сделать это. Он должен. Ради Сатору. Сугуру хочет быть с Сатору. Как и ожидалось, Манами уже здесь. Она сидит в углу, у большого окна, глядя сквозь цветные стикеры с рекламой кофе и выпечки. На ее лице спокойное, задумчивое выражение, которое мгновенно превращается в радость, когда она видит его. Сугуру пытается отзеркалить ее эмоцию, но, кажется, у него плохо выходит. — Ты все-таки пришел, — поддразнивает она, когда он садится напротив, крутя трубочку в наполовину выпитом айс латте. — Я уж начала думать, что ты меня избегаешь. Сугуру выдавливает вежливую, легкую улыбку, которая кажется неестественной. — Просто был занят. Она мычит, постукивая ногтями по стакану. — Ты всегда так говоришь. Тело Сугуру напряжено, плечи зажаты, но Манами будто не замечает этого. А может, замечает и сознательно игнорирует. Он уже много лет является пустой оболочкой человека. — Ты выглядишь уставшим, — говорит она спустя мгновение, слегка хмурясь. — Ты высыпаешься? Сугуру выдыхает, опуская взгляд в меню, хотя и так знает, что заказывать ничего не будет. — Я в порядке. Манами еще секунду смотрит на него, затем пожимает плечами и делает медленный глоток. — Ну, я рада, что ты согласился встретиться. Мне кажется, я не видела тебя целую вечность. Ты часто пропадаешь, знаешь? С самой школы ты никогда по-настоящему… не был рядом. — Ага, — неопределенно отвечает Сугуру. Она подается вперед, подпирая подбородок ладонью. — Ну? Чем ты занимался? Ничем. Страдал бессонницей. Курил так много, что голова раскалывается. Пялился в телефон, в надежде на сообщение, которого не будет. — Ничем особенным. — Да ладно, ты должен рассказать больше. Ты же только что вернулся из Киото? Киото. Поцелуи. Переплетенные пальцы. Прогулки до заката, заливающего все яркими красками. Красная фасоль на уголках губ. Сатору. Сугуру пожимает плечами и чешет горящую шею. На секунду он представляет, что пальцы Сатору мягко касаются его кожи поздним вечером, пока тот увлеченно пересказывает какую-то статью про космос. — Было неплохо. Много чтения и сверок фактов. Довольно скучно. — Эй, да ну. Я уверена, ты отлично провел время. — Мм. Пауза. — Ты ездил один? — Сугуру замирает на долю секунды. Быстро, но она замечает. Это видно по легкому подергиванию ее губ, по блеску в глазах. — Что, ты с кем-то встречаешься? — Нет, нет, нет. Нет времени, сама понимаешь. — Жаль, — рассеянно говорит она, рассеянно помешивая напиток. — Я тебе все время говорю, тебе нужно чаще общаться с людьми. Мало веселого все время быть одному. Он прижимает пальцы к текстуре дерева столешницы. — Мне нормально одному. — Возможно, — она делает паузу, затем улыбается. — Но ведь можно быть с кем-то, с кем не так скучно, правда? Сугуру выдыхает, с трудом удерживаясь от вздоха. Именно этим для него и является Сатору — первым теплым дыханием весны после суровой зимы, единственной цветущей лилией в темном пруду, электрически-синей вспышкой, рассекающей небо перед летней грозой. Самым ярким неоном в густой полуночной дымке Токио, сладким вкусом на языке, привыкшем к горечи, свистом поезда, проносящегося мимо, когда ты стоишь слишком близко к краю платформы. Сделай шаг, и тебя унесет в другой мир, а дикий ветер еще будет путаться в волосах. Сатору — это движение в жизни, которая стояла на месте. Свет в тех местах, которые погасли, а Сугуру об этом даже не подозревал. Вот в чем проблема, правда? Теперь, когда Сатору ушел, когда пропал безвести, ничто больше не кажется достаточным. Манами немного наклоняется вперед. — Знаешь, мы ведь не молодеем. Сердце Сугуру спотыкается. Нить мысли, за которую он отчаянно держался, обрывается, и все осыпается в глубине сознания. Раньше Манами была сдержанней, за исключением того раза, когда, он почти уверен, она пыталась поцеловать его на фестивале, но теперь все лежит на поверхности. Уклоняться больше нельзя. — Манами, — говорит он, понизив голос. — Нам нужно поговорить. Ее улыбка дрогнула. Она ерзает на стуле, но старается держать невозмутимое лицо. — Ладно… о чем? Он выдыхает, прижимая ладонь к столешнице, пытаясь заземлиться. — Ты давно стала частью моей жизни, и я не могу достаточно отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала. Я не знаю, был бы я здесь, если бы не ты. Взгляд Манами опускается к стакану, к ряби в кофе и пластиковому ободку. Сугуру видит, что она уже знает, что он собирается сказать. — Я просто… я знаю, что ты испытываешь ко мне чувства. На мгновение она замирает. Затем подносит напиток к губам и делает долгий, медленный глоток, затем ставит стакан обратно. — О. Ты наконец это понял, да? Пальцы Сугуру под столом нервно отстукивают по колену рваный, тревожный ритм, словно трепещущийся о стекло мотылек, как сбивчивое биение его собственного сердца. — И я не чувствую того же. Тишина. Она моргает раз, другой, губы искривляются в нечто, уже не похожее на улыбку. — Прямолинейно, — наконец говорит она. — Я решил, что лучше быть честным. Манами фыркает. — Конечно. Потому что ты у нас такой хороший парень, да? — Манами… — Нет, правда, — перебивает она, ее голос становится резче. — Ты позвал меня сюда, давая надежду, что это что-то большее, а потом вот так сообщаешь, что тебе не интересно? После всего этого времени? После того, как мы столько лет ходили вокруг да около? Блять. Все разваливается куда быстрее, чем Сугуру ожидал. Он лихорадочно пытается ухватиться за заранее подготовленные слова, но они утекают сквозь пальцы, бесформенные и бесполезные. — Я знаю, что должен был сказать это раньше. Мне правда жаль. Правда. Манами откидывается на спинку стула, гримаса искажает черты ее лица. — Значит, держать меня рядом было удобно, да? — Сугуру пытается возразить, но она не дает. — В конце концов, кто был рядом с тобой, когда все случилось, если не я? Кто всегда был рядом, когда тебе нужена была поддержка? А теперь, когда ты себе кого-то нашел, все это просто… — она неопределенно машет рукой. — Просто выбрасывается? В одном она права — Манами всегда была рядом. Где-то на фоне, всегда в пределах досягаемости, всегда в ожидании того, чего Сугуру никогда не собирался ей дать. Возможно, в какой-то эгоистичной, бессознательной форме он это позволял. Возможно, он убеждал себя, что между ними навсегда может сохраниться неопределенность. — Это не так. То, что я не отвечаю на твои чувства, не значит, что я не ценю все, что ты... — Дело в ком-то другом, да? — Похоже, она не слышит его слов, презрение затмевает ее мягкие глаза. Пугающее сочетание. — Ты кого-то встретил. — Встретил или нет, речь сейчас не об этом. Я просто хочу... — Знаешь что? — Манами резко вскакивает и в одно движение закидывает сумку на плечо. — Забудь. Сугуру смотрит, как она идет к выходу широкими шагами, вылетает за распашную стеклянную дверь и растворяется в толпе Шибуи. В кафе становится тише, несмотря на гул голосов, звон керамики, шипение кофемашины за стойкой. Несколько посетителей бросают на него взгляды, но Сугуру лишь наклоняется вперед и закрывает лицо руками. Давно нужно было это сделать. Ты поступил правильно. И все же. Он сидит с закрытыми глаза, затем достает из кармана телефон. Экран блокировки пуст, как всегда. Он набирает еще одно короткое сообщение Сатору о том, что он уладил незавершенный вопрос и хочет поделиться этим с ним лично. Он не надеется, что Сатору сочтет это сообщение более значимым, чем остальные сто или двести неотвеченных. Он еще долго сидит, пока его мысли мечутся от желания закурить, к тому, когда Сатору ему ответит, и случится ли это вообще.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

3 сентября 2021

Сугуру не успевает сделать всю работу, которую планировал сделать. Часы тянутся медленно и болезненно, один перетекает в другой, неотличимый от предыдущего. Рабочий стол завален бумагами, которые он должен прочесть, заметками, которые должен доработать. План семестра, конспект первой лекции, той самой, на которую во вторник придет Сатору. Но ручка зависает над всем этим, не двигаясь. Экран ноутбука гаснет от бездействия. Кофе, который он сделал несколько часов назад, стоит рядом холодный и нетронутый. Каждая минута в этом кабинете — это еще одна минута, потраченная на взгляд на дверь напротив, на ожидание. Ожидание быстрого стука, того, как дверь приоткроется прежде, чем он успеет ответить, и появится Сатору, улыбающийся, растрепанный, облокотившийся на косяк, будто это место принадлежит ему. Удивительно, сколько места Сатору занимает даже тогда, когда его здесь нет. Не сюрприз, что Сатору не приходит поговорить. Скорее разочарование. Не то чтобы Сугуру этого не заслуживал, он заслуживал, безусловно. Просто ему хочется верить, что где-то в сердце Сатору все еще есть место для второго шанса, который он мог бы подарить Сугуру. Это все, чего бы он хочел. Сугуру уже не раз представлял все то, что он мог и должен был сделать вместе с Сатору. Все это существовало лишь в тихих уголках его сознания, в промежутках между ночными разговорами и украденными взглядами, в затаенных паузах перед множеством поцелуев, которые так и не случились… и теми, что все же были. Он должен был чаще тянуться к Сатору. Должен был касаться его без колебаний, не взвешивая последствия, как трус. Должен был чаще притягивать его ближе и шептать на ухо шутки, от которых тот бы смеялся. Ему стоило бы переплетать их пальцы под столами во всех ресторанах Киото, позволять их рукам лежать на лакированном дереве, позволить Сатору видеть это. Он знает, Сатору понравилось бы такое проявление чувств. Сугуру заметил, как тот тает от прикосновений, как лед под теплыми лучами солнца, полностью бессильный перед контактом. Хрупкая вещь, с которой раньше никогда не обращались правильно. Он должен был сказать Сатору все. Что хотел брать его с собой повсюду, в каждое укромное кафе и тихий книжный магазин, в храмы, когда цветет сакура, в парки в середине лета, когда жара делает их ленивыми, глупыми и довольными. Что хотел засыпать рядом с ним и просыпаться от того, что тот отнимает одеяло, от его утренней болтовни, от того, как он тянется, как кот, в первых солнечных лучах. Почему ты не сказал этого? Почему позволил страху встать на пути? Почему заставил его поверить, что он не нужен? Если бы ты только... Бззз. Бззз. Бззз. Комично, с какой скоростью рука Сугуру тянется к телефону, когда тот начинает вибрировать. Вспышка испуга от резкого звука тут же сменяется ожиданием, он поднимает телефон и впивается взглядом в экран. Он готов нажать «ответить» и излить Сатору все свое сердце, признаться, как он сожалеет и как отчаянно хочет доказать, что может быть лучше, но замирает за долю секунды до нажатия. Это не Сатору. На экране высвечивается имя Юки. Сугуру откидывается в кресле с глубоким вздохом, проглатывая свежую порцию разочарования. Говорить с Юки ему не особо хочется, но он знает, что она будет звонить, пока он не возьмет трубку. — Привет, — выдавливает он, как только отвечает. Чем быстрее это закончится, тем лучше. — Наконец-то удалось до тебя дозвониться, Сугуру. Или, может, стоит сказать «самый недосягаемый человек в Токио»? Решил-таки вернуться в мир живых? — К сожалению. — Как Киото? Ты так и не написал, когда вернулся. Поездка в Киото была самым приятным событием за многие годы. — Нормально. Работал, в основном. — Фу, ты безнадежен, — стонет Юки. — Скажи хотя бы, что немного погулял, а не сидел взаперти. Солнечный свет важен, знаешь ли. — Может, разок. — Трагично. Ладно, а как подготовка к семестру? Закончил тонуть в бумагах? Сугуру смотрит на стол, на беспорядочную кучу документов, которые так толком и не прочитал, на неоформленный план семестра, на письма, которые все время помечает как непрочитанные. Он трет пальцами висок. — Почти, — лжет он. Я продвинулся бы намного дальше, если бы Сатору просто ответил на один звонок, на одно сообщение… Юки цокает языком. — Значит, нет. Спорю, ты даже первую лекцию еще не набросал. — Она… в процессе. — Угу. Ну, хотя бы скажи, что ты готов к началу семестра. — Настолько, насколько можно быть готовым, наверное. — Первая неделя — чисто для вида. Заставь студентов думать, что твоя жизнь под контролем, прежде чем они поймут, что это не так. Легкотня для тебя, у тебя достаточно публикаций и репутации, чтобы все верили, что ты живешь на вершине мира. — Ага. — Кстати, раз уж мы говорим о неразберихе. Что, черт возьми, произошло с Манами? Сугуру медленно выдыхает и проводит рукой по лицу. Конечно. Он должен был знать, что это всплывет. Он закидывает голову, рассеянно следя глазами за неровными узорами штукатурки на потолке. Лампочка в кабинете тихо гудит, отбрасывая искусственный свет, который никак не согревает холод в груди. Ничто не согреет, без обещания Сатору. — Ничего не произошло, — наконец говорит он. — Ага, конечно. Я пытаюсь договориться с ней о планах, а она ведет себя так, будто я убила ее кота. Это не похоже на «ничего», Сугуру. Сугуру прижимает большой палец к надбровной дуге. — Мы поговорили. Пауза. Затем... — О-о, — протягивает Юки тем самым знающим тоном, от которого Сугуру морщится. — Так ты наконец отпустил ее, да? Сугуру не отвечает сразу. Он слегка разворачивается в кресле, переводя взгляд на книжный шкаф. Его стоило бы разобрать. Там будто смерч прошелся, книги сложены неровно, некоторые завалены набок, другие брошены открытыми, словно он оставил их на середине мысли. Бумаги впихнуты куда попало. Полный бардак. Прямо как вся его жизнь. — Я бы не стал это так называть. Я просто наконец сказал то, что должен был сказать давно. Вот и все. — Хм. Она не очень хорошо это восприняла? — Не особо. — И что, наконец, подтолкнуло тебя? Сугуру колеблется. Хорошего ответа нет. Правда проста, но ее нельзя выпускать на свет, по крайней мере пока. Правда — это ответ на то, почему Сугуру теперь видит мир ясно, почему он вдруг так остро чувствует все, после стольких лет замкнутости. Юки не может знать правду, поэтому он выбирает: — Время пришло. — Загадочно. — Это сложно. Я не мог продолжать водить ее за нос, зная, что ничего не будет. — Наверное, это к лучшему. Хотя я понимаю, почему она расстроена. Все замечали, как она на тебя смотрела. Сугуру неопределенно мычит и на секунду отводит телефон, чтобы проверить, не появилось ли новых уведомлений. Юки продолжает говорить, что Манами переживет, что так бывает, что люди идут дальше. Сугуру почти не слышит. Пульс глухо стучит в ушах, ритмичной болью, мешающей сосредоточиться. Дело в том, что он не хочет, чтобы люди просто шли дальше. Он не хочет, чтобы Сатору двинулся дальше. Он не хочет сидеть и ждать, пока тот «придет в себя», если он уже не забыл о Сугуру. Горло сжимается от этой мысли, и прежде чем он успевает себя остановить, прежде чем успевает подумать, слова срываются: — Юки, я облажался. На секунду воцарилась тишина. Сугуру уже собирается извиниться за резкую смену темы, когда она спрашивает: — В смысле? Сугуру вцепляется в подлокотник кресла, глядя на стол, словно если сосредоточиться достаточно сильно, слова перестанут быть такими обнаженными. — Мне очень нравится один человек, и я все напрочь проебал. — Подожди, что? Он выругался себе под нос, потом еще раз. Приложил ладонь ко лбу. — Забудь. — О нет, — голос Юки становится резче, цепляясь за его слова с новым интересом. — Ты не можешь просто так сказать это и ожидать, что я отстану. Сугуру опирается локтями о стол и закрывает глаза свободной рукой, злясь на себя за то, что открыл рот. Но раз уж это повисло между ними, назад дороги нет. — Это сложно. — Да, ты уже это говорил. Попробуй еще раз. Все тело Сугуру напряжено до предела. Он знает, что хочет поговорить об этом, что ему нужно это, но с чего начать? С какого края распутывать этот узел ошибок, связанных страхом и сожалением? — Я… я не знаю, как все исправить, — его голос становится тише, срываясь. — И я даже не думаю, что я заслуживаю этого шанса. Ироничный тон Юки мгновенно исчезает. — Эй. Что случилось? Сугуру сглатывает. Что случилось? Он позволил страху управлять своими решениями. Он заставил человека, который предлагал ему все, поверить, что он в нем не нуждается. Он смотрел, как Сатору выходит за дверь, и не остановил его. Не потому, что не хотел, чтобы тот остался, а потому что был слишком труслив, чтобы попросить. Слова жгут, но все равно выходят, просачиваясь, как вода в самые укромные щели. — Я сказал то, что не должен был, — признается он дрожащим голосом. — Я… я оттолкнул этого человека. Я думал, что защищаю. Я думал, что если сделаю расставание проще, то... — он останавливается, задерживая остаток фразы, будто она может его задушить. Юки ждет, но когда он не продолжает, она вздыхает. — И что теперь? — спрашивает она. — Ты понял, что на самом деле хочешь этих отношений? — Я всегда их хотел. Признание режет на выходе, словно из-под кожи вытаскивают что-то старое и ржавое. Непригодные щипцы тянут за занозы, глубоко засевшие внутри. — Ладно. Тогда вам надо поговорить. Сугуру горько смеется. — Я уже пытался. — Пытайся лучше. — Меня не хотят слушать, Юки. Ответа нет. — Это было сказано прямо или ты просто предполагаешь? — Это не предположение, — тихо говорит он. — Этот человек не отвечает на мои звонки и сообщения уже неделю. Я почти уверен, что все кончено. Он не хочет, чтобы голос дрогнул в конце, но он дрожит. Легкий, едва заметный сбой, но Юки его слышит. — Ох, Сугуру. В этот раз она не смеется. Не говорит, что он драматизирует. Просто ждет, потому что знает, что он еще не закончил. — Я не знаю, как это делается, Юки. Я никогда… Я просто так боюсь, что все развалится, как уже бывало раньше. Этот человек, возможно, лучшее, что когда-либо случалось со мной, а я его оттолкнул. А теперь у меня даже нет возможности сказать, что я был неправ. Произнося это вслух, он лишь усиливает боль, давно гнездящуюся в груди, ту самую, что зрела целую неделю без выхода. Он проводил дни, наблюдая, как сообщения остаются непрочитанными, а звонки неотвеченными. Он знает, как выглядит момент, когда кто-то запирает дверь и выбрасывает ключ. И все же, облеченное в слова, это становится еще хуже. Перед глазами снова встает взгляд Сатору на улице, полный ярости и сдерживаемых слез, когда тот бросал ему в лицо все, что Сугуру сделал. Это преследует его, пробираясь под кожу и охлаждая кровь по пути к запыленному сердцу. — Хорошо, — медленно говорит Юки, будто принимая ситуацию. — Тогда начнем с начала. Что бы ты сказал, если бы этот человек сейчас стоял перед тобой? Сугуру закрывает глаза. Представить несложно, ведь одна и та же речь крутится в голове с того момента, как Сатору ушел. Прости. Я был неправ. Ты мне нужен. Но этих слов недостаточно. Они и в половину не так потрясающи, как то, что он на самом деле имеет в виду. Я никогда не хотел заставить тебя чувствовать себя запасным вариантом. Я хочу, чтобы ты остался. Меня до смерти пугает, насколько сильно я хочу быть с тобой, и я думал, что если буду держаться на расстоянии, то мне не будет больно. Прости. Мне так жаль, Сатору. — Я хочу сказать очень многое, Юки. Он не уточняет, и, к счастью, она не настаивает. Она лишь тихо мычит в знак понимания и говорит: — Если ты хочешь, чтоб тебя выслушали, ты должен доказать это. Доказать, что ты искренен, понимаешь? Я не знаю, что это за загадочные обстоятельства, но тебе нужно действительно доказать, что тебе не все равно. Сугуру уже начинает мотать головой, формулируя в голове очередную отговорку, но замирает. Его взгляд цепляется за нижний ящик стола, тот самый, забитый бумагами и ручками, которые, вероятно, давно не пишут, забытыми мыслями и наполовину сформулированными признаниями, которым никогда не суждено было прозвучать. Тот, куда он прятал бессмысленный поток мыслей с того самого фестиваля, с того момента, когда понял, что ему нравится Сатору. И сразу же он представляет такой же заваленный стол у себя дома, все эти разрозненные листы, переполненные словами, которые, как он убеждал себя, бессмысленные. Последний кусочек пазла внезапно встает на место. Решение все это время было прямо перед ним. — И так? — И так, — бормочет Сугуру, — думаю, мне есть чем заняться. — Удачи, Сугуру. Дай знать, если что-то понадобится. Как только звонок заканчивается, Сугуру кладет телефон, а затем медленно и осторожно тянется к ящику стола.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сатору

7 сентября 2021

Что за дерьмовая тренировка. Последний мяч, который Сатору наобум запустил в щит, лениво докатывается до дальней стены, жалкое эхо последнего отскока растворяется в тишине. Сатору проводит рукой по влажным волосам, дыхание все еще быстрое и поверхностное. Он снова задержался. Шумные и беззаботные товарищи по команде ушли несколько часов назад. Закидывая сумки на плечи и хлопая его по спине, они пожелали Сатору не перетруждаться, перед тем как растворились в позднем вечере. Может быть, Сатору тоже стоило бы уйти, но что ему делать? Вернуться домой? Сидеть в квартире и смотреть в телефон, ожидая сообщения, которое он клялся больше не ждать? Размышлять о том, насколько дерьмовыми были первые два дня семестра? Нет. Уж лучше вымотать себя, позволить жжению в легких и боли в руках унести многочисленные мысли. Хотя это работает не так хорошо, как он надеялся. Сатору разминает плечи, сжимает и разжимает пальцы, затем направляется к раздевалке. Будучи здесь последним, он слышит, как эхо шагов сталкивается и путается между стенами. Тишина, в которой он раньше находил утешение после хорошей тренировки, теперь давит. Он начинает понимать, почему Сугуру всегда носил с собой наушники. Интересно, он пользуется теми, что я ему купил, несмотря на то, как он наплевал на мои подарки? Мысль скручивает желудок. Сатору чрезмерно сильно дергает дверцу шкафчика и металл с грохотом ударяется о стенку. Он резко выдыхает, проводя полотенцем по лицу, пытаясь стряхнуть напряжение, забравшееся между ребрами. Это не помогает. Как бы Сатору ни хотел избавиться от этого, мысли о теплой полуночи, сладких словах и прочих вещах, которые ему не принадлежат, отравляют его разум и тело. Когда он одевается, усталость накрывает с головой. Он подумывает написать Шоко и спросить, может ли он остаться у нее, но сразу отказывается от этой идеи. Пару дней назад отец отругал его за то, что он слишком много времени проводит вне дома, и сейчас Сатору точно не нужен повтор этого события, учитывая и без того натянутые нервы. Поэтому он не пишет, оставаясь неподвижным. Забрасывает сумку на плечо и выдыхает через нос, еще несколько секунд уставившись на холодный металл шкафчика, заставляя себя сдвинуться с места. Ночной воздух тяжелый, влажный, липнет к и без того мокрой коже, словно живой. Снаружи все еще тепло, лето не желает отступать, но в ветре есть прохлада и запах дождя. Над ним, как всегда, темное беззвездное небо. Сияние небоскребов, как клетка, перекрывающая все то, что скрыто за плотными облаками. Он идет по пустому кампусу, ветер усиливается, шурша деревьями вдоль дорожки. Листья отвечают тихим, беспокойным шепотом, заполняя пустоты между ритмичным стрекотом насекомых. Он слушает, как мир продолжает жить, равнодушный к нему, как и всегда. Сатору вздыхает и поднимает голову к небу, когда особенно громкий раскат грома сотрясает облака, но едва он переводит взгляд обратно на дорожку впереди, как застывает на месте. Он клянется, что даже ветер стихает в этот момент, ровно настолько, сколько нужно Сатору, чтобы осознать увиденное. Кажется, будто весь мир замирает, любопытствуя, что будет дальше. Сугуру. Сугуру. Сатору просто смотрит, сердце бьется о ребра, а смысл существования вселенной вдруг сдирают, как толстую кожуру фрукта, сводя ее к одному профессору. Сугуру медленно приближается, засунув руки в карманы, с усталым, но наполненным надеждой взглядом. Сатору хочется фыркнуть, растоптать все, ради чего Сугуру сюда пришел, но он просто стоит, не в силах сделать ничего, кроме как смотреть. — Привет, — наконец говорит Сугуру, его голос тих, по сравнению с нарастающими раскатами неба. Сатору напрягает челюсть, делая безразличное выражение лица, и заставляет голос звучать отстраненно. — Что ты здесь делаешь? — Я хотел поговорить с тобой сегодня после занятий, но не увидел тебя. Пропускать нехорошо, знаешь ли, особенно в первый день. Сатору поправляет ремень сумки на плече, отводя взгляд на секунду. От него не ускользает попытка разрядить атмосферу, но улыбнуться он сейчас не смог бы даже под угрозой жизни. — Ну да. Думаю, ты догадываешься почему, профессор. — Я хочу поговорить с тобой обо всем. Сатору издает резкий, безрадостный смешок и запрокидывает голову к небу. Возможно, там все-таки есть облегчение, даже если звезды играют в прятки. — Вау. Это что-то новое. Он замечает, как губы Сугуру дергаются, будто тот ожидал такой реакции. Будто позволяет Сатору быть мелочным, резким и злым. Сатору зол. Он зол на Сугуру за то, что тот так старается сейчас, когда раньше, казалось, ему было все равно. Он зол из-за целой недели сомнений, из-за того, что задавался вопросом, сколько в сообщениях Сугуру правды. Он зол на то, как Сугуру выглядит: спокойный, собранный, несмотря на тени под глазами, и чертовски красивый, от этого ноет в груди. Он зол на себя за то, что все еще хочет его. — Я полностью разорвал все с Манами, — признается Сугуру, и это действительно застает Сатору врасплох. Он вспоминает, как часто видел их вместе в течение семестра, задаваясь вопросом, есть ли между ними что-то большее. Должен ли он чувствовать себя лучше, зная, что ее больше нет? — Есть только ты и я, клянусь. Давай поговорим. Сатору морщит нос и снова идет вперед, намереваясь просто пройти мимо и уйти домой. — Оставь это, Сугуру, я не в настроении... Сугуру ловит его за запястье, так же, как в тот раз, когда Сатору выбежал из его квартиры. Но сейчас Сатору не выдергивает руку. Напротив, он позволяет себе утонуть в ощущении легкого прикосновения Сугуру. Это пустяк, правда. Просто небольшое прикосновение, просто кожа к коже, просто рука на запястье, но это тянет его назад, как якорь, уходящий глубоко на дно океана, привязывая ко всему, что он считал потерянным, к болезненному, жалкому желанию. Его пугает, как отчаянно он хочет, чтобы это длилось вечно,и как хорошо чувствовать Сугуру снова, даже так. — Сатору. Пожалуйста. Когда Сатору, наконец, поворачивает голову и смотрит на него, он видит в затуманенных глазах Сугуру крушения, словно обломки кораблей, смываемые бурными водами. Отчаяние. Желание удержать Сатору рядом, заставить его выслушать, заставить простить. — Я никогда… я никогда не хотел тебя отпускать. Капелька воды находит дом на щеке Сатору, но он даже не замечает этого. Ему нужно несколько секунд, чтобы прочистить горло. — Ага. Но ты это сделал. Сугуру вздрагивает. Это должно было принести удовлетворение, как и неделю назад. Но больше не приносит. — Мне так жаль, Сатору. — Он отпускает запястье, давая ему выбор уйти. Но Сатору им не пользуется. — Мне правда жаль. — За что? За то, что использовал меня, чтобы затыкать дыры в своей пресной жизни? За то, что делал вид, будто не соглашался быть со мной? — Ты прав, ты заслуживаешь куда большего, и я хочу дать тебе это, Сатору. Пожалуйста, я… — Сугуру запускает обе руки в волосы, первые настоящие капли дождя начинают падать, разбиваясь о кожу и стекая, как пот, как слезы. — Я всегда хотел быть с тобой. Всегда хотел быть ближе, говорить больше, вести себя так же, как ты. Ты не представляешь, как я злюсь на себя за то, что не показывал тебе этого. Я не должен был отстраняться, и гораздо раньше должен был заметить, как это влияет на тебя. Мне жаль. Это было несправедливо. Он хочет меня так же, как и я хочу его. Он хочет меня. Но… — Ты не можешь просто сказать это и ожидать, что все наладится. Я ни разу не чувствовал себя нужным, когда мы были вместе. Ты не можешь просто изменить это. — Я знаю, Сатору. Знаю. — Ты ведешь себя так, будто я тоже не нервничал. — Его руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Последствия для моей жизни могут быть катастрофическими, но я все равно пиздец как старался. — Я просто… я до жути боялся. — Чего? Сугуру сглатывает, переминается с ноги на ногу, и на несколько секунд отводит взгляд. Кажется, будто ему не хватит целого мира, чтобы дышать. Слова застряли где-то глубоко. Дождь липнет к ресницам, стекает по щекам, но блеск в глазах невозможно спутать. Сатору почти уверен, что он тянет время, выдумывая оправдание, но Сугуру наконец говорит: — Я боялся потерять тебя так же, как потерял их. Дождь усиливается, покрывая асфальт пятнами, уличные фонари мерцают на мокром бетоне. Одежда и волосы Сатору моментально промокают, но ему все равно, когда Сугуру смотрит на него так, словно это его последний шанс. — Мои родители развелись вскоре после того, как я переехал в Токио учиться, и… они умерли вскоре после этого. Трудно объяснить почему, но я уверен, что это все было по моей вине. И развод, и… смерти. — Сатору хмурится, пытаясь вмешаться, но Сугуру продолжает. — У меня была сестра. Она тоже жила в Токио и очень быстро и тяжело заболела. Я старался сделать все, что мог, но она продержалась недолго. Перед тем как… умереть, она доверила мне двух своих дочерей. Она не хотела, чтобы они попали в систему и их разлучили. — Буря в глазах Сугуру сильнее любой земной грозы, и Сатору чувствует, как она уносит и его. — Их тоже больше нет. Однажды я ехал с ними в машине, и… Слова обрываются, но это те слова, которым не нужен конец. Неозвученные они звучат гораздо громче, чем вслух. Сатору смотрит в пустоту. Он не двигается. Он не дышит. Он не знает, что сказать. Он думал, что хочет получить объяснение поведению Сугуру, но теперь он в этом не уверен. — Эта татуировка, — продолжает Сугуру, его голос с трудом пробивается сквозь неподъемную тяжесть слов, — для них. Он указывает на голову черно-серого дракона на внутренней стороне предплечья, глаза которого сужены, а клыки оскалены. — Это я. А это… — он ведет указательным пальцем вниз, к пяти красным цветам, которые удерживает извивающееся тело дракона. Яркие лепестки, слишком живые на фоне серого зверя, Сатору сразу это замечает. Дракон обвивается вокруг них, прижимает к себе, укрывает. Ничто не может их коснуться, кроме непрерывного дождя, стекающего по руке Сугуру. — А это они. Я сделал эту татуировку не только чтобы почтить их, но и чтобы попытаться убедить себя, что в конечном счете я был тем, кто должен был защищать и заботиться… а не… не разрывать собственную семью на части. Если честно, это не сработало. Я до сих пор считаю, что все это — моя вина. — Я… — Сатору облизывает губы, слизывая дождевую воду. Что могло бы хоть немного улучшить ситуацию? Что могло бы хоть немного утешить Сугуру? — Мне так жаль. Сугуру запрокидывает голову, закрыв глаза, он весь промок, дождь льет все быстрее, стекая по челюсти, шее, мокрые пряди волос прилипают к коже. — Я думал… — Он тяжело сглатывает. — Думал, если позволю тебе приблизиться, ты тоже исчезнешь. Что я погублю тебя так же, как погубил все остальное, что когда-либо приближалось ко мне. — Сугуру… — Поэтому я отстранялся. Поэтому я боюсь сближаться с людьми. Я чувствую себя проклятием. Все, кто был мне по-настоящему дорог, исчезали. Сугуру медленно подходит к Сатору и берет его лицо в ладони. Сатору и так едва сдерживается, чтобы не податься навстречу этому прикосновению, но остатки сопротивления окончательно исчезают, когда Сугуру наклоняется и осыпает его щеки мягкими поцелуями, собирая капли дождя и тысячи невысказанных желаний. — Но я не могу просто стоять и смотреть, как ты уходишь. Ты мне очень нравишься, Сатору. Слишком сильно. Невозможно сказать, сколько проходит времени, но когда Сатору приходит в себя, они уже не целуются. Сугуру тянет их в сторону, к двойным дверям здания, укрытым под навесом. За пределами укрытия дождь с силой бьет по асфальту, но здесь, в этом маленьком, полутемном пространстве, слышно лишь их дыхание и далекие раскаты грома. Пальцы Сугуру слегка дрожат, пока он роется в сумке, которую Сатору раньше даже не замечал, с прядей его волос стекает вода, впитываясь в ткань одежды. — Я принес кое-что, чтобы ты увидел. Я хочу, чтобы ты понял, насколько я серьезен, когда говорю, что хочу быть с тобой. Сугуру достает стопку бумаг. Листы не совпадают ни по размеру, ни по форме, ни по цвету, ни по типу чернил, но Сатору сразу узнает почерк Сугуру, объединяющий их все. Такой же, как он помнит: аккуратный, но в своей манере слегка хаотичный. Он передает их Сатору и выжидающе смотрит, пока тот не начинает перебирать листы. — Если посмотришь на даты, увидишь, что я писал это с той ночи на фестивале. Сатору замирает. Он переворачивает стопку, чтобы рассмотреть даты, наспех выведенные в углах. 12 июня 3 июля 13 июня 2 августа 29 июня 7 июля 8 июля 16 июня Снова и снова. Та ночь на фестивале. Это было месяцы назад. Задолго до того, как они начали встречаться, до того, как Сатору смог уговорить Сугуру согласиться на отношения. Сердце Сатору сжимается, и легкие вслед за ним. На первой странице всего одно предложение. Короткое и простое, чернила слегка размазаны, будто Сугуру попытался стереть следы своих чувств сразу после того, как записал эти слова. «Я не знаю, что делать с тем, что он заставляет меня чувствовать». Сатору сглатывает, что-то горячее подступает к горлу. Он переворачивает страницу, пробегая взглядом по наспех исписанным абзацам. «Я говорил себе, что не буду ни в кого влюбляться. Но если бы и влюбился, то в кого-то вроде него. В этом есть смысл». Еще страница. «Есть что-то в том, как он произносит мое имя, будто оно принадлежит ему». Дальше в стопке одна поэзия. Настоящие стихи, местами неуклюжие, местами болезненно прекрасные. Обрывочные мысли, недописанные фразы, мимолетные наблюдения, слишком откровенные, чтобы быть предназначенными для чужих глаз. Сугуру хотел этого так давно. Сатору всегда это подозревал, но не думал, что до такой степени. Кажется, еще до того, как сам Сатору осознал свои чувства, у Сугуру в сердце уже было для него место. Сатору не может вспомнить, чтобы когда-либо терял дар речи. Его редко что-то по-настоящему удивляло и выбивало из колеи. Его жизнь всегда состояла из простой рутины и предсказуемых ожиданий, не имеющих оттенков. Но сейчас он не может произнести ни единого слова. Нет слов, которые стоили бы этого момента. Со стороны это показалось бы ему ужасно банальным. Он до сих пор помнит, как подшучивал над Утахимэ, когда та призналась, что написала для Шоко стих. Только теперь это про него. Для него. И это совсем другое. Это бесконечно больше, чем он когда-либо надеялся получить от кого-то, больше, чем, как ему кажется, он заслуживает. — Правда в том, что я не хочу, чтобы ты уходил, Сатору, — шепчет Сугуру. Если бы Сатору не слушал, он бы не расслышал этого за шумом дождя всего в нескольких шагах. — Я хочу, чтобы ты остался. Мне всегда казалось это глупым и недостижимым. Не думаю, что нормально чувствовать такое после столь короткого знакомства. Я не понимаю, что со мной происходит, но знаю: с тобой этот мир другой, и я не хочу, чтобы это когда-нибудь изменилось. Сугуру делает шаг вперед и снова берет его прохладные от дождя щеки в ладони. — Ты особенный. Я понял это в тот день, когда встретил тебя. Я говорю это не просто чтобы ты передумал. Я правда хочу быть с тобой. Глупо это или нет, Сатору ему верит. Это не оправдывает того, как с ним поступили, не стирает месяц, проведенный в погоне за чем-то недосягаемым, но сейчас Сугуру стоит перед ним совершенно открытый, таким Сатору его еще никогда не видел, и не думал даже, что Сугуру когда-нибудь позволит себе таким быть. В нем больше нет ни защиты, ни сдержанной дистанции. Только искренность, написанная чернилами, слегка размытыми дождем. Сугуру наклоняется, его дыхание касается губ Сатору. Это молчаливый вопрос, на который Сатору отвечает, едва подавшись ему навстречу. Плечи опускаются, его накрывает облегчение, будто ему дают воду после тысячелетней жажды. — Прости, — шепчет Сугуру между поцелуями, между сбивчивыми вдохами. — Мне так жаль. Я хочу дать тебе все, просто позволь. Пожалуйста. — Хорошо, — отвечает Сатору, сжимая в пальцах стихи, написанные о нем. —Хорошо.

—

Если завтра утром отец Сатору снова на него накричит, оно будет того стоить. Небольшая цена. Сатору едва заметно улыбается, сидя скрестив ноги на кровати Сугуру, и осторожно просматривает оставшиеся стихи, которые не успел увидеть несколько часов назад. В некоторых местах чернила размазаны, в других почерк наклонен и тороплив, будто слова писались слишком быстро и отчаянно, будто Сугуру не хотел давать им вырваться наружу, но не смог себя остановить. Где-то на краю сознания он отмечает звук душа в коридоре, тихое шипение воды, редкие глухие звуки труб, но все его внимание приковано к прекрасным словам, словно покрытым сладким сиропом. Ему стоило бы остановиться. Сложить листы, отложить их в сторону и сделать вид, что его руки не дрожат каждый раз, когда он берет новый. Он этого не делает. Вместо этого продолжает что-то искать, сам не зная, что именно. Что-то, что поможет ему позволить себе поверить. «Иногда я думаю о том, чтобы поцеловать его прямо посреди фразы, просто чтобы посмотреть, позволит ли он». Пугающе осознавать, что Сугуру думал так в то время, когда Сатору переживал, что тому не нравится проводить время вместе. Ему хотелось бы узнать все это раньше, хотя, наверное, эффект все равно одинаков. Под кожей все будто раскаляется, как магма, медленно текущая и грозящая сжечь его заживо. Никто никогда не делал для него ничего подобного. «Он заставляет меня хотеть того, что я не могу сдержать. Это похоже на привилегию, которой я не достоин». Сатору выдыхает, прижимая страницы к бедру. Все это о нем и только для него, и это слишком. Но все же, даже держа доказательства в руках, даже читая эти слова, он не может до конца поверить. Все, что Сугуру говорил ему под дождем, пока вода на его лице казалась слезами, снова и снова прокручивается у него в голове. Неудивительно, что он вел себя так после всего, что с ним сделала жизнь, даже не извинившись. Просто… Сугуру может хотеть его, но выбирает ли он его по-настоящему — совсем другой вопрос. Слава богу, Сатору прочитал ту дурацкую философскую книгу о любви и проклятиях, иначе он бы не понимал разницы. Сатору не замечает, как стихает вода и раздаются шаги в коридоре. Лишь когда Сугуру входит в комнату, он поднимает взгляд, и дыхание сразу сбивается от мимолетного вида подтянутого живота. Футболка тут же опускается, не дав толком рассмотреть, но этого достаточно, чтобы выбить его из равновесия. Взгляд Сугуру падает на листы у него на коленях. Черты лица смягчаются, но в них остается нерешительность, что-то между облегчением и страхом, будто он еще не уверен, означает ли присутствие Сатору что-то хорошее. Сатору прочищает горло, смещаясь. — Ты много пишешь. — Да… наверное, — Сугуру проводит полотенцем по волосам и оставляет его свободно лежать на плечах. В таком виде он невероятно красив, резкие, четкие черты лица и глаза, способные соперничать с самым хрупким божественным творением. — Ты это всерьез? — спрашивает Сатору, проводя пальцем по уголку листа. Сугуру осторожно садится рядом и прижимается лбом к его лбу. — Каждое слово, Сатору. Сатору закрывает глаза. Он хочет этого сильнее, чем когда-либо чего-либо хотел. Сильнее свободы, сильнее признания, сильнее всего, что ему когда-то давали, но что никогда по-настоящему не принадлежало ему. Он хочет этой безопасности рядом с Сугуру, как Луна тянется к Земле, навсегда связанная, неспособная противостоять притяжению. Но как ему забыть то чувство отчуждения? Проглотить осознание, что он никогда не был проблемой? Что Сугуру хотел его настолько, чтобы думать и писать о нем, но все равно боялся принять это? Сатору медленно вдыхает. — Мне правда жаль, что случилось с твоей семьей, Сугуру. Просто жаль, что ты не сказал мне раньше. Если бы я знал хотя бы часть этого… — он указывает на разбросанные вокруг листы, словно тонет в них, — было бы гораздо легче. Сугуру вздыхает и откидывается на руки. — Да. Я знаю. Сатору качает головой, раздраженный, но не до конца понимает, на что именно. Может, за то, что Сугуру все держал в себе. Может, на себя, за то, что не замечал раньше. Может, на мир, за то, что отнял так много у того, кто этого не заслуживал. — Я не знаю, как просто отпустить это. — Я и не жду, что ты сможешь, — Сугуру опускает взгляд. — Я знаю, что проебался, но теперь я готов. Я больше не буду тебя отталкивать. У тебя есть право злиться и сомневаться, но я прошу тебя, милый, доверься мне. Сердце Сатору взмывает вверх. Это глупо. Очень глупо, но это слово оседает в груди, принося что-то мягкое и наивное, о чем он раньше даже не подозревал. Милый. Он назвал меня милым. Это так просто, и все же от этого слова у Сатору кружится голова. Он видел, как пары говорят такое друг другу в фильмах, читал об этом в седжо-манге, но никогда не думал, что ему самому так это понравится. Он сжимает губы, пытаясь скрыть распускающееся внутри чувство, но по легкой улыбке Сугуру ясно, он заметил. Луч солнца среди затянувшейся бури. — Я… все еще хочу быть с тобой, — наконец говорит Сатору. — Правда хочу. — Тогда я потрачу столько времени, сколько потребуется, чтобы доказать тебе, что на этот раз я серьезен. По-настоящему, — Сугуру придвигается ближе и мягко целует его в лоб, затем в нос, затем в щеки. Пальцы Сатору сжимаются на простыне, глаза закрываются, дыхание сбивается. — Нам просто нужно договориться всегда и обо всем говорить друг другу. Оба. Ты должен говорить мне о своей семье так же, как я должен говорить тебе о своем прошлом и о том, что меня сдерживает. Хорошо? Его семья. Точно. Сатору думает о разговорах, которые велись без него, о приглушенных соглашениях между его родителями, о фамилии Миязава, звучащей из уст отца как нечто уже решенное. О кольце, которое однажды ему вручат. О сценарии жизни, написанном для роли, которую он никогда не хотел играть. Он боится все это признать. И вдруг этот момент с Сугуру кажется чем-то украденным, несколько непринадлежащих ему секунд, взятых у будущего взаймы. Сатору не может рассказать все Сугуру. Еще нет. Сказать — значит признать неизбежность, а он отказывается в это верить. Пока не найдет способ решить это, он оставит все при себе. Нет смысла рушить то хорошее, что есть сейчас. Поэтому он заставляет себя улыбнуться, спрятать тревогу глубоко в груди, под эйфорией от прикосновений Сугуру. — Да. Хорошо. После долгой паузы Сугуру выдыхает, тепло его дыхания касается губ Сатору. Его пальцы чуть подрагивают на щеке, затем он наклоняется ближе. Сатору едва успевает вдохнуть, как Сугуру снова его целует. Мягко и осторожно, словно оберегая их обещание. На этот раз Сатору думает, что, возможно, все действительно получится. Его руки вслепую находят шею Сугуру, пальцы запутываются во влажных прядях. Ему кажется, что он все еще чувствует вкус дождя на его губах, пусть это возможно лишь воображение. Но важнее тепло их дыхания, смешивающегося вместе, и то, как он тянется к поцелую, не желая отстраняться. Сатору не хочет, чтобы он когда-либо отстранялся. Он хочет, чтобы все это было только его, навсегда. Вес тела Сугуру смещается, мягко опрокидывая Сатору назад, матрас под ними прогибается, простыни прохладные по сравнению с разгоряченной кожей. Комната кажется теплее, меньше и безопаснее. Ему нравится тонуть в подушках Сугуру, быть окруженным его телом. Нравится знать, что здесь о нем позаботятся. Руки Сугуру скользят ниже, повторяя изгиб талии и линию ребер. Кончики пальцев останавливаются у края футболки. Прикосновение почти невесомое, но Сатору все равно вздрагивает, губы приоткрываются, из них вырывается тихий выдох. Сугуру глубже и медленнее целует его, словно наверстывая все то время, когда хотел этого, но не позволял себе. Сатору не может сдержать прерывистых вдохов, теряясь в ощущениях. Он должен спросить. — Ты думал об этом? — шепчет он между поцелуями, проводя пальцами по шее Сугуру к его груди. — Когда колебался прикоснуться ко мне… ты думал об этом? Сугуру тихо откликается у его губ, затем опускается ниже, к линии челюсти, под ухо, к шее. Сатору вздрагивает и обхватывает его затылок, притягивая ближе. Все тело отзывается на прикосновения. — Сугуру... Тот прижимается сильнее, горячие губы на изгибе его шеи. Футболка Сатору сбилась вверх, Сугуру медлит, находя каждую родинку, каждую линию. — Каждый раз, — шепчет он. Сатору срывается на напряженный выдох. Эти слова должны быть легкими, но они разламывают его изнутри. Все рушится, остается только тепло рук Сугуру, скользящих под тканью, как чернила по бумаге. Сугуру держит его так, словно хочет запечатлеть Сатору в памяти, как он когда-то написал на одном из тех бесчисленных листов бумаги. Никто… никогда… — Каждый раз, Сатору, — повторяет Сугуру. — Я все исправлю. Я дам тебе все, что у меня есть. Его дыхание касается ключиц Сатору, прежде чем он возвращается к губам. Все вокруг гудит, пронизанное статическим электричеством, живое настолько, что от этого горит кожа. И все же, посреди всего этого, он чувствует безопасность, которую может дать только Сугуру. Сатору никогда не хочет покидать это место. Никогда не хочет выходить за пределы этой комнаты, за пределы этого момента, где ничего, кроме них двоих, не существует. Здесь все пылает, но Сатору не хочет это тушить. Впервые он уверен, что Сугуру тоже не хочет.